Произвольные единицы

He was sunshine I was midnight rain ~ Taylor swift — Midnight rain

Стартовые огни гаснут, и Макс жмёт на газ, выезжая вперёд. Формационный круг всегда был его любимой частью. Последние моменты перед гонкой, когда можно собраться с мыслями и силами. Он разогревает шины, точно чувствуя болид. В последнее время он будто стал единым с этой машиной, предельно чутко чувствуя каждый поворот трассы, выигрывая практически каждый Гран При в этом сезоне, становясь трёхкратным чемпионом мира, бронируя победный номер “1” для себя. Он сам — это гоночный болид Рэд Булла, с рёвом двигателя V-6 вместо сердцебиения. С малых лет он живёт больным до скорости и жажды победы. Не без участия отца, конечно. Однако никто не может насильно навязать голод по адреналину, который, кажется, уже ядом впитался в вены Ферстаппена, заседая там надолго, смешивая бензин с кровью. Эта гонка не является исключением. Он стартует на поуле, что не может не радовать, однако, это не единственное, что греет душу молодого гонщика. Мелькнувшая красная тень болида Феррари, маячившая позади, вырисовывает невольную улыбку на устах голландца. Красный цвет уже давно стал для него родным, ведь под ним ездит сам Шарль Леклер. Макс влюбился по уши в слегка заносчивого и до жути раздражающего монегаска ещё лет в четырнадцать, когда тот неудачно и несомненно специально вырулил его с картинговой трассы прямиком в большую лужу. Он до сих пор помнит, как проклинал тогда Шарля всеми матами, которые только знал, вылезая из мокрого авто. Впрочем, это далеко в прошлом, ведь после того, как Шарль пришёл в Формулу Один, чувства Ферстаппена вспыхнули вновь, подобно огню. Сперва он прикрывался ядовитой ненавистью и нездоровым соперничеством, боясь, что молодой пилот Феррари унюхает его чувства. Боялся он, однако, не только самого Шарля, но и, в первую очередь, своего собственного отца. Кто-кто, а вот Йос Ферстаппен — самая настоящая ищейка. У него каждый нерв подкручен распознавать слабости своего сына. Он не только не примет гея, омрачавшего семейную линию, но и вполне может избить до полусмерти, чтобы «вправить мозги на место». Не в новинку — проходили. Первый шаг сделал Шарль после их битвы за первое место на Арабском Гран При в прошлом сезоне. Макс был рад отомстить за Бахрейн, где монегаск стартовал с поула и выиграл, однако, что повергло его в шок — то, как пьяный Шарль прижал его к стене рядом со своим номером, после того, как Ферстаппен возвращался с вечеринки в честь своей победы. Он даже не успел никак среагировать — момент, и его губы накрыли губы монегаска, о которых он грезил не одну ночь, в мокром поцелуе. Он был сбит с толку, ведь мог поклясться, что Леклер питал к нему, отнюдь не тёплые чувства. После того, как они проснулись в одной кровати на следующее утро их соперничество стало приятным азартом, игрой. Они искренне радовались победам друг друга, получая неимоверное удовольствие от шансов сойтись колесо к колесу на трассах. Они прятались, как могли, стараясь не выдавать далеко не сопернические отношения пылкими взглядами, искрящимися гордостью и неким обожанием. Впрочем, это не осталось незамеченным Кристином Хорнером — руководителем Рэд Булла. Уж слишком хорошо он знал Макса, чтобы не распознать ненароком брошенный тоскующий взгляд в сторону пилота Феррари. Напрямую что-то говорить он не стал, потому что видел, как соперничество с любимым лишь распаляет юного Ферстаппена. Но пока