Произвольные единицы

We don’t pray for love We just pray for cars ~ Starboy — The Weeknd

Квалификация на последнем Гран При сезона в Абу Даби проходит удачно — Макс будет стартовать на поуле, Шарль вторым. Дома (в номере) Шарль открывает бутылку шампанского, чтобы это отпраздновать. Макс смотрит на него скептически, слегка осуждающе. — Шарли, — предостерегающе говорит Ферстаппен, — ты же знаешь, что сегодня нельзя. Завтра гонка. Шарль закатывает глаза, уже доставая два бокала, наливая в них прозрачно-желтоватую жидкость. — Один бокал, Макс, — отвечает Леклер, обворажительно улыбаясь, — от него ничего не будет. Голландец сдаётся быстро, принимая протянутый напиток. Кажется, он никогда не может отказать этому парню. Он вздыхает. — За что пьём? — Спрашивает Ферстаппен. Шарль думает лишь несколько секунд перед тем, как поднять бокал. — За машины. Макс улыбается, протягивая руку, аккуратно чокаясь с Шарлем. Звук звенящего стекла разлетается в стороны. Несмотря на то, что гонки забрали у них практически всё, вплоть до нормального детства, они никогда не смогут отвернуться от них. Эта своеобразная болезнь — жажда победы и пристрастие к скорости, граничащее с зависимостью — сидит глубоко внутри каждого из гонщиков. Когда ты в болиде, всё вокруг испытывает тебя: твою выносливость, твои способности, границы твоего тела, которые с каждой новой гонкой приходится пересекать снова и снова. В момент, когда гонка заканчивается и ты вылезаешь из машины победителем, а звуки толпы постепенно вливаются в твоё сознание — понимаешь ради чего боролся, ради чего страдал долгие годы. Когда стоишь на подиуме, и тебе вручают победный золотой, а команда и фанаты кричат твоё имя, возводя тебя к небесам — понимаешь ради чего живёшь. Все они больны до этого. У всех них эту жажду и болезнь не отнять, уж слишком глубоко она пустила корни. Они сидят на диване в приятной тишине. Голова Макса покоится на коленях Шарля, пока пальцы того зарыты в светлые волосы, нежно перебирая пряди. Глаза Ферстаппена прикрыты, он наслаждается равномерными поглаживаниями. Он не помнит, когда в последний раз за эти несколько недель чувствовал себя настолько расслабленным. — Волнуешься насчёт завтра? — Тихо спрашивает Макс, не открывая глаз. Пальцы в волосах замирают лишь на мгновение прежде, чем продолжить свои махинации. — Немного, — пожимая плечами, правдиво отвечает Шарль. — Но скорее за чемпионат конструкторов, нежели чем за что-либо ещё. — Он усмехается. — Я знаю, что мне тебя не обогнать, когда ты на поуле. Глаза Макса распахиваются. В серо-голубых водах плещется негодование и осуждение. Шарль проводит по щеке голландца, чувствуя колющие волоски щетины под ладонью. — Не смотри на меня так, ты и сам знаешь, что у меня нет шансов обогнать тебя в Феррари. Ваша машина в этом году слишком хороша. Макс вслушивается в голос монегаска. Он не распознаёт грусть или зависть, лишь констатирование факта. Понимает, что Шарль, впервые, критикует не свои способности, а скорее возможности команды и машины. Это приятно удивляет, ведь раньше Леклер никогда бы не признал того, что качество Феррари упало довольно стремительно. — Думаешь, вы сможете обойти Мерседес в чемпионате? — Спрашивает Макс. Шарль вздыхает. — Надеюсь, — отвечает он, — если и я и Карлос сможем заработать достаточно очков. Ферстаппен чуть поворачивается на бок, зарываясь лицом в живот Шарля, вырывая смех у молодого гонщика. — В любом случае, — говорит Макс, его голос заглушается материей футболки Шарля, — я хочу видеть тебя на подиуме вместе со мной. Это вызывает ещё один смешок у Леклера. Тот прижимает голову голландца ближе к себе, чувствуя, как его обнимают в ответ. — Обещаю, mon amour, я сделаю всё, чтобы эта гонка не далась тебе также легко, как и другие. В голосе читается азарт. Макс молится всем богам, которых только знает, чтобы машина Шарля позволила ему исполнить обещание.

