Ради тебя

Он.       Боже, как долго длилось ожидание?       На кровати, утопая в мягких складках темного шелка, лежал он. Божественное создание, драгоценность, жемчужина… птичка, что наконец попала в клетку. Изящная, жаждущая свободы, но пойманная и навеки запертая в золотой клетке. Навсегда.

это может быть не твоя вина не так ли--? /-

должно быть это больно.-

/или/-

сТра-----.шнО?

может быть это заставит тебе увидеть что-то ------ ужас-.-.ное

что-то что навсегда изменит этот мир

и тебя

но

такова цена

ведь твое пение, птичка, слишком ценно

оно ɯǝʁvǝǹɔи? израненную душу

это -не- твоя вина

      Кроваво-красное ханьфу едва ли скрывает прекрасное тело, прячущееся под ним. Кажется, только пояс и сохраняет совершенно бессмысленную ныне чистоту, в то время как изящные ключицы, плечи, небольшие ступни, тонкие лодыжки и даже икры совершенно обнажены. Ло Бинхэ видел это дело сотни раз, успел изучить еще в темнице, а позже и в своих снах, но, видит Небо, он никогда не мог им насытиться.       Полуоткрытое кроваво-красное ханьфу, словно всполохи огня на бледной коже, обнажало изящные ключицы и тонкие лодыжки. Черные волосы рассыпались по постели, сплетаясь с узорами вышитой ткани, а длинные ресницы дрожали на фоне фарфоровой кожи.       Император затаил дыхание. Он не думал, что когда-нибудь это станет явью. О нет, думал, еще как думал, каждое утро, каждую ночь только об этом, только о нем.       Его учитель. Тот, кто когда-то оставил его одного в кромешной тьме. Жестокий, гордый, неприступный — и вот теперь лежит перед ним слабый, полусонный, неспособный даже осознать, кто его касается. Такой красивый… Он удивительно милый, когда такой хрупкий, не может понять, что с ним происходит.       Императорское сердце разрывалось от противоречивых мыслей. Голод, который невозможно насытить, кричал наброситься на лежащее перед ним бессознательное тело, стянуть с него ткань и кусать, трогать, лизать, использовать ради собственного удовлетворения, выжать все соки до последней капли. Тем временем почти взволнованный, детский восторг шептал не торопиться, сперва осмотреть как следует, действовать медленно и нежно, осторожно, исследуя каждый дюйм его учителя. Провести большим пальцем по тонким губам, погладить щеки, спуститься к шее и сжать, сжать, держать до тех пор пока дыхание не остановится навеки — Ох, шицзунь, — едва слышно произносит Бинхэ, склоняясь ниже. — Надеюсь, вы будете сегодня со мной ласковее, чем в прошлый раз.       Разумеется, Шэнь Цинцю, пьяный и отравленный, неспособный к рассуждению в данный момент, ничего не ответил, лишь издал какой-то жалкий, нуждающийся звук. Цзюньшан посчитал это очень милым и слабо усмехнулся, убрав лежащую на тонкой шее я так хочу вгрызться в ваше горло черную прядь волос за ухо. — А я уж очень… очень…       Что-то нехорошее сжимается в груди. — Очень хорошо о вас позабочусь.       Ло Бинхэ едва коснулся губами порозовевшей щеки. Всё же он решил действовать медленно, неспеша. В конце концов, учитель никуда от него не денется. Он его. И только его.       Прекрасные изумрудные глаза слегка приоткрылись, такие красивые, совсем не холодные и безжалостные, а милые, полные слез, затуманенные. — Бинхэ… — шепнул нежно, и снова отключился, даже не догадываясь, какую бурю вызвал в чужой душе.       Что-то неожиданно больно кольнуло где-то глубоко внутри.       Его учитель — милый, добрый, внимательный — принадлежал другому Бинхэ. Тому ничтожному, жалкому двойнику из иной вселенной, которого он ненавидел всеми фибрами своей извращенной, измученной души. несправедливо

несправедливо

почему он? Почему

он?

Я лучше, разве я не заслужил себе доброго шицзуня? Разве я не заслужил любви счастья, а не бесконечной ненависти?

это

не

справедливо

НО

      Но.       Но это в прошлом. Не так ли?