он приносил результаты команде, а отношения не мешали его эффективности за рулём и на трассе, Хорнеру было абсолютно всё равно с кем именно спит его лучший пилот. Гонка предвещает быть интересной. Макс чувствует знакомый прилив азарта, когда видит, как Шарль стартует вторым. Он жаждет побороться с ним вновь, выжимая себя на максимум. Всё рушится к чертям собачьим на пятом повороте. Болид Леклера делает резкий поворот, крутится, уходя с трассы. Он не видит врезается ли монегаск, однако страх за сохранность своего любимого холодными пальцами сжимает сердце. — Что с Леклером? — Спрашивает он через радио, нервно пытаясь поймать трансляцию на экранах. — Сосредоточься на гонке, Макс, — слышится искажённый голос Ламбьязе, — не волнуйся о Леклере. Макс невольно сжимает челюсть, чувствуя раздражение, подкрадывающееся к глотке. — Что с ним? — Шипит он в микрофон, заходя в крутой поворот. Колесо лишь слегка выходит за рамки. — Сход, — отвечает инженер, — у него полетела гидравлика. Ферстаппен матерится себе под нос, проклиная механиков Феррари всем сердцем. Слишком много ошибок в этом сезоне. — Он в порядке? — Спрашивает голландец, выезжая на стартовую прямую. Связь прерывается буквально на секунду. — С ним всё нормально, Макс, — голос Хорнера звучит жёстче, — но он не сможет стартовать. Слова режут по сердцу, застревая тупой болью где-то под рёбрами, комом вставая в горле. Сойти с гонки даже не стартовав это всегда психологически сложно для любого пилота. Особенно для Шарля Леклера, который принимает все ошибки механиков и команды, как свои собственные, взваливая на свои плечи слишком много ответственности. Ферстаппен уверен, что когда-нибудь это его погубит. Он также уверен, что не посмеет этого допустить. — А теперь выбрось все ненужные мысли из головы и откатай эту гонку, — не просьба, не наставление, а приказ. Макс фыркает, прикрывая глаза. Как бы сильно он ни хотел сейчас быть рядом с монегаском, самое главное — выиграть эту гонку. Выиграть ради самого Шарля, который, Макс уверен, будет наблюдать за ним на экранах. Он найдёт его после, успокоит, поддержит, утешит. Но всё потом. Сейчас единственная его цель — финишная прямая. Макс глубоко втягивает в себя воздух, когда загораются пять красных кружков. В момент, когда свет гаснет, он отключает эмоции. Ферстаппен пересекает клетчатую линию первым, с отрывом в восемь секунд. Подиум не радует его настолько, насколько должен. Он кажется слегка растерянным, когда Ландо Норрис обливает его шампанским, голубые глаза выискивают в толпе знакомый красный цвет и слегка кучерявую тёмную макушку. Находят довольно легко, сталкиваясь с потухшими зелёными глазами, да слабой улыбкой на устах. Сердце сжимается в груди. В памяти играют воспоминания о том, как ярко искрились эти зелёные глаза буквально пару дней назад, в пятницу, когда монегаск квалифицировался вторым. Они тогда были похожи на лес, подсвечиваемый утренним солнцем, покрывающим всё мягким золотом. Сейчас они скорее напоминают болото — потемневшее и мутное. Фернандо Алонсо привлекает его внимание, похлопывая по плечу, поздравляя с очередной победой. Когда Макс поворачивается обратно, Шарля нет на прежнем месте. Ферстаппен знает, что найдёт его в боксах Феррари. Прежде чем он может хоть шаг сделать в сторону, его сметает синие море быков во главе с Хорнером и Ламбьязе. Он позволяет себе улыбнуться им, но радость не достигает глаз, наклеенной маской вися на уставшем лице.