***

Макс вырывается вперёд почти сразу, оставляя всех конкурентов, включая Шарля, в пыли от своих шин. Шарлю приходится бороться не со своим возлюбленным, а с его напарником по команде. Впрочем, он осознаёт, что второе место буквально забронировано для него. Однако то, что волнует его — место своей команды в чемпионате конструкторов. Перес получает пятисекундное пенальти, что отбрасывает его на четвёртое место. Шарль знает, что он должен сделать для того, чтобы его команда получила второе место в чемпионате — он пропускает Серджио Переса, надеясь на то, что тот сможет нагнать секунды и Рассел, который теперь открывает охоту на Шарля, не получит нужное количество очков для своей команды. Он рискует своим вторым местом на подиуме, беря на себя работу стратегов, которые, кажется, и вовсе забыли про него. Несмотря на это, Леклер, словно преданный пёс, отчаянно пытается помочь своей команде продвинуться вперёд. Его труды не окупаются. Перес не нагоняет потерянные секунды, а сам Шарль решает не играть грязно — не задерживает Рассела на нужное количество времени. Он получает второе место на подиуме, а его команда опускается на третье место в чемпионате. Останавливая свой болид на гриде, он вздыхает, приходя в себя. Злость на Феррари достигает пиковой точки. Он не может понять их, не может понять почему они так к нему относятся, когда сам он души не чаял в этой команде, из кожи вон лезя лишь бы их удовлетворить хоть чем-то. Он весь сезон так отчаянно пытался завоевать прошлое расположение к себе, однако, на него смотрели лишь свысока, ни во что не ставя. Шарль с некой завистью и горечью наблюдает за тем, как команда Рэд Булл обступает Макса, обнимая его, поздравляя, похлопывая по спине. Восхваляет его. Тихо наблюдает за тем, как Кристиан Хорнер крепко прижимает голландца к себе, а в его глазах читаются отцовские теплота и гордость. Как несколько мужчин поднимают Макса с земли, сажая на свои плечи, крича, радуясь тому, что «вырастили» себе чемпиона. Шарль чувствует, как разрывается изнутри. Макс не врал, когда говорил, что Рэд Булл — одна большая, настоящая семья. Шарль видит это сейчас собственными глазами. С одной стороны, он безумно рад за своего парня, за то, что тот смог побить очередной рекорд, за то, что показал и доказал всем, кто прежде не верил в него на что он способен. С другой, он не может избавиться от назойливого ощущения, что он делает недостаточно. Опять второй. Всегда второй. Его уже тошнит от блестящего серебра. Леклер наконец признаёт, что команда Феррари не сможет открыть его настоящий потенциал. Они постоянно пытаются вогнать его в какие-то рамки, ограничивая тем самым и его эффективность на трассе. Макс же сам себе хозяин. Вся команда подкручена на него. Ни раз Шарль замечал, как механики, инженеры, стратеги и даже сам Хорнер прислушиваются ко мнению голландца. Монегаск не знает, особенность ли это Рэд Булл, или же вся команда боится спорить с Ферстаппеном. На подиуме он засматривается на голландца. На его лучезарную улыбку, на растрёпанные светлые волосы, на лёгкий румянец и блеск кожи от пота. В груди гонщика Феррари рождается гордость за своего парня. Это чувство отгоняет все остальные, заслоняя собой всё. Шарль смотрит на Макса с такой любовью во взгляде, что даже Рассел замечает. Не говорит ничего, конечно, но замечает это уж точно, переминаясь с ноги на ногу, явно чувствуя себя третьим лишним. Шарль смотрит и не может насмотреться. Внутри зарождается то собственничество, которое чуждо монегаску. Он наблюдает за тем, как Макс поднимает кубок над головой, и задумывается над тем, чтобы расцеловать гонщика прямо здесь и сейчас. Перед всеми фанатами, гонщиками, командами и репортёрами. Перед всем миром, чтобы этот самый мир знал, кому принадлежит молодой трёхкратный чемпион Формулы Один. Шарль еле-еле сдерживается, когда они обливают друг друга шампанским, а потом сходят с подиума. Не может отвести взгляд от Макса всё интервью, а когда оно заканчивается — плюёт на всё, посылая свою выдержку к чертям. Просит Макса пройтись с ним, и как только они заворачивают за угол, где нет людей — прижимает Ферстаппена к стене, жадно целуя в губы. Макс даже не кажется удивлённым, ведь наверняка чувствовал на себе эти взгляды, которые заставляли всё тело гореть. Он тут же отвечает, начиная вести в поцелуе. Ему всегда нужно быть лидером, всегда нужно больше: больше поцелуев, больше побед, больше чемпионатов, больше секса. Он по жизни жаден и голоден. Шарль отстраняется, когда воздуха начинает не хватать. Макс держит его за талию, а на губах вырисовывается самодовольная ухмылка. — Не смог удержаться? — Спрашивает он с издёвкой в голосе. — Ты слишком красивый после гонки, — честно отвечает Шарль, облизывая губы, — весь такой взъерошенный, румяный. Слишком красивый в своём синем. Макс улыбается, притягивая Леклера ближе. Тело к телу. — Ты тоже ничего в своей красной форме, — наклоняется, шепча в ухо, — однако, я уверен, что мой синий будет смотреться на тебе ещё лучше. Шарль не огрызается на него за это, даже не переводит в шутку. Просто улыбается обворожительно, прикусывает губу. — Пойдём домой, Макс, — тихо просит Шарль, а в голосе читается не просто желание отдохнуть после изнуряющей гонки. Ферстаппен усмехается, быстро целуя в лоб, кивая.

