Произвольные единицы

Выключи своё сознание Я не прошу понимания Сколько мы раз убеждались Падали, но поднимались Знаешь, никто нам не нужен Круг до безумия сужен Сколько себе признавались Падали, но поднимались ~ Падали, но поднимались — Алексей Хворостян

Макс просыпается от назойливого звука будильника. На автомате тянется к прикроватной тумбочке, беря в руки телефон, чтобы отключить неприятный звук. Шарль рядом ворочается и недовольно кряхтит. Это умиляет. Для Макса такие моменты — рано утром, когда они только вдвоём и даже солнечный свет не пробивается в их уютный мир через зашторенные окна — самые любимые. Полусонный Леклер, который зарывается в одеяло, попутно бормоча себе что-то невнятное на французском; его кудрявые каштановые волосы, размётанные по подушке и слегка спутанные — всё это кажется чересчур настоящим. А искренность, молодой гонщик Рэд Булл ценит превыше всего. Он прислоняется оголённой грудью к спине, отвернувшегося от него монегаска, а когда тот не реагирует, Макс начинает мягко целовать его загривок, заставляя бурчать что-то себе под нос. Кожа Леклера тёплая после сна. Ферстаппен смакует её вкус на своих губах. — Arrêt, s’il te plaît*, — ворчит Шарль, призывая голландца остановить свои действия, — я хочу спать. Макс посмеивается, но всё же останавливает свои махинации, слегка отстраняясь. Вместо этого, он накрывает плечо парня ладонью, нежно поглаживая. — Пора вставать, нам нужно на пробежку, — говорит Макс, пытаясь хоть слегка разбудить Шарля. Тот мотает головой, посильнее кутаясь в одеяло, утыкаясь лицом в подушку. За всё время, что они просыпаются вместе, Макс успел запомнить то, что Шарль Леклер далеко не жаворонок и любит поспать подольше. — Дай тебе волю, ты ж проспишь до полудня, — фыркает Макс, — вставай давай, никто не отменял утренние тренировки. Шарль стонет от недовольства, но прятаться перестаёт, выныривая из под одеяла. Каштановое гнездо на голове выглядит донельзя мило. Его зелёные глаза сверкают раздражением. — Зануда ты, Ферстаппен, — говорит он. Голос низкий и хриплый после сна, словно бархат. Максу безумно нравится его голос сразу после пробуждения. Да и в принципе всегда. Да и сам Шарль Леклер ему безумно нравится. Однако на это заявление голландец лишь закатывает глаза, отстраняясь, позволяя Шарлю принять сидячее положение. Монегаск первым делом тянется к прикроватной тумбочке на своей стороне, берёт телефон в руки и начинает листать новостную ленту — эдакий утренний ритуал. Макс никогда не понимал некоторой обсессии Шарля медиа. Сам он не видел необходимости каждое утро проверять, что там о нём говорят люди в интернете, однако, для Шарля это сроду рутине. Поэтому он лишь закатывает глаза, вставая с кровати. — Как ты отъездишь квалификацию в полночь в Вегасе? — Спрашивает Макс, усмехаясь. Шарль отрывает взгляд от экрана телефона, смотрит пристально, щурится. Хитрая ухмылка вырисовывается на его губах. — А я вашего живительного энергетика выпью, и всё у меня будет хорошо. Это заставляет Макса рассмеяться. Шарль с улыбкой наблюдает за тем, как мужчина слегка запрокидывает голову назад, прикрывая глаза. Смеётся звонко. Смех Ферстаппена всегда был слегка высоким и заливистым. Леклер чувствует, как внутри всё сжимается от любви и нежности к гонщику Рэд Булл. Слегка растрёпанные пшеничные волосы выглядят мягкими, и Шарль уверен, что, если бы лучи солнца сейчас падали на его голову, то волосы смотрелись бы нимбом. Как же он любит его. — Кофе будешь? — Прерывает мысли Шарля Макс, спрашивая, стоя возле уже включённого чайника. Леклер кивает, улыбаясь. Макс разворачивается, доставая чашки, высыпая в них