***

— Шарль? — Голос Макса раздаётся тихо, словно на пробу, пытаясь не спугнуть. Он заглядывает в гаражи Феррари. — Шарли? Леклер не отвечает, однако, это и не нужно — Макс замечает тёмную макушку в дальнем углу. Он аккуратно обходит завезённую машину, мельком оценивая повреждения. Она выглядит, мягко говоря, не очень. Ферстаппен останавливается в шаге от монегаска. Тот сидит на полу, подтянув ноги к груди, обвивая их руками. На щеках видны ещё не высохшие дорожки слёз. Взгляд устремлён в одну точку, он не реагирует на присутствие голландца. Макс опускается рядом, аккуратно дотягиваясь до чужого плеча. Шарль крупно вздрагивает, поворачиваясь. — Эй, — тихо начинает Макс, мягко улыбаясь. Пальцы сами поглаживают по плечу. — Ты как? Леклер выдавливает из себя уж слишком жалкую улыбку. — Лучше всех. В голосе читается обида. Макс повторно проклинает всю команду Феррари. — Это не твоя вина, ты же знаешь это, да? — Спрашивает Ферстаппен, пытаясь заглянуть в глаза. Шарль лишь горько хмыкает, качая головой. — Если бы я был аккуратнее, входя в поворот, — начинает Шарль, его голос звучит хрипло и чуть ниже обычного. Макс не даёт ему договорить. — Ты ни в чём не виноват, — повторяет он, — это проёб механиков, они должны были нормально всё проверить. Взгляд Шарля направлен за Макса, он с грустью смотрит на свой побитый и испорченный болид. Почему ему так не везёт в этом сезоне? То с машиной что-то не так, то команда облажается со стратегией, то сам он не может нормально отъездить. Зачем он вообще пришёл в этот спорт? Зачем потратил столько сил и времени? Быть может, ему стоит и вовсе уйти из Формулы? Забыть о гонках, о Феррари, о столь желанном титуле. Забыть о Ферстаппене? На глаза вновь наворачиваются слёзы, которые он отчаянно пытается сморгнуть и скрыть от пронзительного серо-голубого взгляда. Макс замечает. Всегда замечал. — Шарли, — звучит чересчур мягко и нежно, резонируя с прозвищем «Мэд-Макс» — посмотри на меня. Просьба сопровождается действием — Макс аккуратно кладёт ладонь на щёку монегаска, поворачивая к себе, слегка приподнимая, заставляя посмотреть в глаза. Шарль видит бушующие волны в серо-голубых водах напротив. Словно беспокойный океан в штормовую погоду, беспощадно бьющийся о скалы. Как Шарль может забыть о нём? Как такое вообще могло прийти ему в голову? Леклер начинает ненавидеть себя с каждой секундой всё больше. — Я так устал, — наконец признаётся монегаск, разрешая слезам скатиться вниз из блестящий глаз. Он всхлипывает, наклоняясь вперёд, утыкаясь лбом в Макса, находя опору в его плече, чувствуя мягкие поглаживания по спине. — Господи, блять, ты бы знал, насколько сильно я устал. Я заебался чувствовать себя ничтожеством, заебался быть подопытной крысой для испытания новых стратегий, когда сами машины нихуя не едут. Всё, что я делаю, каждая грёбанная гонка, становится всё хуже и хуже. Я даже не смог стартовать сегодня, — голос слегка срывается, даруя волю настоящим чувствам. — Я подвожу всех: команду, отца, Жюля, тебя— — Ты никогда не подводил меня, — перебивает его Макс, хмурясь. — Более того, я уверен, что и Жюль, и твой отец смотрят на тебя с небес, гордясь тем, что у них такой сын и крестник. Шарль поднимает голову с чужого плеча, слабо улыбается, хмыкая. Ферстаппен очерчивает его скулу большим пальцем, поглаживая. Он не переживает, что их могут увидеть — даже инженеры Феррари не настолько глупы, чтобы тревожить Леклера в таком состоянии. — Я оскверняю репутацию Феррари, — спокойно говорит Шарль, словно констатирует факт. Голос наполнен кислотной горечью и сожалением. Ферстаппен хмурится, чувствуя, как внутри у него всё загорается от желания доказать своему сопернику, что тот достоин. Достоин титула, достоин первого места, достоин подиума, достоин всего. А его не достойны. — Не неси бред, — обрывает его Макс. — Если кто и оскверняет их репутацию, так это те безмозглые механики, которых они берут к себе в команду. — Я подвожу Феттеля, — не унимается Шарль, — я обещал ему, что мы с Карлосом будем держать Феррари, а по