Падение с небес

Мужчина, завалившийся в комнату и оказавшийся на полу, резко поднялся, но через секунду руки его задрожали, и он бы упал вновь, если бы к нему не подбежала Софья и не ухватила за рукав. За то мгновение, что голова гостя поднялась, Федор успел распознать бледного, больного Мармеладова, что вновь пытался встать, теперь уже опираясь на девушку. -Софья! Софьюшка! — бормотал Семен Захарович, протягивая свои руки ей навстречу, усложняя ее попытки поднять его неподдающееся тело, — Софья! Я виноват!.. Федор отложил виолончель и приблизился к больному, то и дело что-то шептавшему. Вместе им удалось довести мужчину до дивана, но из- за его постоянных препираний на это ушло много их сил, и они тоже упали на диван. -Софья! Виноват, слышишь! Прости меня! -сказал Мармеладов, вставая перед дочерью на колени и беря ее ручонки в свои собственные, попеременно их целуя. -Батюшка, батюшка, что вы! Об чем вы? -Виноват! Не спас маменьку твою! Катеньку родную! — У него лихорадка, — заметил Фёдор, встав и посмотрев на его беспокойное, бледное лицо. -Прав Антоша, прав! Не защитил ее, супругу мою… Я и сейчас ее вижу… -он посмотрел в дальний угол комнаты, -Стоит, бледная!.. И улыбается мне… Да живые так не улыбаются. Грустная улыбка, а из глаз ее синих слезы капают… Вон! Сейчас слезинку вытерла!.. И машет тебе… -Папенька, вам покой нужен… — обеспокоенно сказала Софья, целуя его горячий лоб, — Прилягте, отдохните… На утро и расскажете… -Нет! Не могу! С нечистой душой, да сновидения кошмарные видеть! Нет! Я тебе все расскажу! Мне легче и станет… Софья легонько качнула головой и взяла его руки в свои, изредка поглаживая их своими тонкими пальцами. -Ты тогда к девице Варваре Иволгиной уехала, а Катенька в церковь побежала, братца твоего мертвого поминать… Помнишь Ваньку-то? Тебе лет семь отроду было, ему и трех не было, да умер… Жалко, жалко! — он вдруг расплакался. -Ну что вы, батенька… Не плачьте. Ванечка на небе сидит, и грустно ему, что плачете… И маменька с ним, и ей печально от ваших мук, я знаю!.. -Да, да, она тогда долго плакала… Все время у икон сидела, молилась… Не пила, не спала, только молилась! И холод, и голод — все терпела!..-Семен Захарович вдруг выпрямился, но тут же поник, — Да только проглядела, когда сама заболела и встать с постели не могла… А как она без молитв? Человеку без Бога на земле делать нечего! Вот ей плохо и стало. Прихожу, а она у окна сидит, шепчет что-то, на меня не смотрит. Я подхожу, слушаю, и ничего! И глаза такие пустые, смотрят… Не заметил я, как Катерина веревку с занавесей сня́ла да руками перебирает, связывает! Я тогда за лекарем и бросился. Нанял экипаж, поскакал к Крестьяну Иванычу, взял его в охапку и с собой увез, да не успел… Открываю дверь к ней, а матерь твоя в петлице застряла, уже и не дышит… Так перепугался, закричал, трижды перекрестился… Тут Крестьян Иванович ее под руки и положил, хотел было сердце измерить, да знал, что мертва уже… — тут он снова зарыдал, пытаясь поцеловать ее лоб, — Виноват, Соня, виноват! Виноват! -Батюшка, не плачьте! Не виноваты, знаю, я знаю! — говорила она, пытаясь поднять его вновь. -Виноват! — Семен Захарович вдруг отвернулся от нее и стал биться головой о пол, не жалея ни первого, ни второго. Федор подошел к стене, опасаясь непредсказуемого поведения Мармеладова, Софья задрожала и вовсе потерялась. Осознав, что никто не может ничего сделать, она подбежала к родителю и, что-то прошептав, положила свою руку на батюшкину. Из ладони ее возник тусклый свет. Мармеладов вдруг замер. -Встаньте, батюшка, — сказала Софья и протянула ему свои руки, чтобы он мог на них