Лидинцы!!! >:3

Единственное, что было примечательного в этом задристанном клубе, в котором воняли из-за плохого дешевого материала полы – это туалеты. В туалете можно было найти все: от поддельных документов до пробива адресов бизнес-конкурентов, а главное – хорошую наркоту. Своеобразный даркнет, но в реальности. На барной стойке обычно ничего примечательного. Только односолодовые виски и дешевые хмели наполняли полки. Еще реже сюда завозили неплохое вино и всякую бодягу. Правда, последняя крайне подозрительно пахла и часто ее использовали, чтобы подсыпать клофелин, цианид калия или спиды. На танцполе делать было нечего. Опаскудевшее техно разъедало уши, и наслаждаться такой дрисней можно было только упоровшись, накурившись или нажравшись. Крайне лучше танцевалось, когда все сразу. В середине и около диджейской стойки этого мегатанцпола не простинуться вообще. Все занято, все толкаются. Тесно. Люди, кучкуясь, яростно врезались друг в друга под охуевшие биты. Резкость выкручена будто на максимум, что аж тошнит от этих стробоскопов, которые пиздошили прямо в глаза. В помещении клуба удушливо. В нос забивается знакомый запах пота и кислятины. Ешки и соли нынче в моде. Максиму такие места не нравятся, но каждый раз, когда он хочет что-то утопить в себе, он возвращается к этому. К своему прошлому, к крайне нездоровому образу жизни. Он себя ненавидит ровно настолько, насколько не любит ходить по подобным заведениям. Он проталкивается между многочисленными телами, обмазываясь чужим потом. Слышит, как со свистом скользят его кроссовки по паркету. Или что это вообще за говно у него под подошвой? Он протискивается еще глубже, пока людей не становится меньше. Между красными кирпичами с облезлыми обоями – дверца, ведущая в толчок. Стинт поворачивает ручку и влетает в помещение, чуть ли не выламывая дверь, которая жалобно скрипнула. Казалось, в сортире на него подняли глаза все, кому не лень. Максим думает, что он настолько «ускорен» что может словить каждый неосторожно поднятый на него взгляд. Здесь очень много незнакомых подозрительных людей; но выплеснувшихся нейромедиаторов в нем так много, что сумасшедшая улыбка натянулась на лицо в доброжелательной маске. Все нервы оголены, как будто вылезли из под кожи. Максу кажется, что все тело это один сплошной нерв или оголенный провод. Он готов ебнуть кого-нибудь, кого-нибудь готов и трахнуть с совершенной непредвзятостью. Шабанов чувствует, как собственная капля пота стекает по виску к шее и впитывается в ткань футболки. Через открытую дверь пробиваются звуки техно трека, пока Макс присасывается к чьим-то губам. Проходит с секунды, а его въебывает моментально, потому что чужие губы на вкус, как дорогое сладкое шампанское – Периньон. И воняет от человека тоже приторно и отвратительно. Каннабис. Родной. Въебывает еще сильнее, когда прилетает удар откуда-то справа. Честно сказать, Максим вообще никак не ожидал ни удара, ни того, что эти губы принадлежат парню, а не какой-то сучке. Он хотел вроде поцеловать рядом стоявшую патлатую девку нифершу, но походу случайно промазал. Он видит ее испуганные глаза, когда его берут за горло и прижимают к холодной кафельной стене. Стинт немного бьется затылком, но замирает, медленно переведя взгляд на зачинщика мордобоя. Во рту смешиваются нотки травки и вкус собственной крови из расхуяченой нижней губы. Шабанов очень остро чувствует пальцы, которые частично перекрыли воздух, если в этом сыром подпольном толкане вообще есть хоть что-то похожее на кислород. — Какого хуя, мужик? — Коля вахуи смотрит прямо в широкие зрачки напротив, которые сравнимы с бездной. У Макса все плывет, и он неожиданно покрывается мурашками, когда смотрит в завораживающие серо-голубые глаза напротив, которые готовы его будто сожрать и поглотить. Видны вздувшиеся сосуды и чуть воспаленный белок, и пиздец какой узкий зрачок. Он смотрит вниз на крупные пальцы, что сжимают плотно утрамбованный косячок, от подожженного конца которого идет витиеватая струйка дыма. Стинт лишь хрипит и от удушья, и от этого приторного запаха. Он, нихуя не объясняя, бьет в