Лидинцы!!! >:3

Лида открывает слипшиеся веки. Перед его глазами изображение вначале плывет, а затем он отчетливо видит перед собой заляпанное в чем-то стекло его крио-камеры. Грудная клетка поднимается медленно и еле видимо. Сквозь бледную кожу виднеется силуэт ребер. Непонятно, сколько времени прошло с полета, но он сильно схуднул. Коля толкается языком меж губ в попытке облизнуть. Они слиплись, а во рту пусто, как у монашки ниже пояса. К сожалению, это значило лишь одно: у него обезвоживание. Тело будто высушено, и оно ощущается словно чужое. На его защитной костюме, вернее, на остатках от защитного костюма, появилась плесень. Она мерзкая, бледно-зеленого цвета. На секунду ему померещился запах тухлого мяса. Именно человеческого. Его внутренне передернуло. Такое было несколько раз, когда более слабые члены экипажа не переживали «быстрый» полет, скорость которого превышала скорость света. Открываешь потом крышку «холодильника» а там вонючий иссохший труп, покрытый этой гадкой заразой. Но сейчас это не так важно, ведь он жив... Скачок в гиперпространстве всегда характеризовался потерей памяти на то время, что члены экипажа находились в анабиозе в своих камерах охлаждения. Но обычно это не характеризовалось таким ужасным физическим самочувствием, такой головной болью, потому что гиперскачки никогда не превышают десяток световых лет. Что-то явно пошло не так. Другой вопрос: что именно пошло не так? Лида осознает весь ужас в полной мере, когда толкает бронированное стекло двери рукой без какой-либо надежды ее открыть, так как мышцы страшно отрафировались и вместо того, чтобы с шипением и паром отодвинуться, под его ладонью разошлись трещины. С раздражающим звуком трескающегося изношенного стекла Ромадов просто выбивает его из двери камеры и понимает, что его не держат собственные ноги. Он неуклюже спотыкается и валится на пол, чувствуя странную вонь. Ботинки, отражая гравитацию, притягивают его к полу. Он удивлен, что хоть что-то от его костюма работает, учитывая, что все выглядит неисправно и, скорее всего, нуждается в починке; ведь прежде чем подойти к «холодильникам» Коля замечает, что все стены корабля и потолки покрыты толстым слоем дряни космического происхождения, которую он видит впервые. Он точно не знает, что это. Не уверен, что такое есть в Инструкции или было в учебниках. Он опирается о борт «холодильника» ослабевшими руками и щурит глаза, все еще пытаясь разглядеть, что случилось с его товарищами. Коля хочет заранее приготовиться к тому, что увидит наихудшее развитие событий. К тому, что там будут трупы с синими пятнами и следами кристаллизации от длительной заморозки, а главное – в пушистой плесени. К тому, что у его товарищей, с которыми он провел большую часть полетов, не будет прощупываться пульс, у них будут разъедены глазницы бактериями и, возможно, другие органы. Хрупкие, промерзшие насквозь волосы, темно-синие вены с черной застывшей кровью, потому что даже защитные костюмы не помогали от продолжительного действия камеры, особенно после смерти человека. Николай не боялся потерять их снова, но одного из своих коллег видеть живым хотел. Желал так сильно, что выждал пару секунд, сжав кулаки и попытавшись привести разум в чувство, чтобы хотя бы стены не скручивались в невнятные пятна. Пара секунд, чтобы набраться сил и вдохнуть поглубже... Он пробивает некогда крепкое стекло передней части камеры кулаком, облаченным в защитную перчатку. Снова ужасный треск и звук падающих мелких осколков. А главное – пустота. Никого не было. Он коснулся костяшками самого дна камеры и не нащупал там даже костей. Ромадов проверяет остальные камеры в надежде найти товарищей, но ничего и никого там не обнаруживает. Он только смог найти браслет младшего помощника, без которого тот никогда не ходил. Удивительно, что при всей разрухе браслет идеально сохранился, так, будто его аккуратно сняли с запястья, снова застегнули и положили обратно. — Коля... Он не успевает толком ничего сказать, как Шабанов врезается в него, крепко сжимая в объятиях. Лида чувствует чужое тепло, которое не может остановить даже защитный