опереться. Мармеладов посмотрел на нее, после чего встал и осторожно обнял дочерь. Девушка положила одну руку на его плечо, а второй достала платок и вытерла окровавленный лоб его. Он постоял так с минуты три, прошептал «прости» и хотел было еще объясниться, но вернулась Дарья и под руку вывела из комнаты покачивающегося Семена Захаровича. Софья выдохнула и упала на диван. Батюшка очень ее утомил. Она откинула голову на подушку и некоторое время восстанавливала дыхание, закрыв глаза. «Так ты эспер… «-подумал Федор, усмехаясь и прикладывая палец к подбородку, — «И, видимо, твой дар связан с воздействием на мысли человека…» Софья вдруг вспомнила про своего гостя и посмотрела на него. Федор ответил взглядом и присел на диван рядом. -Приношу извинения за этот беспорядок…-сказала она, поправляя волосы. -Я понимаю, -отвечал брюнет с добродушным безразличием, -Однако больше меня удивляет смысл его слов. Вы на них не отреагировали, верно? -Батюшка каждый раз при болезни винится… Думает, что мне оттого легче станет, если пойму отчего страдает…-сказала она, вытирая слезинку с щеки, — А я все уже знаю… Больно мне, да поделать ничего не могу. И ему больно, все надеется признанием вину искупить, да не выходит. Забывает, а через день по новой… И пьянствует он оттого…-Тут Софья, не в силах более сдерживаться, закрыла лицо руками. Брюнет же, увидев ее грусть, положил руку ей на плечо, а второй отодвинул ее ладонь от лица. Ему хотелось посмотреть на ее влажные от слез глаза. Когда человек плачет от бессилия, не от отчаяния, а именно от бессилия, глаза его, столь прекрасные и глубокие, попадая под солнечные лучи начинают светиться, оживляя все вокруг. У нее были именно такие глаза. Федор давно понял, что Софья прелестна, но то, что она божественна, он осознал только сейчас. Даже когда она молилась перед иконами она не вызывала у него столько эмоций. Ему вдруг захотелось увидеть улыбку на ее розовых губах, цветы в русых волосах и эти сияющие глаза… -Я так за него переживаю… Он может не выдержать горя и что-нибудь неладное все же случится…-сказала Софья, прижимаю сложенные в кулак руки к груди. -Я вовсе не знал чего-либо о родителях, кроме того, что они были не самыми праведными людьми, но… понимаю твою боль, — сказал Федор, смотря на ее профиль и мысленно очерчивая его у себя в голове. Вдруг она как бы что-то вспомнила, быстро вскочила, вытерла слезы и, забрав виолончель, поставила ее в угол. -Федор, я попрошу тебя удалиться, мне нужен отдых… — сказала Софья, фиксируя инструмент, -продолжим занятия позже, я дам тебе знать… Достоевский еще с минуту постоял около нее, любуясь, после чего поклонился и вышел из комнаты, бесшумно закрыв дверь. Он неспешно, с легкой улыбкой вышел из ворот губернаторского дома, после чего направился вверх по улице, желая подышать воздухом перед возвращением домой. Он был воодушевлен, но не менее удивлен, хотя до конца и не понимал, что озадачило его больше: игра на виолончели, признание Мармеладова или способности Софьи. Знал он только то, что у него было большое желание прогуляться. Всю свою длинную дорогу он пытался думать о чем угодно, лишь не возвращаться мыслями к Софье и ее способности. Он полагал, что она была способна на многое, но то, что она держала под своим контролем весь губернаторский дом… Об этом невозможно было не рассуждать! «Способности ценятся, обладатели уважаемы и богаты. Не только бескорыстная любовь к родственничкам заставляет Дмухановского терпеть в своем доме вечно пьяного Мармеладова, что часто говорит совсем не то, что следует», -думал Достоевский, проходя по мосту, -"У нее есть дар! Отец