растворимый кофе. Если у Шарля день начинался с просмотра медийного контента, то у Ферстаппена он начинался с чашки крепкого чёрного кофе с сахаром. Это был его ритуал. Дома он находил некое упоение в том, чтобы заваривать кофе в турке, тщательно измеряя пропорции. Однако, живя в отелях, приходится довольствоваться тем, что дают. Шарль наблюдает за оголённой спиной своего парня, пока тот колдует над их чашками. Леклер знает, насколько важен для голландца его утренний кофе и какое удовольствие ему доставляет весь процесс. Сам монегаск не является ярым любителем бодрящего напитка, однако, каждый раз, когда Макс предлагает сделать ему кофе, он просто не может отказать — блеск в океане глаз слишком дорог ему. Поэтому он с благодарностью принимает чашку горячего кофе с молоком из рук голландца. Тот опускается рядом с ним, поднимая свою собственную чашку к губам, делая глоток. Шарль пристально наблюдает за тем, как прикрываются глаза Макса, как острый кадык опускается при глотке. Он улыбается себе в чашку. Макс смотрит на Леклера. — И как только ты пьёшь кофе с таким количеством молока? — Фыркает Макс с напускным отвращением. — Так же вообще вкус не чувствуется, только одно молоко. Шарль закатывает глаза, смеётся. — А я смешивать люблю, — он придвигается ближе, дышит в губы напротив, обводит их жадным взглядом, — ты пьёшь чёрный кофе, а в моём кофе слишком много молока. Получается, если я тебя сейчас поцелую — выйдет идеальная пропорция молока и кофе. Хитрая улыбка покрывает губы монегаска. Выдержка Макса трещит по швам, когда Шарль так дразнит его. Он отставляет свою недопитую чашку, а следом забирает и чашку Леклера. Довольная ухмылка не спадает с лица напротив. Он спешит её стереть, целуя резко, слегка грубо. Валит гонщика на спину, обратно на подушки, нависая сверху. Отстраняется лишь на мгновение. — Доиграешься, Шарли, — предостерегающе шепчет. Шарль зарывается пальцами в пшеничные волосы на макушке голландца. — Уже доигрался, mon amour**, — в той же тональности шепчет ему в ответ Леклер. Макс качает головой, усмехается, наклоняется и целует вновь. Глубоко и чувственно. Смакуя вкус молока с тонкими нотками кофе. Когда он чувствует, как пальцы Леклера пытаются пробраться под резинку боксеров, отстраняется. Заглядывает в блестящие зелёные глаза. Лес, подсвечиваемый утренним солнцем. Слишком яркий. Он клянётся, что видит, как покачиваются кроны сосен на лёгком ветру. — Пробежка, — напоминает Ферстаппен чуть осевшим голосом. Пальцы Шарля замирают, не смея зайти дальше. Он разочарованно цокает и опускает руки. Макс добро усмехается, проводя по кудрявым волосам. — Даю тебе пятнадцать минут, чтобы собраться. С этими словами он встаёт с кровати, прихватывая свою чашку, допивая её содержимое одним глотком, и скрывается в туалете. Шарль выдыхает, зарываясь рукой в свои волосы, улыбается. Чёртов Макс. Когда Ферстаппен выходит из туалета, Леклер выглядит хмуро и, как ни странно, готово. Однако на нём обычная одежда, а не спортивная. Макс смотрит вопросительно, когда Шарль поворачивается к нему. В руках он держит телефон. — Феррари звонили, — говорит Шарль, — хотят встретиться. Макс хмурится, подходя ближе к монегаску. — Чего они хотят? — Сказали, что просто поговорить, — вздыхает Леклер, — но мне кажется, что это будет необычный брифинг. Голландец обнимает монегаска за плечи, прижимая к собственному боку. — Всё будет хорошо, Шарли, — утверждает Макс, попутно целуя в висок. Шарль кивает. — Ладно, я пошёл, а то Фред не любит, когда опаздывают. Макс целует его напоследок в губы, ещё раз напоминая, что всё будет хорошо, и чтобы Шарль зря не волновался.