костюм, и чувствует радость в груди, хоть и притупленную из-за плохого самочувствия. Этот член экипажа был единственным, кого Лида мог спокойно позвать по имени, а не по прозвищу. Им вообще имена друг друга знать запрещено, но, кажется, на этой сломанной холодной груде металла они совершенно одни. Николай даже не понял, откуда Максим появился, но он был так ошарашен, что это показалось неважным. Главное, что тот, кого капитан так желал видеть, жив и сейчас прижимается к нему чертовски крепко. — Где мы? — голос Ромадова звучит хрипло и устало. Ему вообще показалось, что разговаривать он толком разучился за то время, что лежал как овощ в «холодильнике». Он все еще плохо соображает. Голос не слушается его действительно так, будто он не говорил очень-очень длинный промежуток времени. — Иди за мной. Макс без лишних объяснений ведет его через небольшой коридорчик. Они проходят через сломанную железную дверь в комнату управления. Раньше сюда можно было пройти только с помощью лицевого контроля, но датчики, висевшие около двери, утратили свои функции. Сломались. Тут на удивление почище. За лобовым стеклом простирается космическое пространство: некоторые обломки из металла плывут почти неподвижно. Вдалеке виднеются скопления звезд и одиноких, более громоздких по размеру планет, что бесцельно висят в черной пустоте. Над ними, словно прожектор, повернутый прямо на Макса и Колю, разрослась Яргой галактика. Значит, они близко к новой системе. Ее спиралеобразные рукава рассеивались системами звезд. Украшенные пылевыми туманностями, они переливались от непередаваемого голубого до фиолетового. Где-то виднелись грозди одиноких атомов, рассеянных в черном безликом пространстве чуть поодаль от дисков Галактики. В любом случае, Коля никогда такой системы не видел. Она не была похожа ни на одну более-менее знакомую. Эта картина за лобовым стеклом звездолета, если честно, вселила жуткое предчувствие. — По приказу шефа мы должны были долететь во-от сюда-а... — тянет Шабанов, открывая проекцию карты. — Чтобы зачистить ближайшие территории от Ангелов, — продолжает он. Стинт нажимает на выпуклый, слегка загрязненный цилиндр, и тот считывает его отпечатки пальцев. 4D карта заполнила космическими телами-проекциями всю кабину управления. — Но мы оказались здесь, — он уменьшает проекцию до галактик и тыкает пальцем в самую дальнюю. — по какой-то не ясной причине. — Сколько лететь обратно? — 30 000 световых лет, капитан. Но нам даже до ближайшей «мирной» заправки не хватит энергии двигателя. Он полностью разряжен. — И кто это сделал? — Коля от шока аж присаживается в кресло. Под его весом оно жалобно скрипнуло и под опустилось вниз. Старовато, видимо, стало. — Откуда я знаю? — отвечает вопросом на вопрос Стинт не менее напряжено. — Ты? Если честно, Лиду не хило так начало потрясывать. Из-за стресса, страха и длительного обезвоживания он вообще еле мог ходить, а сейчас буквально осознает всю жесть произошедшего. Мыслить пессимистично, к сожалению, был его, как капитана, единственный недостаток. Стинту было знакомо это выражение лица, и он долго всматривается в него, прежде чем ответить: — Поверить не могу, что ты такого мнения обо мне, — он неверяще смотрит на бледного товарища. — А кто еще мог? — Коля кривит губы, в явном желании не продолжать этот спор, переходящий в ссору. — Когда это мы перешли на ты? — Коля нарочно так подло язвит. Они оба в стрессе. Не рационально продолжать распри и срываться друг на друге, хоть узнать правду хотелось. Шабанов сжал губы, снова заглянув в светлые глаза напротив, которые заплыли и несколько помутнели. Капитан напряжен и сильно нервничает. Наверное, если бы у него было состояние получше, он бы наматывал круги по всей каюте, не сильно акцентируя внимание на жестикуляции, но говоря с такой интонацией, что всем бы срочно захотелось капитулировать в открытый космос. Стинт скучал по прежней обстановке на «Малышке». — Ладно, прости, Макс, я просто устал. Хочу есть, пить и спать, — Коля сдается, ссутулившись в кресле. Желудок медленно, но верно сейчас начнет поедать сам себя. Живот скрутило. — Хорошо, давай