Тихон был прав, даром награждаются лишь светлые души!.. Но как прекрасна она, когда пытается сдержать свои слезы… Горе человеческое есть прелестнейшая картина, коей Бог наслаждается каждый день, проверяя верность рабов своих… И все же улыбка на ее лице красивее…» В своих мыслях он и не заметил, как подошел к храму, и точно прошел бы мимо, если бы его не позвал Павел. -Ты где снова ходишь? Уже вся вечерняя служба прошла! -Где отец Тихон? — спросил Федор ледяным голосом, не обращая внимания на придирки со стороны старшего. -На кухне, -ответил Павел, после чего развернулся и ушел на улицу. Федор наклонил голову и проследовал в указанную священником комнату, где и нашел отца Тихона, увлеченного приготовлением блинов. -Уже настала масленичная неделя? — спросил Федор, сонно потирая глаза. -Тебе стоит чаще смотреть в окно да в календарь, — с улыбкой сказал отец Тихон, переворачивая поджарившийся блин, -Понимаю, книги много времени расходуют, но не стоит и про здравие свое забывать… Хватай блины да иди на улицу, гуляй. Достоевский послушно взял один блин, так как и вовсе не желал принимать пищи, и сел за стол. -А нет ли ответа по нужным мне книгам? -просил Федор, откусив блин и убедившись, что он очень вкусный. -Ответ пришел утром, да порадовать тебя не сможет. -Не отослали, верно?.. Я полагал… -Не дают книг. Можно в Москву написать, но он еще дольше, письмо идти будет дольше. Федор доел блин, после чего встал и сложил руки, как бы перед благословением. -Напишите, отец, прошу вас. Очень нужно мне книг этих… Отец Тихон кивнул и продолжил печь, а брюнет, еще раз посмотрев на него, развернулся и направился в свою коморку. Он открыл свою ветхую дверь и, плотно закрыв ее, насколько это было возможно и на сколько хватало сил, после чего подошел к столу. Он зажег свечу и взял с пола одну из книжек, принесенных из библиотеки. Это был «Фауст» Гете. Художественное произведение, повествующее о немецком ученом — докторе Иоганне Фаусте, который жил в первой половине XVI века и прославился тем, что продал дьяволу душу. Отчего-то тема греха и дьявола стала увлекать брюнета. Он очень хотел узнать слабость сил тьмы, кои считались непобедимыми, и уничтожить само зарождение зла в умах и сердцах людей. Хоть разум наиболее уязвим пред тяготами жизни и страданиями, враждебные к обществу и себе мысли слабы и возможность их подавления и изменения высока. Ежели сердце человека пускает сигналы ненависти и злобы, то никакой голос разума не способен противостоять действиям его. Федор вникал в каждую строку, желая познать каждую мысль, что пытался донести до читателя талантливый автор. За каждым четверостишием следовало поднятие головы и минутный взгляд икону, которую он принес и повесил в углу комнаты несколько месяцев назад, за который он успевал осознать все тайны, сокрытые в бумаге. После очередного прочитанного отрывка глаза его закрылись и книга выпала из рук. В дверь постучали. Федор открыл глаза, посмотрел на улицу. Было около двух часов дня. Не вставая с постели, он убрал волосы с лба и произнес: «Войдите». Дверь открыл Павел. -Ты почему не встал? Солнце высоко. Мы думали, ты уже где-то ходишь. -Нет, я еще не проснулся… -сказал Федор, немного отворачиваясь. Павел хмыкнул. Он с легким недовольством подошел к подростку и приложил руку к его лбу. -Да ты не здоров…-тихо произнес он, отводя руку, -Что ж это ты? Ноги что ль промочил? -спросил Павел, после чего посмотрел на его ботинки. Обувь его, как и вся одежда, была совсем не новой. Рубахи были грязны, где-то протерты. Ботинки его и вовсе продырявились до такой степени, что он практически ходил по снегу, что