ответ сжатым кулаком по смазливой роже оппонента. Девка вскрикнула, и Максим совершенно не помнит, что потом с ней было и куда она подевалась. Честно сказать, Шабанову абсолютно похуй, кто находится здесь. Между ними завязывается драка. Коля, утерев кровавый рот после влетевшего в его морду кулака, зажал во рту косяк. И так посмотрел на Макса, что у последнего завернулись все органы в один жирный блант. Они хватают друг друга за грудки. Из-за потерянного равновесия и скользкого пола Николай силой продавливает чужой спиной закрытую кабинку, выламывая дверь нахуй. Максима вбивают ногой в толчок, он неуклюже садится на него жопой, не чувствуя, наверное, ничего, кроме норадреналина, пока чужое колено выбивало из него дыхание и громкий пульс. Максу казалось, что чужой массивный берц пробил его насквозь через солнечное сплетение, и каждый ебаный вздох не вдыхался, не расправлял сжатую грудную клетку. Шабанов действительно подумал, что умрет из-за этого пирсованного эгоцентричного мудака, который похож минимум на пидора, максимум на эскортника для мужчин. Не, реально, кто надевается в такой душный клуб леопардовую шубу на черную сетку, которая не скрывала ничего? Это сексуально и омерзительно. И темные рваные джинсы клеш его пидорски выглядят. И это кольцо по середине губы пидорское, а цепочка от соска к соску точно для самых ебанутых педиковатых пидоров. Макс поцеловал его, потому что только так поступают с такими, как этот смазливый тип. Шабанов через силу вздыхает, откидывает чужую ногу и из последних сил, которые были в его теле, вжимает Колю в стенку, пиздоша вновь в челюсть. Раскуренная самокрутка падает, когда расжимаются окровавленные зубы. Он попадает по чужому еблу. Снова и снова. Кровь из Колиного носа испачкала его разъебанные костяшки, но Макс под аффектом теряет болевой порог. Даже не шипит, когда въебывает по чужой скуле очередной раз, и собственные пальцы не могут разогнуться. Он останавливается. Тяжело дышит. Нагибается и подбирает джойнт с грязного пола. Делает тягу. Похуй, где валялся стаффчик. Ребра ноют. Смотрит вместе со своим расшибленным ебальником в такой же Колин ебыч. Кровища растеклась бурыми кляксами по белоснежным стенам. Зеленоватое освещение делает контраст и чужое лицо, липкое, блестящее, как никогда привлекательно. Хоть и все еще пидорское. Не женское миловидное личико. И Максима эта тяга пугала. Металлическое кольцо в губе притягивает взгляд Макса, словно самый мощный магнит. Сосется Коля тоже пиздец как пидорски. Они лижутся. В промежутках Стинт курит и дает раскумарить Коле. Они не знают имен друг друга, не знают друг друга, как люди; но поцелуи и касания застывают под самой кожей, рассеиваются бешеными мурашками, а косяк дрейфует между их губами и пальцами. Черная сетка податливо растягивается всратыми ромбами. Макс трогает чужую кожу с напором, ощущая себя так, будто он сливается с этой отдельной микровселенной в одно целое. Коля горячо выдыхает ему в самые губы: — Я не знаю, кто ты, но я в полном ахуе. Макс ухмыляется, на самом деле не понимая ни слова. Кусает чужую нижнюю губу, неаккуратно примяв металлический циркуляр. Ему кажется, что с каждым касанием он погружается в этот процесс, в эти губы, в это неизведанное тело. Его заебало сидеть в офисе, думая о том, когда уже домой, пусть время тикает быстрее. Заебло чувствовать каждой клеточкой тела неполноценность и «я не на своем месте», когда он просыпался с девушкой и снова понимал, что никакого будущего с ней не видит. В нем каждый раз просыпалась огромная надежда. Но каждый раз после пьяного секса он понимал полную абсурдность, и надежда рушилась так громко, что закладывало уши. Макс устал обманывать себя, устал быть не на своем месте. Наркотики – единственный способ забыть, в каком мире он живет, и хоть на миг почувствовать себя счастливым. Они соприкасаются вновь в более медленном чувственном поцелуе. На языке растекся железистый привкус крови. Раны на губах щипало, но запущенный процесс было невозможно остановить. Максу жарко, когда его лапают за задницу сквозь плотную ткань джинс, крадутся рукой дальше