***

— Они сказали что? Голос Ферстаппена отлетает от стен их номера, пока Шарль нервно ходит туда-сюда. — Я не знаю, как нам теперь быть, Макс, — говорит Шарль дрожащим голосом, — они не позволят мне нормально ездить. — Для начала, перестань маячить перед глазами, — огрызается Ферстаппен, — успокойся, и сядь. Шарль стреляет в него возмущённым взглядом, но холодные воды океана принуждают послушаться. Он присаживается рядом с голландцем, смотрит в пол. Пальцы играются с золотым браслетом на запястье. Макс громко вздыхает, прикрывая глаза, пытаясь хоть как-то успокоиться. Буквально двадцать минут назад, возвратившись с пробежки, он обнаружил плачущего Шарля, сидящего на холодной плитке в туалете. Монегаск был близок к истерике, поэтому первые несколько минут ушли на то, чтобы отпаивать его водой, прижимать к себе, гладя по голове и спине. Успокоившись, Шарль очень сумбурно и скомкано объяснил то, что Феррари как-то узнали об их отношениях и пригрозили уволить Леклера, ликвидировав его контракт к чертям собачьим. — Они уволят меня, Макс, — тихо говорит Шарль. Его голос почти ровный. — Я знаю, что они уволят меня. Для них я никто, лишь очередная пешка, с помощью которой можно зарабатывать деньги. Тем более, они могут сослаться на то, что я перестал приносить им результаты. — Они не посмеют, — шипит Ферстаппен, стискивая кулаки, — ты их лучший гонщик и лучшая надежда на победу. — Карлос тоже хорош… — пытается возразить Шарль. — Карлос никто по сравнению с тобой, — тут же пресекает его Макс. Леклер мотает головой. — Не говори так, — горечь мёдом просачивается в голосе, — ты знаешь, что он хорош. Я тоже это знаю, и Феррари знают. Макс вздыхает. Спорить с Шарлем сейчас нет смысла, да это и не решит их проблему. — Как они узнали? — Спрашивает голландец. Шарль пожимает плечами. — Они не сказали, — отвечает он, — просто поставили перед фактом. Макс матерится себе под нос на голландском. Он, конечно, подозревал, что Скудерия Феррари отвратительны в своём отношении к своим же гонщикам, но это уже беспредел какой-то. — Я позвоню Хорнеру, — говорит Макс, — может он сможет что-то сделать. Глаза Шарля поднимаются наверх. Он выглядит испуганным, побитым зверьком. Нервно мотает головой. — Нет, не надо, — отчаянно просит Шарль, — не хватало ещё того, чтобы твоя команда узнала. — Кристиан и так уже знает, — с усмешкой говорит Ферстаппен, — причём давно. Леклер бледнеет в ту же секунду. Он стискивает челюсть, а в глазах читается непонимание, смешанное с удивлением. — Он знает? — Переспрашивает монегаск, дожидаясь кивка. — Как долго твоя команда знает о наших отношениях? И какого хера я узнаю об этом только сейчас? Его голос повышается под конец. Раздражение и некое чувство предательства неприятно-липкими щупальцами обвивают сердце. Ком подступает к горлу. — Ну во-первых, не вся команда, а только Кристиан, — поправляет Макс, — а во-вторых, я не знаю с каких пор он знает, но могу предположить, что он не раз видел то, как мы зажимались в боксах Рэд Булла, когда только начали встречаться. — Почему ты не посчитал нужным рассказать мне? — С явной обидой в голосе спрашивает Шарль. — Потому что я не знал точно, — отвечает Макс, — а когда узнал, то было уже слишком поздно. Более того, он никогда ничего не говорил в мой или наш адрес. Для него это не имеет значения, пока я приношу результаты, а наши отношения не мешают нам соперничать. — Для него это не имеет значения, пока ты не начнёшь проигрывать мне, — шипит Шарль, — и тогда он может разрушить мою карьеру. Макс заводится быстро, особенно, когда его команду оскорбляют. Особенно, когда оскорбляют Кристиана Хорнера, который практически заменил ему отца, и которому он обязан буквально всем. — Быть может, в Феррари у вас и принято таким грязным способом устранять конкурентов, — в голосе голландца слышен яд, он огрызается, — но в Рэд Булл мы семья. А