не успел сойти. -Да ты совсем что-ли больной? Как же возможно так ходить? -Павел забрал его валенки и посмотрел на такого же плачевного положения лапти, которые тоже нисколько не думая прихватил с собой. -Это я не от валенок, — сказал Федор, переворачиваясь на другой бок, -Это от сквернословия моего недавнего на родителей моих грешных… Павел хотел было что-то возразить, но лишь махнул рукой и вышел из комнаты, не оставляя брюнету возможности выбраться из кровати иначе, как босиком. Все же это не остановило Достоевского. Взявшись трясущимися руками за одеяло, он медленно встал с кровати и подполз к иконе, желая помолиться о душе своей бессмертной, коя находилась теперь, как ему казалось, на границе с его телом. Он дрожал, но молился, падал ницем и шептал вызубренные слова, но голова его тяжелела, руки не поддавались, звук не вылетал из горла. В конце концов он просто упал без сил на одеяло и снова заснул. Снилась ему погоня. Бежал он, пробираясь сквозь высокую траву, в темноте, но от кого — понять не мог. Подросток боялся, очень не хотел, чтоб его поймали. И все же ноги не могли унести его. Нечто темное все нагоняло, пытаясь схватить за ноги и поймать на малейшей ошибке, способной замедлить его и остановить. Федор не оборачивался. Он лишь бежал, бежал, пока в один момент земля не провалилась у него под ногами и не упал он в непроглядную тьму. Внезапно показалась чья-то невысокая тень. Она не двигалась, лишь немного покачивала головой, желая податься вперед и вытянуть руки. С другой стороны появился другой силуэт. Он же стал медленно приближаться, при этом не подходя на то расстояние, на котором его можно было разглядеть. Шляпа и темные волосы закрывали глаза, с мокрой одежды падали капли воды. Вдруг оба силуэта пропали, а тело начало сгнивать изнутри. Оно горело, причиняя нестерпимую боль, от которой Федор сжал кулаки и закричал что ест мочи. От этого крика он и проснулся. Мокрый, он вытер холодный пот со лба и несколько раз спешно вздохнул. Ему было очень плохо. На улице рассвело. Достоевский попробовал было встать, но сил не хватало, и ему пришлось остаться на месте. Приложив все оставшиеся силы, чтобы дотянуться до непрочитанной им книги, положил ее на колени и открыл. Внутри лежала записка отца Тихона о том, что он уехал на наблюдение нового построенного храма, и вернется лишь через неделю, когда будет уверен, что все на новом месте наладилось. «За главного остается Павел, но и другие будут готовы тебе помочь…"-прочитал брюнет, после чего отложил записку и, смотря на икону, помолился. Через два часа пришел Павел с кашей и теплым молоком, выпив которое Федор лег на подушку и решил побеседовать с ним о вопросах веры и стремлении его к Богу. На удивление подростка Павел был не столь нежелающим продолжать беседу, но что-то он говорить прямо-таки не желал, так как считал, что подросток для того еще слишком мал. Потом ему пришлось вновь взять книгу, но голова его вовсе не работала и потому одну страницу прочитал он около семи раз. Все же вскоре руки его опустились и книга выпала из бледных рук. Следующий день не многим отличался от предыдущего, лишь чуть меньше Федору удалось побывать в неспокойном мире грез. Кошмары стали изрядно беспокоить его, но прекратить их, или не спать он прямо-таки не мог. Голова сама тяжелела и вовсе не слушала его желаний. Он усердно молился. Все свое время бодрствования и созниния тратил у иконы, даже забывая о еде и воде. Ноги его мерзли, но он продолжал сидеть на полу, да так и засыпал. На следующее утро он проснулся около одиннадцати от колокольного звона. Схватившись за голову, брюнет, пошатываясь, попытался