я покажу уцелевшую каюту и накормлю вас. Капитан. Кэп? Лида падает в обморок. И мир вокруг превращается в одно сплошное черное пятно. Будто мертвый космос, оно заполняет собой все пространство. ∆// Он открывает глаза уже в каюте. Стинт отпаивает его какой-то жижей, похожей на крем-суп, и Коле действительно становится получше. Он замечает, что они находятся именно в его капитанской каюте. Ее можно было отличить по большому окну, где разверзлась панорама космического пространства. В целом она была гораздо больше, чем остальные комнаты его коллег. Все космонавты равны, но некоторые космонавты равнее других. Из-за внезапно наступившей сытости, а за ней и слабости, Коля, не сдержавшись обыденного устава, раскинулся на белоснежной кровати кинг-сайз. Веки отяжелели сами, но чтобы окончательно не заснуть, Коля только прикрывает глаза. К тому же Макс снял с него защитный костюм, пока тот был без сознания, и тяга заснуть здоровым человеческим сном была невообразимой. Лида честно держался, как мог. Стинту идет черный. Его худой силуэт в костюме стоял посередине развернувшегося вида в прямоугольном широком окне. Иногда Ромадов задумывается о том, почему именно его все выбрали капитаном. Понятное дело, что такие мысли возникали далеко не только из-за красивой фигуры Шабанова. — Че стоишь? Ложись ко мне, — мямлит Коля, не в силах даже пошевелить большим пальцем правой ноги. Все же нахождение в крио-камере хорошенько дало по здоровью. — Я взял у вас кровь на анализ, — резко начал Макс. Капитан не подал виду, что несколько опешил с таких внезапных заявлений. — И что? — Вирус. У вас и у меня антитела, — он тяжело вздыхает прежде, чем продолжить фразу. — У остальных, похоже, противодействия вирусу не было. Видимо, занесли с Колонии 3, с которой отправлялись. — Пиздец, — Коля аж смеется истерично. — И что нам делать дальше? Как вернуться? — Я думаю над этим, капитан. Коммуникатор, естественно, не работает. Связаться со Штабом не получиться. Никакие порталы у нас не работают. Ничего не работает, кроме карты. Не удивительно. Мы ехали сюда тысячи световых лет. — Если не ты напутал в координатах, то кто?... — Коля положил руку себе на лоб, прикрыв таким образом глаза и часть лба. — Я вспомнил, что за пультом в тот раз был Саня. — Сука, еще хоть раз я позволю черным управлять кораблем! — Ромадов ударил поверхность накрытого одеялом матраса. — И еще хоть раз я буду выполнять приказы Братишкина! — Насчет Сани было очень по-расистски, капитан. Например, итальянку Минето Вротоберуччи вы хвалили. — Догадайся почему, — хмыкает Коля. — Все же он был молод. Кто же знал, что он отправит нас сюда? — Не хочу продолжать этот диалог. — «ведь ты в тот раз был с ним рядом» осталось неозвученным. Они замолчали. Тишина между ними ощущается, как расстояние между далекими звездами. Впервые некомфортное. — Господи, и что нам делать? Ну серьезно. Макс, ответь, — первым молчание решает нарушить Лида. Стинт прекратил любоваться видом галактики и аккуратно присел на край кровати, где развалился Коля. Видимо, он тоже знатно схуднул, ведь матрас почти не прогнулся под его весом. — Это я вас должен спрашивать. Если бы я был главнокомандующим, то... Предложил бы ничего не делать, кроме того, как съесть последние гнилые запасы и умереть от диареи, — любезно предлагает правая рука. — Супер. А если серьезно? Максим сжимает его руку в своей. Тихим голосом говорит: — Не переживай. Все будет хорошо. Относительно нормальная еда у нас есть. Некоторые запасы воды, я уверен, можно откопать где-то в заднике. — Ты реально предлагаешь весело провести наши последние минуты вместе? — Ромадов переводит на него слегка удивленный взгляд, типа «че за романтика?». — К сожалению, выбора нет. Мы ведь не виноваты в этой ситуации. Лида с детства мечтал о космосе. Он до сих пор не считает звание капитана своей заслугой. С самого начала он был готов хоть уборщиком быть, только дайте ему полететь, пожалуйста, туда, где мерцают так близко горячие звезды и разверзается бездной межгалактическое пространство. А сейчас... Не то чтобы он жалеет, потому что сейчас хотя