учитель здесь и никуда не денется

      У той фальшивки нет и единого шанса.       Вспомнив что-то важное, Ло Бинхэ обернулся. Его дочурка все еще стояла у двери. Несмотря на то, что вуаль цвета скорби продолжала закрывать ее лицо, девушка очевидно то ли нервничала, то ли была взволнована, так как дрожала столь сильно, будто в любой момент могла упасть в обморок. — Закрой дверь, — отдал холодный приказ император, и разумеется воля императора не может быть не исполнена.       Он позже разберется, как она умудрилась все провернуть. Как притащила его сюда.       Будет достаточно времени, всё выяснить. А сейчас следует насладиться подарком как следует.

***

      Горячие ладони скользили по стройному телу, с жадностью познавая каждый изгиб, каждую дрожь. Они то сжимали тонкий стан столь яросто, что оставляли синяки, то совсем нежно, почти невесомо касались талии, словно боясь разрушить хрупкую драгоценность. Император оседлал чужие бедра, не отводя ни на миг взгляда от покрасневшего прелестного личика учителя. Пылало оно не то стыдом, не то болью, не то каким-то запретным блаженством. И выглядело настолько чертовски очаровательного, что Бинхэ хотел его съесть. Или расцеловать. Или расцарапать. Или заключить в золотую клетку, чтобы любоваться вечно. Определиться так трудно…       Шэнь не произнес ни слова, но его сладкие, милые вздохи были бесподобны, звучали как самая чарующая мелодия из всех когда-либо существовавших. У Ло Бинхэ перехватило дыхание. Не в силах более сопротивляться тому огню, что рвал его изнутри, полудемон склонился и впился в приоткрытые губы учителя обжигающим поцелуем. Голод, неутолимый, животный, граничил с извращенным благоговением. Одна ладонь скользнула с в густые темные, как ночное небо, волосы Шэнь Цинцю, другая же легла на бедро, сжала его с удивительной силой.       Подавший вперед, Ло Бинхэ прижал изящное тело плотнее к себе, чувствуя, как вся сущность его дрожит от одного соприкосновения. Губы сомкнулись вновь, зубы чуть прикусили нижнюю губу.

О-ох, шицзунь так мило дернулся, очаровательно!

— Шицзунь, шицзунь, мой дорогой шицзунь, — прошептал он. — Вы не представляете, как долго этот достопочтенный ждал. Сколько ночей мечтал о том, чтобы вы были подо мной, в моей власти. Мой… подарок.       Провел цепочку коротких, трепетных поцелуев по мягкой линии подбородка. Пальцами в последний раз пригладили шелковистую прядь, прежде чем рука легла на шею, спустилась ниже и подцепила ворот алого ханьфу, обнажая все больше и больше этой невыносимой красоты. Ох, а какой же от него шел аромат… Сладкий, почти пьянящий. Принцесса воистину хорошо позаботилась о подарке. Нужно будет отплатить ей позже.       Он впился в шею, не удержавшись, оставив бордовый след на нежной коже.       Цзюньшан дрожал. Не от холода — от жара, что разгорался где-то в груди, между ребрами, там, где у людей должно быть сердце. Может, у него и было сердце когда-то. А ныне — только зияющая пустота. Может, оно было отдано ему. Тому, кто сейчас лежал перед ним, сладостной неживой куклой, украшенной для праздника, который никто не должен был праздновать.       Шэнь Цинцю.       Шифу.       Шицзунь.

шицзуньшицзуньшицзуньшицзунь

      Ты мой. Ты должен быть моим.

