Разница в методах

      Звонить Лу всё же придётся. Бросить вскользь об обыске. О допросе. Умолчать о методах ведения этого самого допроса. Лу начнёт переживать, а это лишнее. Ненужное сейчас. Неважное.       Его отпустили, так? И Йонас даже был в состоянии идти прямо. Не сгибаться от боли в рёбрах. Всего лишь закинуться обезболивающим — и ехать к Ирме.       Сумка. Ебучая сумка с ебучим смайликом. Сумка Ирмы.       Таблетки помогали абстрагироваться от физических неудобств. Но морально… Ему не раз приходилось драться. Во взрослой жизни — реже, в интернате — чаще. Почему-то многие считали, что хилеры безобидные слабаки, не дающие сдачи. Йонасу приходилось доказывать обратное.       Иногда доказывали ему. Но всегда это было честной дракой. Никогда — ублюдским избиением. До допроса. До Жонсьера.       Лучше бы ему приковали руки. Сидеть смирно после каждого удара. Сжимать кулаки. Впиваться аккуратно подстриженными ногтями — врач, надо соответствовать — в кожу. Ударить в ответ нельзя.       Вообще-то Йонас против насилия. Но Жонсьер заставлял его пересмотреть приоритеты. Пожалуй, в отношении этой церковной суки насилие использовать можно. Встретиться бы им в другой ситуации… На других условиях…       — Чему усмехаешься?       Вопрос Лу стёр улыбку. Поводов для радости нет. И трясёт после блокатора — не упасть бы.       — Да так. Забей.       Йонас хочет рассказать, правда. Эгоистично ткнуть подругу носом в дерьмо под названием «будни Инквизиции». Пусть полюбуется, на кого работает. Кого, блядь, защищает.       Она говорила про Жонсьера. Правая рука приора, бла-бла-бла. Редкостный мудак, бла-бла-бла. Настоящий профессионал, бла-бла-бла.       Профессионально бьёт, не оставляя синяков. Йонас хочет рассказать ей, правда. Но молчит.       Они в одной лодке. В одной идущей на дно лодке. Потому что сумка — не случайность. Не «я не знала, меня попросили». Ирма и Тома. Правильная, мягкая, всегда поддерживающая Ирма. Спокойный, рассудительный, похожий на эдакого доброго медведя Тома.       А он ничего не заметил. Блядство.       Обещание Лу прикрыть им — опять — задницы дорогого стоит. Йонас благодарит подругу. Йонас отказывается от пары дней отдыха. Йонас едет домой и прибирается. Особенно тщательно прибирается. Брызгает чистящим средством на все поверхности и трёт, пока глаза не начинают слезиться от паров десятка химических элементов. Это не помогает.       Йонас вспоминает, как смотрел на него Жонсьер перед первым ударом. Встреться они при других обстоятельствах…       Ему нравятся девушки и похожие на девушек парни. Яркие, разодетые так, что пристойнее было бы раздеться, с накрашенными губами и подведёнными глазами. Ему нравится быть сверху. Ему нравится брать этих термитовских девчонок и мальчишек — доступных, отвязных, ничего от него не ожидающих бабочек-однодневок и одноночек.       Жонсьеру он бы дал. Блядство.       Никаких других обстоятельств не будет. На инквизиторскую форму у него не встанет. На человека, считающего насилие отличным способом решения проблем, тоже не встанет. И есть Лу. Столько лет рядом есть Лу. Но не в том качестве, о котором он мечтает.       Йонас следует совету подруги. Ни с кем не общается, никуда не выходит. Не отсвечивает. Дом — работа — учёба — работа — дом. Синяки под глазами прятать всё труднее. Настоящий кофе бодрит не сильнее суррогатной хуйни. Пациенты сливаются в лишённую лиц и имён толпу, как он ни пытается удержать в памяти каждого.       В пациентах Йонас оставляет частички пси. В презервативах, использующихся со случайными партнёрами, оставляет сперму. Растрачивает себя, не жалея.       Правильно, Лу. Иди к Кею. У него уже не осталось ничего, чем можно поделиться.       А потом Лу позвонила. Выдернула из беспокойного поверхностного сна. Мозг отказывается соображать, слова летят мимо уха. Но надо. Надо. Она сказала, что к штатному хилеру обращаться нельзя.       — Со мной всё хорошо. Но… я бы не обратилась, если бы был другой вариант. Он истекает кровью. Пулевое…       — Перевяжи рану. Прижми. — Чёткие указания, а руки уже хватают и натягивают штаны. — Главное, не допустить смертельной кровопотери. Пулю я вытащу.       Йонас думает, что подстрелили Мартена. Несётся так быстро, как только может. В конце концов, Лу нужна эта работа. И спасти самого Приора — ну круто, чё. Возможно, тот смилуется над Ирмой, когда — если, блядь, если — поймает. Не виселица, а рудники. Милосердие Церкви не знает границ.       