бы с Максом они близки как никогда. Потому что сейчас хотя бы можно поговорить нормально, чего им не удавалось ранее из-за других людей на корабле и каждодневных обязанностей и наблюдения. На самом деле за недавнюю оброненную неосторожно фразу Николаю искренне жаль. — Макс? — Да, капитан. — Давай без этого слова «капитан». Только не сейчас. Да, он не извинился напрямую, но уверен, что его помощник почувствовал его сожаление. В каждом произнесенном звуке, в каждом слове. Макс до одури близко. Настолько, что Ромадов видит каждую трещинку на его пока что сухих губах, может пересчитать каждую ресницу и неровность поверхности кожи. В Колиных глазах замелькали отблесками мириады звезд, когда он видит в глазах напротив свой маленький полупрозрачный силуэт. Там, где нет ограничивающих стен между ними все возможно. — Хорошо. Коль. Наконец-то матрас хотя бы чуть-чуть прогибается, когда они соприкасаются бледными бедрами. Макс сверху. Снимает защитный костюм, оголяя себя полностью. Сейчас они без формальностей, потому что так друг с другом вести себя подчиненному и его командиру не следовало бы. Сейчас же они друг другу никто и гораздо больше, чем выданные им начальством роли. Коля замечает, что Шабанов, также как и он, потерял вес, и пересчитывает своими пальцами каждое его ребро, каждую сине-голубую венку под почти прозрачной кожей. Макса он готов принять любым, даже если он готов расколоться в его руках, как дорогой фарфор. С самого первого задания, с самой первой команды Коля понял одно – космос поглощает. И сейчас он понимает эту фразу лучше всего. Корабль парил в невесомости. Поврежденный и разбитый, чем-то зараженный. Его оплетали неизведанного происхождения сети, тянущихся от других планет. Рядом висели некоторые обломки. Часть космосудна будто выедена и сожрана. В бочине зияла дыра, похожая на рваную рану. Ее края оскалились торчащими проводами и острыми кусками от литных металлических пластин. Эта композиция еле заметно двигалась в абсолютной тишине. Вакуум. Безупречная шумоизоляция. Для звездного океана космический корабль – просто очередная игрушка, которая надоела. Лишь вопрос времени, когда эта груда сверхпрочного металла, бора и двигателей, способных выдержать сверхсветовую скорость, окончательно раствориться. Когда его поглотит черная дыра, сотрет взрыв сверхновой или прожжет гамма-излучением пульсар. Лишь вопрос времени, когда их разложит на кварки и заставит слиться с этим бесконечно вечным. Неизвестно, когда наступит смерть для них, как для разумных существ, но она неизбежно придет. Нагрянет болью и агонией. Это будут буквально их последние ощущения. Коля жалеет, что думает об этом, когда Макс, такой живой и будто безмятежный с ним рядом, разделяет последние часы, а может и дни их жизни на двоих. Жизни ровно до того, как они, скорее всего, неудачно влетят в новую галактику, столкнувшись с блазарами, горящими звездами и такими голодными коллапсарами. Жизни ровно до того момента, пока Макс не обнажит свою настоящую личину. — Макс, что с тобой? — каждое слово давалось с трудом. Даже глотать слюну Коля не мог, будто горло онемело в болючей судороге. Какой вирус? Если они подхватили его из Колонии 3, то они не могли умереть. Весь экипаж заставляли прививаться. Глаза Стинта полностью почернели. Эта чернота заполнила даже белок и радужку, поглотив даже блики, будто вместо глаз образовались черные дыры. Почему от этого вируса не осталось трупов или хотя бы костей? — Прости, Коль. Ты сделал свой выбор, когда пошел на это, — голос звучал так тихо, как шорох листьев на Земле. Этот голос не Макса. Точно не его. Он вызывал лишь страх. Настоящий страх. Не тот, который походил больше на волнение или тревогу. Он тяжелый, мрачный и вместе с голосом крадется в мозг разрушающими нейроны импульсами. Показался ли ему вначале запах гниющего человеческого мяса? Откуда он исходил? От кого? — К-какое? — во рту резко встал неприятный привкус, а все слова будто иссохли. Почему, почему, почему?... Глупые вопросы. Губы Шабанова прекращают шевелиться, а голос все продолжает говорить, растекаясь по венам вместо застывшей