      Большим пальцем он провёл по губам — таким бледным, как лепестки белой камелии, касаясь их с благоговейной осторожностью. Губы дрогнули. Император прищурился, будто пытался запечатлеть их изгиб в памяти. — Вы действительно удивительно прекрасны, достопочтенный учитель, — ответом послужил лишь едва уловимый невнятный жалобный звук, и император едва слышно цокнул. — Тш, к чему столько волнения, дорогой мастер? Не тревожьтесь. Этот достопочтенный не собирается причинять вам боль. Совсем наоборот…       Его рука скользнула по телу, очерчивая грудную клетку, следуя за изгибами сквозь красную ткань и обводя пальцем сосок. Стянув ее, обнажив больше практически белоснежной кожи, мужчина склонил голову и коснулся его губами, провел по чувствительной горошине языком, заставляя несчастного бессмертного прогнуть спину. Император тихо выдохнул, обвивая его талию.       Оторвавшись от данного занятия, он качнул бедрами, прижимаясь твердым небесным столбом ближе к промежности Шэнь Цинцю, с силой потеревшись, и в этом прикосновении было столько желания, сколько цзюньшан не испытывал ни с одной своей женой или наложницей. От этого по спине пробежали мурашки, и император издал тихий низкий стон блаженства — в нем сплелись неутоленная жажда и извращенное восхищение. Развязав пояс, он медленно, почти торжественно сбросил с него последние покровы; голодному взору предстало тело — утонченное безмолвное воплощение красоты. Кровь прилила к прекрасному лицу, когда Бин-гэ заметил половой орган своего шицзуня, немного твердый. — Ох, учитель… — с нежной насмешкой шепнул. — Вы здесь даже красивее, чем мне представлялось. И… довольно скромны.       Раздался веселый смешок. — Ваш император будет поклоняться этому чудесному телу, не сомневайтесь. Я буду играть на нем, как на лучшем гуцине.       Пальцы — тонкие, почти женственные — скользнули по чужому возбуждению, медленно, ритуально, как если бы исполняли тайный танец. Он чувствовал, как оно дергается и пульсирует под его прикосновениями.       Тонкие длинные пальцы опустились еще ниже, скользнув по чужому возбуждению, ощущая, как оно дергается и пульсирует от прикосновений. — Посмотрите на себя, шицзунь. Даже в бессознательном состоянии вы откликаетесь. Ваше тело честнее ваших слов. Оно не лжет.       Он смотрел на него — распростёртого, оглушённого, податливого, как цветок в руках божества. В его собственных глазах горела тьма: благоговейная, священнодействующая, искалеченная желанием. Ло Бинхэ будет драть его так много и так часто, пока шицзунь не забудет ту жалкую подделку, пока не начнет принадлежать лишь ему.

Я отниму у мира тебя,

Я сотру твои воспоминания,

И вложу в твои губы, в твою душу и в твое сердце лишь моё имя.

      Губы скользнули по паху, нежными поцелуями пройдясь ниже, а затем… — Ах-х!       Сквозь полусон мастер издал сдавленный стон. Бинхэ же не собирался его щадить, совсем наоборот: он принялся с большим усердием вылизывать достоинство своего учителя, словно то был истинный деликатес. — Шицзунь такой вкусный~, — до того, как Шэнь Цинцю успел излиться в его рот, он отстранился, сжав пальцами основание. — Тц-тц-тц. Осторожнее, учитель! Мы ведь не хотим, чтобы вы так быстро лишились наслаждения?       Смахнув несколько хрустальных слез с чужих скул, Ло Бинхэ ласково поцеловал его в уголок губ умрите умрите еще раз сдохни тварь сдохни пожалуйста, хитро, довольно скалясь, скользя рукой ниже. Все-таки, следует растянуть многоуважаемого шифу как можно лучше перед тем, как поглотить полностью. — В конце концов… Вы в шаге от того, чтобы кончить, а этот достопочтенный даже не оголился… Разве это справедливо… — отчего-то внутри вспыхнула ярость, — …шицзунь?       Император улыбнулся во все клыки, прикрыв глаза. Его взгляд прилип к тонкой шее, к выступающему кадыку. Пальцы дрожали, болели от нестерпимого желания задушить его. — Но, не волнуйтесь. Этот сейчас же исправит столь вопиющую несправедливость. Ваш император заботится о вас, так почему бы вам не позаботиться о нем в ответ? М?