семья защищает друг друга и тех, кто нам дорог. Они замолкают на пару минут. Макс пытается успокоить свою внутреннюю агрессию, которая натренирована на защиту себя и своего дела. Шарль пытается успокоить нездоровую преданность команде, которая, по сути, обращается с ним, как с последний шавкой, и которой он ничем не обязан. — Уходи из Феррари, Шарль, — тихо, но твёрдо просит Ферстаппен. — Беги оттуда, пока не поздно. Они тонут, Шарль, и тянут тебя на дно вместе с ними. Рэд Булл примет тебя. Шарль качает головой, горько усмехаясь. — Ты знаешь мой ответ. Макс стискивает челюсть, чувствуя, как злость горячим комом застревает в горле. — Почему ты такой упрямый? Чем они заслужили твою верность, Шарль? — Плюётся голландец. — Если это из-за Феттеля, то я уверен, что он поймёт. — Это не из-за Себастьяна, — качает головой Леклер, отвечая. — Тогда почему? — Не выдерживает Макс, поднимаясь с дивана, на котором они оба сидели, вставая напротив Шарля, заставляя его смотреть на себя. Он еле-еле сдерживается от того, чтобы не кричать. — Почему ты меняешь меня и наши отношения, наше будущее, на место в Феррари? Шарль хмурится. — С чего ты взял, что я меняю наши отношения на Феррари? — А разве не это ты сейчас делаешь? — Горько усмехается Макс. — Ты думаешь я глупый? Думаешь, я не понимаю, что они фактически поставили тебя перед выбором: либо я, либо место? — Ты сдурел? — Теперь очередь Шарля повышать голос и огрызаться. — Ничего подобного не было. Они просто сказали, что нам нельзя палиться. Нервный смешок вырывается из уст Ферстаппена. — А ты и впрямь наивный, Шарли, — голос приторно сладкий, и от этого у Леклера неприятно колит в груди, — если думаешь, что Скудерия Феррари разрешит тебе оставаться в гомосексуальных отношениях со своим главным соперником. — Они не могут просто запретить мне, — отрицает Шарль, — это неправильно. — Могут, — уверяет его Макс, — и уже делают это, заставляя тебя выбирать. Так что же ты выберешь? Шарль замолкает, опуская взгляд на пол, рассматривая узоры на ковре. Он молчит минуту, затем две. Его мысли — хаотичные и разные — бьются о стенки разума, в попытке прийти к единогласному решению. Сможет ли он оставить Макса — человека, которого он любит всем сердцем? Нет. Сможет ли он оставить спорт, который тоже любит всем сердцем, и команду, под именем которой он мечтал гоняться? Тоже нет. Сможет ли он променять своего любимого на место в спорте, к которому он шёл с малых лет? Он не знает. Голландец расценивает молчание по своему. Фыркает, горько усмехаясь. — Я упрощу тебе выбор, — с этими словами, он разворачивается и выходит из их номера, не обращая внимания на оклики Шарля за своей спиной. Однако Леклер не пытается его остановить физически. Он всё исправит. Обязательно исправит, когда разберётся со своими мыслями и со своей командой.

***

Они не видятся последующую неделю. Макс остывает в тот же вечер, сидя в своём, уже кажущимся слишком одиноком, номере. Он понимает, что вспылил зря, но задетая гордость и гложущая обида не дают взять телефон в руки и написать Шарлю. Сам Леклер тоже не предпринимает попыток выйти на связь. Через Хорнера Макс узнаёт, что вся команда Феррари вылетела в Вегас на день раньше остальных. Зачем и почему они разглашать не стали, получив одобрение от ФИА. Это выбешивает Макса ещё больше. Он плохо спит последние две ночи в отеле, а без мерного сопения Шарля рядом и вовсе невозможно сомкнуть глаз. Ферстаппен привык к тому, что, когда бессонница настигает его — он вслушивается в размеренное дыхание монегаска рядом, которое убаюкивает его, словно колыбельная. Без Леклера рядом тёмные углы комнаты приобретают всё более чёткие очертание, слишком напоминая по своей форме фигуру отца. Мысли мечутся в голове молодого гонщика, подбрасывая яркие воспоминания о том, как Йос запирал маленького Макса в тёмной комнате и заставлял сидеть там