крови. Он неотрывно прожигает чужое лицо нечеловеческим взглядом. Лида точно знает, что он смотрит в его суженные зрачки. Отвернуться и увернуться от этих глаз просто невозможно. Также как и от космоса. Каюту топит в ярком свете. Становится невыносимо жарко и больно, будто тело окутало бушующее пламя. Он не может поверить, что все это время жил бок о бок с... Не может поверить, что это не Макс, когда существо расправляет большие белые крылья, раскурочивая лопатки. Снимая тело, как шкуру или костюм. Словно этот мусор никогда настоящему Максу не принадлежал. Перед глазами мелькают события прошлого: где они знакомятся с ним, как работают вместе, как плачут и обнимаются, когда их самые первые товарищи почти все погибают в зачистке диких пришельцев на Колонии 6; как они остаются живы снова и снова. Когда умерла ассистентка Нина, Коля предложил Максу выпить. Успокаивал его несколько часов, давая ему выплакаться и жаться к своему плечу. И Лида сейчас не может поверить, что это, видимо, была ложь. Помнит, что на борту какое-то время были проблемы с отоплением, и Стинт ложился спать с ним рядом, чтобы капитан не мерз. Весь экипаж тогда шутил, что они сладкая парочка. Эти вроде как теплые воспоминания бьют сейчас так больно, что казалось, будто это не ангел разрывает ему грудную клетку, а эта болезненная до криков неправда. Коле хочется прямо сейчас отрубится и больше никогда не видеть родного и такого чужого лица, которое существо зачем-то оставило, оголив себя полностью. Коля видит свои торчащие ребра и чужую улыбку напротив. Это скорее полуулыбка. Такая, какая у Макса была. Он не может разглядеть, как выглядит нечто, лишь периферическим зрением ловит силуэты многочисленных человеческих рук, упирающиеся в стены каюты и в потолок. Ослепительный свет ослепляет его глаза окончательно. Яркие пятна перед глазами среди темной виньетки, будто он сейчас с закрытыми веками. Коля всегда был рад компании Шабанова, потому что тот на всем корабле был единственным, кто мог вывозить плохое капитанское настроение. Ромадов помнит, как они крепко обнимались наедине от всей команды, когда получилось удачно зачистить территорию новой планеты для колонизации. Он тогда чуть Макса не потерял. Так переживал, что когда его увидел еле живого, но целого и невредимого, обматерил на чем свет стоит. Они тогда долго держали друг друга в объятиях. Да. Коля до сих пор может четко воспроизвести в памяти уставший хриплый голос Стинта, который по буквам очень тихо и еле слышимо сказал ему свое имя. После этого они иногда стали разговаривать друг с другом без формальностей, на ты. Там, где их интимные разговоры никто не мог услышать. А сейчас не обидно, просто очень горько. Очень больно. Стинт всегда был выше него. По крайней мере, Коля так думал всегда. Лучше во всем. И когда была перетасовка и выборы нового капитана, Макс уступил. Сказал, что так будет намного лучше. Зачем он это сказал? Коля не может понять ни единый его поступок в данный момент, хотя раньше казалось, что они друг друга понимали очень хорошо. — Твои воспоминания мне нравятся. И ты тоже мне нравишься. Хочу, чтобы мы узнали друг друга поближе, — Коля слышит это сквозь белый шум в ушах. Слово отдавалось покалывающей вибрацией в каждой клеточке тела, а последние слова прозвучали, как сильные помехи на рации. Он не мог ответить. Не знал, нужно ли вообще что-то отвечать. — Извини, если я тебя обидел, но ты должен понимать, что ты всего лишь гость здесь. Как и все твои товарищи земляне. Но я могу сделать тебя не просто гостем. Слезы обжигают висок. Ромадов плачет не из-за вскрывшегося предательства и не из-за неуверенности в собственных воспоминаниях, и вовсе не из-за адской боли, а из-за того, что все еще считает того, кто с ним разговаривает, человеком. Все еще своим родным Максом. — Космос поглощает. Коля никогда не вставал из крио-камеры. Никогда Макса после катастрофы не видел и не обнимал, не пересчитывал на бледной коже ребра и сети голубых вен. Это было не по-настоящему. А то, что было по-настоящему, происходит здесь и сейчас. Космос поглощает. Его тоже поглотил и изменил.