***

      С животным рыком первобытной страсти Его Величество вошел в податливое тело до основания одним безжалостным толчком. Тело Шэнь Цинцю оказалось удивительно гостеприимным, приняв внушительный размер Его Императорского Блистательнейшего Величия Государя и Объединителя Трёх Миров и Покорителя Всего Демонического и Всего Людского Царств Цзюньшана без каких-либо проблем.       По комнате разносилась симфония самых непристойнейших звуков — влажные, непристойные шлепки плоти о плоть, скрип кровати и, прежде всего, сладостные, прерывистые крики, стоны, вздохи, вырывающиеся из горла Шэнь Цинцю.       Ло Бинхэ с самого начала задал яростный, беспощадный темп; его бедра двигались вперед с неумолимой скоростью. Он был одержим, сведен с ума похотью и темным, извращенным желанием мести? секса? любви?. Он так долго мечтал об этом моменте, фантазировал о том, как возьмет своего жестокого учителя, как превратит его в жалкое, хныкающее, похотливое ничтожество. И теперь, наконец, появился шанс.       Император с силой сжал чужие бедра и притянул любовника ближе, натягивая его еще больше на свой пульсирующий небесный столб. Он чувствовал, как каждый сантиметр бархатного жара Шэнь Цинцю сжимается и трепещет вокруг него, словно пытаясь втянуть его глубже, удержать в этом райском удовольствии.       Он наклонился, коснувшись губами сперва красной от румянца щеки, затем такого же красного ушка. Облизнул, прикусил, вновь облизнул, поцеловал. — Вот до чего вы довели меня, учитель… — хриплым от страсти голосом рычал полудемон. — Как вы меня называли? Звереныш? Вот вы и воспитали настоящего зверя…       Его толчки становились все сильнее, все быстрее; неумолимая, беспощадная буря похоти стремилась уничтожить последние остатки сознания его драгоценнейшего мастера. Кровать под ними дрожала и скрипела, изголовье то и дело ударялось о стену при каждом яростном движении бедер. Шэнь Цинцю мог только цепляться за него, ничего не понимая, лишь царапая ногтями покрытую потом спину императора, выгибаясь и извиваясь под натиском ощущений. С его тонких губ срывались восторженные крики, череда бессвязных стонов, которые только разжигали похоть его «возлюбленного». Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Три?

блять, да к черту все

Он еще не насытился.       С коротким стоном жестким толчком полностью погрузившись в поразительно приятный жар чужого тела, он кончил в первый раз, залив нутро учителя своим горячим густым семенем. Мастер Шэнь, в свою очередь, кончил в… пятый? седьмой раз? Ах, оказывается у многоуважаемого шицзуня есть силы не только для того, чтобы избивать детей.

ты мой я тебя не отпущу

      Отдышавшись, Ло Бинхэ почти радостно улыбнулся, глядя на прекрасное лицо под собой. Он вышел из тела Шэнь Цинцю с томным вздохом, но только для того, чтобы резко перевернуть его, прижать к кровати и снова войти. — Не расслабляйтесь, учитель. Мы только начали.

***

      «Ох, я так чертовски устал… Это длилось сутки? или даже больше…»       Ло Бинхэ вышел из этой каморки в одном нижнем халате и к своему стыду вздрогнул от неожиданности, когда заметил, что высокая девушка с прикрывающей лицо вуалью все еще стоит у двери. Черт. Она простояла здесь все это время?..       Он трахался за стенкой от ребенка…       Впрочем.       Сейчас следует позаботиться о другом. Цзюньшан устало улыбнулся, пригладив свои растрепавшиеся темные волосы. — Моя дочь действительно преподнесла этому императору прекрасный подарок. И будет вознаграждена по-достоинству.       Стоящая перед ним дева задрожала еще заметнее, а затем согнулась вдвое. — Э-эта п-премного б-благ-годарна.       Голос у нее был такой неприятный: хриплый, дрожащий, тихий, взволнованный. Интересно, какая же у нее внешность?       Как только принцесса выпрямилась, Ло Бинхэ схватил ее платок и стянул, обнажив пред собой ее лик. Стоит сказать, что девчушка была безумно похожа на него самого: те же обсидиановые глаза с длинными ресницами, те же кудрявые волосы, практически те же красивые черты лица. Разве что какие-то чересчур мужественные и острые для девушки, и всё лицо ее было таким чертовски уставшим и измотанным, истощенным, испуганным. По лбу стекал пот, впалые щеки ее были алыми, как киноварь, а под широко раскрытыми глазами легли глубокие темные синяки. И все же, чувствовалось, что немного ухода — и она в миг станет очень даже симпатичной. — Этот император не привык оставаться в долгу, — с усмешкой сказал Ло Бинхэ.