по его спине. Не только он провоцирует слияние. Николай тихо стонет, обдавая ухо Стинта горячим дыханием. Хряща будто коснулось раскаленное железо, из-за чего до самых ног разбежалась стая мурашек. Макс шумно выдохнул, вжимаясь губами куда попало и до куда мог дотянуться. Коля поглаживает около лопаток, приподнимая футболку и оголяя чужую поясницу. Она длинная, мешковатая, но Коле нравится, и его все устраивает. Главное, чтобы не воняло и чтобы ощущения были классными. Больше его не интересовало ничего и нихуя. Они меняются местами. Теперь Макса вжимают в худую стену туалета. Коля лижет ему шею, жаркими поцелуями тычась куда-то в челюсть, в скулу. Максима трясет, когда растегивают его джинсы и опускаются перед ним на колени. Он запоминает каждую капельку пота на чужом лбу, каждый выбившийся волосок из кучерявой блонд прически, а их было до умопомрачения много. Запоминает движения чужого языка, губ, которые касаются плоти развратно. Ему невыносимо горячо из-за происходящих действий снизу и также невыносимо холодно, хотя в клубе еле можно нормально дышать. Он смотрит куда угодно, только не вниз, и Коля не так уж и хочет поймать его несколько испуганный, потерянный взгляд. Может быть, вот-вот он должен кончить, но не получалось, хотя каждый раз так казалось, поэтому Шабанов иногда раздосадовано шептал: «сука сука...». Чужие пальцы, влипшиеся ему вначале в ноги, затем слиплись с тазовыми косточками. Его щупают изнутри. Или ему кажется? Лида просачивается сквозь слой кожных покровов и растекается по грязно-голубым венам или это не реальность? Или это не реальность? Или это реальность... Макс даже не заметил, как с него были стянуты штаны вместе с нижним бельем и откинуты куда-то в пределах кабинки парашника. Им поебать, что мимо могут проходить другие люди, ведь они такие же жалкие обдолбанные свиньи в поисках наркоты, секса или поддельных документов, чтобы беспалевно съездить в Хургаду. Ромадову уже пиздец хочется. Он облизывает быстрым нервным движением губы, доставая из кармана презерватив и раскатывая его по длине. — Ты готов? — видит, что Макс вообще в его сторону не смотрит. — Эй, алло, готов говорю? — он нежно ебашит по щеке, эхо его голоса отлетает от стен и на них оборачивается пара странных ребят. Макс достаточно честно трясет головой в отрицательном жесте. — Тогда бери, — Коля вталкивает ему джойнт между губ. Пара затяжек, но расслабления пока что не чувствуется, а его уже грубо втемяшивают к стене вплотную, закидывая его ногу к себе на плечо. Еще пара затяжек, пока косяк окончательно не истлел в его руке, и голова не стала чугунной. Коля тычется мягкой головкой, пару раз соскользнув. Макса трясет, когда в него все же входят до упора, и он слышит над ухом очень блядовую фразочку: — Вау, влажненький. Максим чувствует, как уши горят, когда видит эту полуулыбку, которая ассоциировалось с истлевшим бычком. Они снова соприкасаются губами. Что-то ласковое и успокаивающее, но стены уходят в потолок. Шабанова гладят и лапают, и он отвечает также, сливаясь окончательно с чужим телом, с чужим, незнакомым внутренним миром. Секс – не более чем физический контакт, но со сломанным восприятием реальности он ощущается как взрыв сверхновой. Ощущается как что-то, что происходит не здесь, не в обоссаной параше ночного клуба. Его трахают, не жалея. Он упирается потными ладонями в стену, хватается соскальзывающими пальцами за верх кабинки, выгибаясь и чувствуя, как Коля выцеловывает ему все ребра. Как пересчитывает их, вминая металлический циркуляр в кожу, и кусает больно за шею. Ромадову нравилась эта отзывчивость и громкие стоны, когда он хватал за выпирающие тазовые косточки и насаживал до шлепков яиц о ягодицы. Максим смотрел на него так доверчиво и очаровательно, когда Коля его драл, как суку. В бледную кожу въелся запах травки и Колиного парфюма. Ромадов впитывает носом этот запах с чужой шеи, когда кончает. Языком лакает мягкую кожу и перед открытыми глазами Шабанова уползает из под ног пол, скручиваются в карусель стены, и он ноет, хнычет, то ли от приятных ощущений снизу, то ли от трипа. Его