Йонас думает, что подстрелили Мартена. Но на окровавленных простынях лежал Жонсьер. Трижды блядство.       — В сторону, Лу. Нет, повязку не убирай. Сначала проверю с помощью пси.       Разумеется, это Бэр. Расплывающийся перед глазами Бэр. Двоящийся и троящийся Бэр. Кого ещё Рид могла притащить? Правильно, никого. Он сам сказал ей, что нельзя.       Марк думает, что сейчас самое подходящее время для мести. Даже делать ничего не придётся. Нужно всего лишь делать недостаточно. Пуля справится сама.       Хилер не тратит время зря. Жар Марк чувствует почти сразу. Хорошо. Потому что его уже начинал колотить озноб. Вскоре Рид прижимала тряпки к двум ранам. К двум людям.       Бэр его вытаскивал. Действительно вытаскивал. И не морщился. А ведь вряд ли ему достался такой же укол обезболивающего.       Интересно, всё ли у него зажило?       Дышать стало легче.       — Дайте платок, Рид.       Девушка пошарила в карманах, протянула условно чистую ткань.       — Да не мне.       Приподняться сил нет, но закатить глаза он в состоянии. Рид виновато обернулась к приятелю.       Кровавые слёзы псиоников. Каждый раз это зрелище било под дых. Защитники человечества, святые с древних икон, волшебники из наивных доштормовых сказок… Низведены до уровня поломок в геноме. Мутантов. Отбросов. Всё, что он делает, — и для них тоже.       — Мне нужен перерыв. Лу, здесь где-то можно покурить? Или в Инквизиции все воздерживаются?       Последняя ядовитая фраза специально для него. Запомнил.       — Идите с ним, Рид.       — Но…       — Перестаньте меня хоронить! Я в порядке. Идите.       Стоит повысить голос — и все сразу слушаются. Сразу бы так. Но нет, они будут спорить, а потом жаловаться на дрянной характер Марка Жонсьера. А ведь он пытается быть с людьми терпеливым. Вот только люди этого не ценят.       Он остаётся в одиночестве. Ненадолго. Бэр скоро возвращается. Без Рид. Правильно, у неё достаточно работы. Отчёт для Мартена, например.       — Раздеться сами сможете? Не хочу пачкать руки.       Глаза вытер, но веки всё равно воспалённые, красные. И, наверняка, перебинтовался. Пятно на толстовке больше не расползается.       Выпутаться из рукавов самостоятельно не выходит. Чувствовать себя настолько беспомощным — отвратительно. Чувствовать себя настолько беспомощным в присутствии замершего истуканом хилера — в сто крат отвратительнее.       — Помощь пациентам в ваши обязанности не входит, месье врач?       Раздражение выплёскивается наружу язвительным тоном. Бэр отвечает таким же.       — Пациенты и обязанности — на работе, месье «хук справа». Я здесь неофициально. Может, вам поможет Единый?       — Вы забываетесь, Бэр.       Мальчишка смотрит на него как на человека, лично подвесившего всю его семью. Но подходит. Помогает. Раздевает осторожно. Врач не по велению пси способности. По призванию. Как бы не хотел рвануть рукав, выкручивая руки, — сдерживается.       Они так похожи. Качественно выполняют свою работу, несмотря ни на что.       В этот раз воздействие мягче. Тепло не концентрируется вокруг ранения, разливается по всему телу. По всему. Бэр тактично отводит взгляд.       Возбуждение не настоящее. Просто реакция на пси. Вставший член натянул ткань трусов, упёрся в резинку. Но это ничего не значит. Парни Марка не привлекают. Никогда не привлекали. И Иво…       Нет. Нет. Подростковые глупости. Гормоны. Он перерос это.       Марк любит жену. Летиция — лучшая женщина, которую он когда-либо встречал. Сильная, пробивная, красивая. Безупречная. Марк любит жену.       А она его?       — Всё в порядке. Насколько возможно. Восполнить потерю крови, хорошо питаться, отлежаться…       — Некогда отлёживаться, — морщится Марк.       — Раз вам лучше известно, что следует делать, то обойдусь без рекомендаций.       Марк успевает заметить красную дорожку поперёк голубой полосы. Бэр идёт на выход. Протянуть салфетку? Всё перепачкано кровью. Извиниться? Но он ни в чём не виноват. Поблагодарить?       — Спасибо.       — Прощайте, месье Инквизитор.       Механизм закрывает дверь бесшумно и плавно. Мальчишка ушёл. Тепло исчезло. Хоть простыню бы накинул…       Бэр знал про сумку. Пусть допрос ничего не дал, Марк привык доверять своему чутью. Бэр знал. Рано он прощается.       — До встречи, — в пустоту.