итогу мы в полной заднице. — Ты подводишь только свою психику и непременно к срыву, — фыркает Макс. — Себастьян гордится тобой, тем, каким гонщиком ты стал, как вырос и набрался опыта. Леклер смотрит на голландца скептически. Усмехается, качая головой. Он не верит ни единому слову, которое вылетает из уст напротив — слишком уж он привык корить себя за ошибки других. Перфекционизм убивает изнутри, прожирая гниющую дыру в груди. — Я был так рад, когда квалифицировался вторым, — грустно продолжает гонщик, — так рад, что смогу, наконец, отъездить с тобой, — грустный взгляд на секунду поднимается, встречаясь с бушующими серыми водами напротив, смотрящими на него с искренностью, — я был полон сил и энергии. А по итогу, не смог даже стартовать. Шарль глубоко вбирает воздух, чувствуя, как слегка щиплет нос от подступающих слёз. Он не даст им пролиться. Не снова. Не стоит Максу видеть, насколько он разбит. — Знаешь, я ведь даже не знал, что не смогу, — горький смешок срывается с его уст, — я пытался сказать инженерам, чтобы они поскорее доставили машину в гараж, чтобы её починили. Я думал, они смогут отсрочить гонку на чуть-чуть. Я был полон надежды, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Шарль качает головой, будто сам не верит в свою наивность. — Знаю, — тихо говорит Макс, поглаживая по плечу. Его рука соскальзывает вниз, накрывая ладонь Леклера. Он переплетает их пальцы, чуть сжимая, оказывая немую поддержку и понимание. Он помнит себя несколько лет назад, когда он был никем — всего лишь очередной молодой гонщик, пытающийся пробиться наверх в высоком спорте, среди лучших. Тогда он после каждой неудачной гонки задавался вопросом, зачем вообще тратить столько усилий, если они не окупаются ничем? А после самой ужасной своей аварии в двадцать первом году, которая чуть не стоила ему жизни, он и вовсе усомнился в выбранной карьере. Хотя выбора у него особо не было. Отец ясно дал понять, что будет проживать свою несостоявшуюся мечту через него, а маленький Макс и слова против сказать не мог. Видя то, через что сейчас проходит Шарль, бьёт слишком сильно по самому Ферстаппену, заставляя вспоминать те мрачные времена, когда он так же корил себя за каждую ошибку, срываясь на других гонщиков, вымещая чувства в виде агрессии. Он хочет спрятать Леклера от ошибок Феррари. Укрыть где-то на краю света, убежав от всех. Он понимает, что они оба жизни без гонок уже не представляют. Без рёва двигателя, без запаха бензина и скрежета покрышек. Без Формулы они никто. — Я правда люблю Феррари, — сдаётся Шарль, вздыхая, вырывая Ферстаппена из своих, отнюдь не радужных, мыслей, — но в подобные моменты, я не могу не испытывать чувство отторжения. Признание заставляет Макса усмехнуться. Он зарывается длинными пальцами в тёмные кудри, проводит через них рукой, расчёсывая, наблюдая за тем, как покрасневшие глаза монегаска прикрываются по привычке. Что-то в этом жесте отзывается теплотой в груди. Быть может, это то, как доверчиво льнет к нему Шарль, быть может, лишь желание защитить, однако, оно накрывает молодого гонщика с головой. — Не хочешь сменить команду? — Спрашивает Макс, добро прищуриваясь. В голосе слышна лёгкая издёвка. Шарль закатывает глаза, цокая. — Нет уж, спасибо, — фыркает он, — я люблю свой красный, он подходит к моему цвету кожи. Макс смеётся, заставляя Шарля искренне улыбнуться первый раз за день. От приятного, чуть высокого смеха своего любимого ему становится в разы лучше. Он наконец может вдохнуть полной грудью, чувствуя, как весь невидимый груз падает с его души. — А мне кажется, ты прекрасен в моих синих майках, которые ты постоянно воруешь по утрам, — со светящейся хитринкой в глазах говорит Макс, тут же получая несильный удар в плечо. Он смеётся сильнее. — Не злись. Пойдём домой, Шарли? Под словом «дом» подразумевается просторный номер отеля на двенадцатом этаже, с прекрасным видом на город. Шарль кивает, позволяя голландцу помочь себе подняться. Он кидает последний взгляд на поломанный болид и выходит из боксов вслед за Ферстаппеном.