до той поры, пока все крики не утихали, а от слёз на щеках оставалась лишь солёная, слегка влажная кожа. Гонщика с детства учили, что проявление любой эмоции, кроме агрессии и злости — признак слабости. Шарлю понадобился чуть ли не целый год, чтобы хоть немного спугнуть эту чёртову привычку. Макс по-прежнему не считает, что люди должны видеть его эмоции, однако, позволяет себе предстать таким перед монегаском. Первые несколько месяцев их отношений вообще были сущим адом для Шарля. Он, привыкший открывать свою душу для другого человека, представая перед ним в своём самом уязвимом положении, никак не мог понять, почему Макс ведёт себя настолько отстранённо. Сколько же ссор им пришлось пережить прежде, чем Ферстаппен понемногу начал учиться не только проявлять свои эмоции, но и говорить о них. Первый раз за несколько дней они встречаются на тренировочном заезде. Впрочем, «встречаются» это громко сказано — пересекаются взглядами, когда гонку останавливают после того, как машину Карлоса Сайнса пробивает неправильно закрученный водоотводный люк. Макс злится: на трассу, которая является неисправной; на ФИА, которые делают из них шоу; на зрителей, которые ждут от них этого шоу и приходят лишь бы похвастаться тем, что они были на Гран При Вегаса, и выпить с друзьями; на то, что он так безбожно хочет спать после смены часовых поясов и перелёта; но главное — на самого себя из-за того, что до сих пор не принял попытки помириться с монегаском. Зелёные глаза Шарля выглядят настолько же вымотано, а под ними уже прорисовываются тёмные круги. Максу хочется просто наплевать на всё — на все обиды, на их дурацкую ссору, на репортёров и другие команды — подойти к Леклеру, нежно обнять, успокаивая и себя и его. Он безумно устал. Этот сезон выжал его на максимум, хоть всем и казалось, что доминировать Гран При ему даётся весьма легко. Он успокаивает себя мыслью, что это предпоследняя гонка перед двухмесячным отдыхом. Той ночью ему снится сон. Он со стороны видит себя маленького. Видит, как отец привязывает его кисти к рулю болида для картинга, заставляя ездить вокруг трассы в дождь и ветер, после того, как Макс проиграл подобную гонку. Он видит, как по щекам себя-маленького ручьём текут слёзы, пока он жалостливо просит отца пустить его погреться. Сердце в груди с болью сжимается, Максу хочется броситься к мальчишке, развязать эти чёртовы узлы, взять ребёнка к себе на руки, успокоить, пожалеть. Но всё, что он может, это молча смотреть на то, как мальчишка, собирая последние силы в кулак, заводит машину, нажимая на педаль газа. Сцена быстро сменяется на ту злосчастную заправку в чужом городе. Макс наблюдает за тем, как их минивэн останавливается посреди этой заправки, как его отец, явно разъярённый, выпрыгивает из водительского сиденья, чтобы в следующее мгновение вытащить уже подросшего Макса с заднего сиденья за ворот куртки, словно нашкодившего щенка. Йос не говорит ничего, просто возвращается обратно в машину и уезжает, оставляя потерянного Макса позади. Ферстаппен наблюдает за тем, как его младшая версия с непониманием и обидой смотрит вслед удаляющемуся авто. В глазах стоят слёзы, а за их прозрачно-поблёскивающей пеленой читается предательство. Макс знает, помнит, что мальчик не даст им пролиться. Он делает шаг вперёд, подходя к мальчишке. Тот, почувствовав чужое присутствие, поворачивается. Пронзительные голубые глаза смотрят прямо в душу. — За что он так с нами? Голос звучит слегка хрипловато — подкрадывающийся пубертатный период даёт о себе знать. Макс качает головой, пожимая плечами в ответ. Почти двадцать лет спустя, а он до сих пор не знает точного ответа на этот вопрос. Макс старший вытягивает руку, кладя ладонь на плечо самого себя. В момент, когда его пальцы касаются материи куртки, картинка перед глазами плывёт, погружая его в полную темноту. Он чувствует, как паника медленными