выгибает в пояснице, когда наступает сухой оргазм. Макс дрожит в чужих руках. Глаза его слезятся, и он задыхается, потому что Коля придушивает, на этот раз сильно, что аж кадык вминается в гортань. Он пытается вдохнуть нервно и судорожно, и беззвучно роняет слезы, потому что верит в то, что умрет, и потому что безумно стыдно и страшно смотреть во внимательные светлые глаза, и ужасно не хочется возвращаться в реальность. Это слезы боли, отчаяния и паранойи. Коля слизывает их по-садистски, ощущая на языке горечь. Колю с этого немного ведет. Макс знает, что умрет. Здесь и сейчас. Или потом, чуть позже. Может, он уже умер, и это его своеобразный ад. Он не знает; но мысли бьются о череп отчетливо и громко. Клокочет под ребрами омерзительный страх, скребущийся когтями болезненно. Его будто раздирает изнутри то ли рыданиями, то ли истерическим хохотом. Здесь они как будто одни. Отделены от всего мира. И Стинту не сложно показать свою боль и то, что чувствуется на языке горько-соленым тоже не стыдно. Они знакомы с Колей будто много лет. Только встретились они вот таким странным образом. Лида остается, помогает ему надеть штаны, потому что у Макса предательски руки дрожат и совсем не слушаются. Поглаживания по шее, по затылку приводят в чувства и вкрадчивые фразы над ухом: — Все в порядке. Ты со мной. Это обоссанный толкан ночного клуба. Ничего примечательного. — Чувак, все окей? Все свэг?... — Земля вызывает бро. Ты здесь? Я ж рядом, все хорошо... — звучит обрывисто, будто это и правда какие-то сигналы с космоса, которые Шабанов пытается распознать. Макса все еще потряхивает, но ему становится лучше. Коля присаживается около противоположной стены, скрестив ноги и закурив обычные Marlboro Red. — Почему плачешь? — локоть упирается в прорезь джинс на колене, а Николай задумчиво курит. — Я не знаю... — Макс утирает глаза руками с такой силой, что краснеет кожа. Он будто не может остановиться рыдать. Это так долго в нем копилось. Он сползает по стене и тоже садится рядом, подтянув к себе оба колена. Почти рядом. На противоположной стороне. — Ох ты, заговорил. Сигаретку? — у Коли в сердце одно сплошное сейчас дружелюбие, которое подогревают листья каннабиса сативы. — Да, да, давай... Раскуренное Marlboro плавает между их пальцами за место косяка. Во взгляде расплываются стены. Казалось, что даже голос его не слушается или ему не принадлежит. После затяжки на мгновение стало легче, но лучше или трезвее Макс себя не почувствовал. — Я не знаю, с чего начать диалог. Эм. Мне кажется, что... — он звучит и правда жалобно, смотрит воспаленной мутной синевой в суженные точки на серо-голубых дисках. Чужие глаза напоминают чем-то реально диски с детскими мультиками, оттого ощущение иррационального доверия упирается в глотку. Макс кусает себя за губу, прожигая невидимую точку взглядом. Он пытается улыбнуться, но эта улыбка такая вымученная и болезненная, что губы снова принимают форму прямой, чуть сжатой линии. — ...Что я не по девушкам. Вообще. И мне страшно. Страшно... — Страшно, что ты не нужен обществу? И что тебя никто никогда не примет и не полюбит? Ты страдаешь одиночеством? Да. \\∆\∆ Он приходит в сознание только на какой-то скамейке. Он грязный и потный. С бодуна. Вчерашнее сыпется сквозь пальцы пеплом и послевкусием хуевого бухла и хуевого секса на нетрезвую голову. Макс знал, что будет весело. И прекрасно осознавал, какое опустошение наступит потом. А оно было такое, что было невыносимо. Оно было нихуя не равнозначным тем крышесносным чувствам и ощущениям. Невыносимо даже думать и чувствовать, как собственные мысли заставляют пухнуть голову. Они словно были громоздкими и тяжелыми, а с другой стороны – их не было вовсе. Все рушилось, и тот диалог остался пьяным воспоминанием, которое осыпалось. Оно будто стало высушенным, как лист или цветок, как осенний гербарий. Разложилось на крохотные пазлы, которые нельзя было собрать в конкретную картину. Максим ненавидит себя ровно настолько, насколько не любит возвращаться к прошлому. Настолько же, насколько любит ночные клубы. Ведь там. Можно по-настоящему. Отжигать.