***

Номер встречает их приглушённым тёплым светом и приятным запахом свежих простыней. Для приличия и во избежания подозрений у Шарля есть собственный номер, однако, он проводит большинство своего времени у Макса, потому что вид лучше, да и сам голландец под боком. Леклер подходит к панорамному окну, открывающему вид на ночной Сан-Паулу. Он наблюдает за машинами, людьми, огнями. Сколько из них приехали посмотреть на Гран При? Скольких из них он подвёл? Опять. Он хмурится, пытаясь отогнать от себя тёмные мысли, которые так и норовят затащить его обратно в воронку аутоагрессии и ненависти к самому себе. — Будешь ужинать? — Спрашивает Макс, привлекая внимание. Шарль благодарен тому, что голландец прерывает цепочку нескончаемых мыслей. Кажется, только рядом с ним голоса в сознании Шарля, твердящие о том, какое он ничтожество, замолкают. Слишком боятся гнева Ферстаппена. Быть может, потому что знают, что в светлой голове гонщика происходят вещи похуже. Леклер чуть поворачивает корпус к Максу, однако взгляд от окна не отводит, фокусируясь на одной точке. Отрицательно мотает головой, безмолвно отвечая на поставленный вопрос. Он слышит мягкие шаги за спиной, а затем чувствует и большие ладони, которые опускаются ему на плечи. Он не вздрагивает, когда затылок обдают тёплым дыханием, невесомо целуя в загривок. Ладони соскальзывают с плеч, фантомными прикосновениями пробегаясь вниз по рукам, перемещаясь на талию. Поглаживают аккуратно. Шарль чувствует их тепло через ткань красной футболки. — Тебе нужно поесть, — мягкий голос тихо говорит на ухо. Шарль накрывает руки на своей талии ладонями перед тем, как развернуться в родных руках. Он встречается с серо-голубыми глазами, которые смотрят на него с заботой и обожанием. Из них искрятся теплота и нежность. Любовь. От этого взгляда внутри всё переворачивается. Лес в груди расцветает, а солнце, спрятанное за повисшими над кронами тучами, наконец выглядывает, обдавая теплотой. — Это тебе нужно поесть, — говорит Шарль, усмехаясь, поднимая одну руку, проводя через светлые, слегка спутанные пряди, — ты откатал целую гонку, тебе нужно восстановить силы. Макс качает головой. — Потом поем, — говорит он, наклоняясь вперёд, обдавая чужие губы горячим дыханием, — всё, чего я хочу сейчас, это поцеловать тебя. Шарль улыбается, являя взгляду милые ямочки на щеках. Он обвивает шею голландца, чувствуя, как руки на талии чуть сильнее сжимают его, притягивая ближе. — Целуй, — шепчет Леклер. Максу два раза повторять не приходится — он поддаётся вперёд, накрывая губы напротив своими. Шарль прижимается к победителю гонки, чувствуя тепло, исходящее от его тела. Это тепло пробирается глубоко внутрь, распускаясь нежными бутонами синих гвоздик, окутывая рёбра и сердце мягкими лепестками. Ферстаппен прижимает Леклера к панорамному стеклу, просовывая одну ногу меж его бёдер. Язык мельком лижет нижнюю губу, а Шарль, не задумываясь, отвечает ему, пропуская в свой рот. Он чувствует лёгкий привкус рэд-булла на чужом языке и мысленно усмехается. Пальцы сами по себе подлезают под синюю материю майки, кончики мягко обводят мышцы пресса. — Пойдём в спальню, — просит монегаск, отрываясь от губ Макса. Тот лишь улыбается, кивая, и за руку тянет Шарля за собой. Он слегка толкает Леклера в плечи, заставляя опуститься на мягкие покрывала. Тот притягивает его ближе, целуя несдержанно, чуть рвано. В поцелуе Макс читает остатки обиды и горечи. Он обещает себе обменять их на что-то более приятное. Ладони Шарля вновь пробираются под майку с эмблемой быков, ведут вверх, чувствуя сильные мышцы спины, утягивая вещь за собой. Ферстаппен помогает избавить себя от мешающей вещи и возвращает внимание лежащему под ним парню, следом за собой стягивая с него красную командную футболку. В полумраке комнаты монегаск выглядит, как самый настоящий