волнами подкрадывается к глотке. Ничтожество. Макс слышит знакомый отцовский голос, пронизанный недовольством и презрением. Ты ничто без меня. Ферстаппен слепо поворачивается в пространстве, пытаясь найти источник голоса. Я сделал тебя. Голос, кажется, звучит отовсюду, становясь громче и громче с каждым словом. Слабак. Макс закрывает уши руками, в попытке спрятаться от голоса, однако, это не помогает. Голос отца слышится в голове, отлетая от стенок разума. — Хватит, — шепчет он в темноту. Ты проиграл, когда позволил себе влюбиться в этого мальчишку. Гонщик мотает головой, зарываясь пальцами в волосы, больно сжимая пряди в кулак. Он пытается проснуться. — Прекрати, твою мать, — просит он, но понимает, что звучит жалко, — довольно. Ты — машина. У тебя не должно быть чувств. — Заткнись! — Не выдерживает Макс, распахивая глаза, убирая руки от ушей. Он находит себя в своём номере. Огни Вегаса прорываются через шторы, отбрасывая блики на стены. Он валится обратно на подушки, рвано выдыхая. Сердце в груди бьётся птицей в клетке. Он трёт глаза, вдыхает глубоко в попытке успокоиться. Такие кошмары ему не в новинку, однако обычно его успокаивает пара нежных рук, которые аккуратно поглаживают по спине, проводят пальцами через пряди волос, прижимают к тёплой груди, шепча, что всё хорошо и что он в безопасности. Шарль узнал про сложные отношения Макса со своим отцом практически сразу, как они начали встречаться. Ферстаппен не мог не рассказать Леклеру во что, тот влезает, соглашаясь встречаться с ним. Подсознательно, это было попыткой отпугнуть монегаска, ведь боязнь эмоциональной близости к другому человеку практически сковывала Макса. Но, когда Шарль лишь понимающе кивнул, даруя голландцу мягкую улыбку, все страхи гонщика отошли на второй план. Сейчас же, оставаясь наедине со своим главным страхом всей жизни, Макс проваливается обратно в то время, когда не было Шарля. Когда не было никого, кроме его самого, темноты и судорожных всхлипов, которые он пытался сдерживать, задыхаясь. Этой ночью он не спит.

***

Макс квалифицируется вторым. Шарль первым. Нервы совсем сдают, поэтому Ферстаппен несправедливо вымещает свою злость на команде, чередуя маты на голландском и английском, крича на механиков и проклиная этот Гран При всей душой. Он выходит из комнаты брифинга Рэд Булл, направляясь в гаражи. — Макс, — стальной голос отца посылает мурашки вниз по позвоночнику, а нервная система на автомате включает режим «бей или беги», — надо поговорить. Ферстаппен младший не смеет противоречить отцу, несмотря на то, что всё его нутро кричит о том, чтобы послать Йоса куда подальше. Он лишь кивает в ответ, провожая отца в боксы Рэд Булл. Йос встаёт напротив своего сына, смеривая его серым, тяжёлым взглядом. — Что это было, Макс? — Вопрос режет по ушам. — Почему ты не смог квалифицироваться на поуле? Разве ты хочешь просрать этот Гран При? — Я выиграю, — тихо говорит Макс, смотря в пол. Он чувствует, как подрагивают пальцы. Йос фыркает на это заявление. — Неужто специально позволил этому мальчишке обойти тебя? — Глаза отца сужаются в щёлочки. — Опять одна дурь в голове? Тебе помочь её выбить? Ты ведь знаешь, я могу. — О чём ты, отец? — Спрашивает Макс, хмурясь, на секунду поднимая глаза, встречаясь со взглядом Йоса. — О том, что твои гейские психи заметны невооружённым взглядом! Старший Ферстаппен делает большой шаг к Максу. Тот невольно делает шаг назад, понимая, что зажимает самого себя же в угол. Он чувствует себя загнанным кроликом, на которого охотится голодный волк. Тремор в руках становится сильнее, заставляя его сжать ладони в кулаки, в попытке остановить его. — Я не знаю о чём ты— Его прерывает рука, схватившая ворот командной футболки. — Не смей мне лгать, гадёныш, — шипит Йос в лицо своего сына, — я знаю всё о твоих похождениях. — Что здесь происходит? Знакомый голос разрывает