встать, но эта попытка была неудачной. Он снова упал и некоторое время лежал, прежде чем, собрав силы, вскочил и вышел на улицу. Ему не хватало воздуха. Схватив одеяло, он перескочил несколько ступеней и что есть мочи побежал к двери. Вырвавшись наконец на улицу, он остановился, тяжело дыша. Руки его нервно тряслись и трепетали заветный крест, висевший на шее. Он не мог дать себе отчета в своих действиях, лишь беспомощно, закрыв глаза, шептал губами молитву. Он не заметил, как чья-то фигура подошла к нему и закрыла его дрожащее тело от солнца. Софья, только что вышедшая из храма, мгновенно приметила его и, услышав его нелепое бормотание, присела рядом. -Федор? -спросила она, касаясь его руки своей. Но он ее не видел и не слышал. Ему было страшно. Он дрожал как в лихорадке и снова хотел было сорваться с места, но тело его не слушалось и будто приросло к каменным холодным ступеням. -Кто-нибудь, помогите, пожалуйста! — закричала Софья, посмотрела вокруг, но не увидела никого, кто мог бы ей помочь. Вдруг она что-то услышала. Дрожь Федора переросла в плавные покачивания. Он все шептал: «Отче наш… Я не хотел… Да святится имя Твое… Я случайно… да будет воля Твоя… Не убийца… И не введи нас во искушение… Я ошибся…» Девушка нагнулась к нему и посмотрела в его глубокие фиолетовые глаза. Она осторожно положила свою руку на его кисть и тихо прошептала волшебные слова, активирующие ее способность. Спустя полнимуты Федор замер на месте и еще через сколько же аккуратно поднял голову и посмотрел на Софью. -Скажи что-нибудь…-произнесла девушка, убирая свою руку. Минуту он не издавал не звука. -Что вы здесь делаете? — спросил Федор, оглядываясь кругом и оценивая обстановку. -Все хорошо? Я увидела, что ты взволнован и решила проверить твое самочувствие. -Все н-нормально, -сказал Федор, медленно пытаясь подняться, но чуть не упал, из-за чего пришлось ему ухватиться за стену. -Думаю, тебе стоит лечь в постель… Ты болен, нужен покой… И как вылечишься, приходи к дому, приедет мастер и сделает необходимые замеры. В конце концов у тебя нет возможности покупать виолончель каждый раз, когда руки становятся слишком большими для инструмента… И обращайся ко мне на ты, я устала от бесчувственной официальности. До встречи. Она улыбнулась и села в только что подошедший экипаж своего дяди, который каждый раз довозил ее до церкви и обратно. Брюнет набрасил на спину одеяло и ушел к себе в комнату. Несмотря на желание Федора, ему пришлось еще на день остаться в постели. Мысли теперь его были в порядке и он мог обдумать все, что произошло за эти несколько неспокойных дней. Все же бездействия он не терпел, а потому через день собрал себя в руки и, захватив деньги, пошел к сапожнику. Ему нужны были ботинки, что не так быстро подведут его на русских непредсказуемых дорогах. К счастью, у сапожника была подходящая обувь, не придется ждать ее изготовления, но за нее ему пришлось отдать три рубля. Потом нужно было зайти за новыми рубахами, потому что Павел застыдил его за неряшливый вид. И хоть рост подростка позволял ему взять чью-либо уже старую рубаху, ему непременно хотелось завестись новой, неношеной. На рынке он купил две рубахи по рублю каждая и тем остался доволен. Лишь позже он осознал, что денег у него осталось два рубля, а инструмент, кой необходмо ему приобрести обещан ему Дарьей за десять. Но сейчас он шел в храм, где, оставив одну новую рубаху, переменял одежку и отправился к губернаторскому дому. Дверь ему открыла Дарья и, спросив по французски о его самочувствии, проводила его наверх, где уже сидела Софья и мастер изготовления инструментов. Мужчина — почтенный господин де-Грие, прибывший лет шесть назад из Марселя — лет шестидесяти был невысокого роста, с удивительно прямой спиной. Волосы были уже седы, на носу с небольшой горбинкой красовалось пенсне в золотой оправе. На груди висела маленькая золотая брошь в виде бабочки. -Здравствуйте, - проговорил брюнет и поклонился, после чего посмотрел на Софью. Она внимательно рассматривала только что пришедшего гостя и через минуту кивнула и указала ему на табурет, стоящий чуть поодаль от нее и мастера. -Вам нужен инструмент, молодой человек? — спросил мужчина по французски, поправляя пенсне и стараясь получше разглядеть своего клиента, — Это хорошо, это полезно… Знакомы ль с инструментом? -Да, могу сыграть гаммы и легкую мелодию…-скромно произнес Достоевский, оглядывая всю комнату, как бы не зная, куда ему следует смотреть. -Возьмите ту вилончель в углу. Посмотрм, как она вам… Брюнет взял инструмент и вновь сел на табурет. -Хм… Мала, мала…-тихо в задумчивости проговорил мастер, — Как вам лучше: по размеру али больше? Больше, думаю… Ну тогда через месяц смогу отдать вам инстрмент… Рублев девять схраните, получите виолончель — заплатите. А пока на этой играйте…-с эими словами он поднялся с места и, позвав с собой Дашу, начал спускаться, — До свиданья. -До свиданья, — сказали молодые люди, провожая уходящих взглядом. -Хочешь позаниматься? — спросила Софья, указыва на инструмент, — мне репетировать необходимо, ты тоже можешь новые ноты открыть. Я сборник этюдов приобрела, — с этими словами она раскрыла лежавшую рядом книгу на первой странице и предложила ему сыграть напечатанные на ней закорючки. Федор взял ее инструмент и мягко положил руки на гриф. Несмотря на отсутствие занятий, ему удалось уверенно сыграть несколько нот, после чего он доиграл до конца третьей строки и остановился. -Все хорошо? -спросила Софья, вновь подходя к нему и кладя ладонь на его руку, держащую смычок. -Это действительно была ты, когда я выбежал из храма… -сказал Федор, чуть отворачивая голову. -Да, я. Тебе нужно было… -Мне просто было плохо. -Я знаю, и я очень хотела тебе помочь. К сожалению, я не понимала, что можно делать и… -Ты применила свою способность. После этого я пошел на поправку… Зачем? -Потому что ближним помогать нужно…-проговорила она, поднимая на него взгляд. Достоевский отложил виолончель, встал и отдал ей поклон, после чего наклонился и приложил к губам подол ее платья. Софья замерла. Она, непривычная к столь необычному для нее проявлению чувств, вырвалась из его цепкой хватки и отошла к полке с книгами, за фортепиано. Она покраснела, прижала ладони к щекам и прошептала:"Ты все еще болен…» -Может, в том нет моей вины? -он усмехнулся и отвел глаза в сторону, но уловил ее взгляд, -У меня лишь один вопрос: почему ты не смогла вылечить свою мать, когда она так же сходила с ума, подобно мне? Софья опустила плечи и развернулась. На лице ее была улыбка, но глаза были полны слез. Девушка посмотрела на брюнета, и губы ее задрожали. Она будто преодолевала себя, чтобы сказать то, что интересовало ее собеседника. -Тогда у меня еще не было способности…-она поправила волосы, — Дар появился через девять дней после ее смерти… Тогда я увидела, что котенок упал в реку… Мне было очень за него боязно, да так его и спасла… Софья взяла книгу с фортепиано и отвернулась вновь. В ту же секунду Достоевский поклонился и вышел из комнаты, оставив ее в смущении и замешательстве. «И все же она божественна… " — подумал брюнет, выходя из ворот губернаторского дома, -"Жаль только, что…» В это время около него остановился экипаж, запяженный двумя серыми конями.