принц. Не зря его считают секс-символом Формулы Один. Разметавшиеся тёмные волосы, лёгкий румянец на скулах, часто вздымающаяся грудь — всё это выглядит чересчур красиво. Безумно правильно. Собственнические струнки души начинают натягиваться, когда Макс с гордостью думает о том, что только он видит монегаска таким — раскрытым и уязвимым. Он весь, как на ладони, и только для него. Макс опускает ладонь на чужую грудь, чувствуя быстрое, но ровное сердцебиение под пальцами. Загорелая кожа сильно контрастирует с собственной бледнотой. У него никогда не получается удержать загар, а вот к Шарлю он будто бы липнет, окрашивая кожу в благородный светло-золотой. Была бы воля Макса, он бы надел на эту кудрявую голову корону. — Долго ещё смотреть будешь? — Фыркает Шарль, недовольно поглядывая на парня, нависшего над ним. В паху уже болезненно-приятно тянет. Ему хочется большего, хочется контакта. Их привычный секс довольно быстрый и грубый, потому что оба получают максимум удовольствия таким образом, да и обычно у них просто-напросто не хватает времени на долгие прелюдии. Сейчас же голландец почему-то растягивает удовольствие. — Пока не налюбуюсь, — отвечает Ферстаппен, наклоняясь, даруя влажный поцелуй в солнечное сплетение. Шарль закусывает губу. — Это займёт вечность, — с ноткой издёвки говорит Леклер. Макс усмехается в кожу, посылая мурашки по всему телу. Тёплые губы прокладывают дорожку прямиком до кромки джинс. — Ты прав, — тихий голос приглушается разгорячённой кожей, — потому что ты слишком прекрасен для этого мира. Шарль смеётся заливисто, хоть и понимает, что Макс говорит искренне. Слова греют душу. Он в который раз удивляется некоему раздвоению личности Ферстаппена. То, какой он на трассе — холодный, агрессивный, местами даже жестокий — полностью противоречит тому, каким он являет себя перед Шарлем — нежный, заботливый, аккуратный. Этот парадокс пьянит получше алкоголя. Леклер чувствует себя особенным рядом с голландцем. Ощущает свою значимость. Это расслабляет, даёт передышку от внутренних чертей, которые так сильно любят шептать ему на ухо. Звук разъезжающейся молнии привлекает внимание Шарля, вырывая из собственных мыслей. Он смотрит вниз на Макса, встречаясь с его блестящими от возбуждения глазами и доброй улыбкой. Ферстаппен стягивает последний предмет одежды вместе с боксерами с сильных ног, оставляя монегаска полностью обнажённым под собой. — Ты слишком много думаешь, Шарли, — шепчет Макс, окольцовывая стояк Леклера, заставляя того рвано выдохнуть от прикосновения, — расслабься. Шарль закатывает глаза, цокает в напускном раздражении. — Тебе легко говорить, мистер «трёхкратный чемпион мира», — дразнит, видя, как азартом загораются серо-голубые воды в глазах напротив. — Ты со мной здесь и сейчас, — тихо говорит голландец, наклоняясь, — живи моментом. С этими словами горячие губы касаются кончика члена, а следом и вовсе вбирают в себя по основание, заставляя тихий стон сорваться с губ Шарля. Он запрокидывает голову обратно на подушки, прикрывая глаза, отдаваясь ощущениям. Макс хорош во всём, что он делает, и минет — не исключение. За довольно долгое время их отношений, он успел изучить Шарля практически досконально, с точностью зная, как и что ему нравится в постели. Ферстаппен любит доставлять удовольствие монегаску, особенно, когда тот слишком сильно переживает и не может отключить мысли. Макс чувствует пальцы в своих волосах и расслабляет горло, позволяя Шарлю самому задать темп. Впрочем, это длится недолго — Шарль тянет его на себя, впиваясь в его губы требовательным поцелуем. Он прикусывает нижнюю губу голландца перед тем, как отстраниться. — Я хочу тебя, Макс, — с придыханием в чужие губы говорит Леклер. Пальцы Шарля впиваются в широкие плечи. Макс улыбается, мысленно умиляясь рвению брюнета. Ему нравится чувствовать