напряжение между двумя голландцами. Йос тут же отпускает ворот сына, а тот, кажется, наконец может вдохнуть полной грудью. Макс видит красный. Шарль стоит у порога боксов, скрестив руки на груди. Его зелёные глаза смотрят с тревогой на Макса. — Не твоё дело, мальчишка, — бросает Йос с явным презрением. Он проходит мимо Леклера, даруя ему взгляд, полный отвращения. Оборачивается лишь на секунду. — Помни, что обязан мне всем, Макс. Когда он скрывается из виду, Макс чувствует, как подкашиваются колени, а сам он оседает на пол. В ушах звенит, а в груди давит. Тёплые руки быстро оказываются на плечах, мягко массируя и поглаживая. Шарль опускается рядом, присаживаясь на корточки. — Макс, — голос монегаска прорывается сквозь звон в ушах, — Макс, ты слышишь меня? Всё возвращается в норму буквально через несколько секунд. Ферстаппен открывает глаза, встречаясь с взволнованным лицом Шарля. Тот поднимает руку, накрывая щёку Макса. Поглаживает нежно. — Эй, — зовёт он, приземляя окончательно, — ты как? Он ударил тебя? Голландец выдыхает, прикрывая глаза, поддаваясь рефлексу посильнее прижаться к тёплой ладони. — Нет, всё нормально, — всё же тихо отвечает он. Шарль не верит, но не спешит допытываться. — Что он сказал? — Спрашивает Леклер, а Макс стыдливо опускает взгляд. Он честно боится рассказывать, но другого выхода нет. У Шарля есть раздражающая способность знать, когда Ферстаппен ему врёт. — Он знает, — ещё тише, чем прежде, поднимая слегка напуганный взгляд голубых глаз, — о нас. Шарль вздыхает, прикрывая глаза, однако, паниковать не начинает, лишь грустно улыбается. — Этого следовало ожидать, рано или поздно он бы всё равно узнал. Монегаск прав. От Йоса сложно что-либо скрыть, особенно, когда это самое напрямую касается эмоций его сына. — Что мы будем делать? — Тихо спрашивает Макс. Шарль пожимает плечами. — А что тут можно сделать? Они оба замолкают на время, просто наслаждаясь долгожданным присутствием друг друга. Оба безумно скучали. — Прости меня, Шарли, — раздаётся голос голландца, — я не должен был оставлять тебя. Особенно не в таком положении и состоянии. — И ты меня прости, — отзывается Шарль, качая головой, — я был ослеплён своей мечтой и не видел то, что было перед глазами. — Шарль подаётся вперёд, накрывая губы Ферстаппена в быстром поцелуе. Отрываясь, он опирается лбом о лоб другого парня. — Я всегда буду выбирать тебя, Макс. Что бы ни случилось и чего бы мне это ни стоило. Голландец чувствует, как тяжесть моментально спадает с груди. Даже Йос остаётся позади. Потому что его любимый Шарли рядом с ним. Как он только мог сомневаться в нём? — А как же Феррари? — Спрашивает Макс, смотря в глаза напротив. Шарль улыбается. — Забудь о них, — говорит он, — я сам разберусь. Ферстаппен не настаивает на помощи, он прекрасно знает, на что способен монегаск. Он лишь вновь целует его, в этот раз чувственнее, вкладывая всю свою пережитую тоску в отчаянное движение губ. Он клянётся себе, что никогда не отпустит Шарля.

***

Макс Ферстаппен выигрывает Гран При в Вегасе. Шарль Леклер приходит вторым. Он всё же сдерживает своё обещание побороться с голландцем за первое место. Стоя на подиуме вместе со своим возлюбленным, Макс чувствует счастье. И это, отнюдь не оттого, что он взял очередной подиум и приз. Никто не гоняется с Максом так, как это делает Шарль — никто не гоняется с Шарлем так, как это делает Макс. Каждый раз, когда они встречаются на трассе, это словно магия, эдакий замудренный танец. Игра, правила которой известны лишь им двоим. Они словно были рождены, чтобы соревноваться. Идеальные соперники. Той ночью, в номере отеля, после празднования победы, Макс на коленях извиняется перед Шарлем за грязный, импульсивный ход на первом повороте. После, Шарль стонет под ним на светлых покрывалах кровати, словно в бреду шепча слова на французском, в перемешку с именем Ферстаппена.