себя желанным, это подкармливает эго. — Прям хочешь? — Лукаво спрашивает Ферстаппен, одной рукой расстёгивая ремень на своих джинсах. Они давно стали неудобными, болезненно вдавливая собственное возбуждение. — Не издевайся, пожалуйста, — просит Шарль, — не сегодня. Макс принимает чужие рамки, нежно целуя в лоб, извиняясь. Он быстро избавляет себя от последней одежды, вновь нависая над монегаском. Правая рука тянется к прикроватной тумбочке, выуживая оттуда смазку и презерватив. Шарль нетерпеливо целует его, притягивая к себе за шею, зарываясь пальцами в светлые пряди. Макс отстраняется. — Шарли, погоди, дай мне хоть подготовить тебя. Леклер лишь мотает головой в ответ, вновь целуя. — Забей на это, — шёпот в губы, — слишком долго. Я просто хочу тебя, иначе я сейчас умру. Это вызывает лёгкий смешок со стороны Ферстаппена. Но кто он такой, чтобы противиться желаниям своего принца? Он раскатывает презерватив по своей длине и аккуратно входит в Шарля. Тот слегка шипит, срываясь в тихий стон, заламывает брови. Макс рвано дышит где-то над ухом, носом зарываясь в слегка влажные тёмные кудри. — Ты в порядке? — Шёпотом спрашивает голландец, изо всех сил сдерживая себя от движений. Шарль быстро кивает, обвивая бёдра Макса ногами. Ладони гладят по спине, призывая к действию. Макс целует уже слегка припухшие губы, параллельно толкаясь. Леклер стонет в губы Макса, чуть выгибаясь в пояснице — так, чтобы грудь к груди. Он кожей чувствует сердцебиение парня над ним. Оно вибрацией отдаётся по лепесткам синих гвоздик внутри. Макс наращивает амплитуду толчков, заставляя Шарля царапаться котом, в попытке хоть за что-нибудь зацепиться, чтобы приземлить себя — всё ощущается слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Несколько точных попаданий по комочку нервов, и монегаск кончает себе на живот, запрокидывая голову, открывая рот в немом стоне. Ферстаппен толкается ещё лишь два раза в податливое тело под собой и кончает с негромким рыком. Он выходит из Шарля, вставая с кровати, тут же снимая презерватив и выкидывая его в мусорное ведро. Он возвращается из туалета со слегка мокрым полотенцем, заботливо протирая живот Шарля, получая усталую, но несомненно искреннюю улыбку благодарности. В груди от этой улыбки распускаются красные розы, подстать цвету команды монегаска. Родной красный. Макс падает обратно на кровать, удобно устраиваясь на плече Шарля. Тот обнимает его тёплыми руками, запуская пальцы в спутанные пряди. Они лежат в комфортной тишине некоторое время перед тем, как тихий, слегка хрипловатый голос Ферстаппена разрывает её. — Знаешь, а я ведь серьёзно говорил насчёт смены команды, — говорит Макс, — я могу поговорить с Хорнером, уверен, он будет только рад принять тебя в нашу семью. Пальцы в волосах на мгновение замирают прежде, чем возобновить свои действия. Макс чувствует мягкий поцелуй в макушку. — Я не уйду из Феррари, Макс, — голос звучит хоть и тихо, но твёрдо и уверено. Голландец вздыхает, даруя такой же мягкий поцелуй обнажённой груди под ним. — Знаю, — отвечает он, приподнимаясь. Улыбка, полная нежности и тепла украшает губы. Шарль засматривается на маленькую родинку на верхней губе. Он так сильно любит её целовать. — Я люблю тебя, Макс Ферстаппен, — произносит Леклер. Он говорит это не впервые, однако, каждый раз признание звучит, словно в первый раз. — Я тоже тебя люблю, Шарль Леклер. Голландец тянется вперёд, целуя запредельно нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь и обожание по отношению к монегасскому гонщику. Ну и кто сказал, что синие и красные не могут быть вместе? Если вместе они смешиваются в самый прекрасный фиолетовый, рождая что-то новое, несомненно особенное, понятное только им двоим? — Обещай, что мы поборемся за первое место на подиуме на следующем Гран При, — просит Макс, улыбаясь. — Обещаю.