***

Шарль нажимает на плечи Макса, заставляя того сесть на край кровати. Горящие голубые глаза наблюдают за тем, как монегаск опускается на колени перед ним. Руки тянутся вперёд, быстро расправляясь с ремнём на джинсах парня. Макс поднимает руку, нежно проводя пальцами через каштановые кудри. Смотрит с неприкрытым обожанием. — Тебе не нужно этого делать, малыш, — тихо говорит Макс. Он знает, что Шарль сам хочет, но всё равно говорит. Несмотря на то, что он безумно любит чувствовать губы Леклера вокруг себя, часть его сознания настоятельно твердит ему, что принцу не положено стоять на коленях. Пока мысли о принцах занимают голову Ферстаппена, Шарль быстро разделывается с его ремнём и стаскивает джинсы с ног вместе с боксерами, оставляя полностью обнажённым. Макс вдыхает резко, когда тёплая ладонь окольцовывает его возбуждение. Шарль поднимает взгляд полный желания. — А я хочу, — отвечает он на предыдущее высказывание Макса, — более того, — маленький смешок, — должен же я как-то наградить чемпиона мира. Ферстаппен усмехается, хочет сказать что-то остроумное в ответ, однако, прикусывает язык, как только губы Шарля опускаются на его член. Монегаск дразнит его, почти невесомо расцеловывая по всей длине, юрким языком обводя головку и исследуя пути вен. Макс с ума сходит от того, насколько сильно хочет просто ощутить себя внутри него. Он прикрывает глаза, зарываясь в волосы Шарля, сжимая у корней, вырывая тихий вздох. — Шарли, прекрати, — с придыханием просит Макс, неосознанно нажимая на чужой затылок, подталкивая ближе. Шарль усмехается, явно довольный собой, однако, всё же сжаливается, полностью беря орган в рот, губами чувствуя мягкие пульсации крови, текущей по венам. Макс выдыхает, наконец получая желаемое. Шарль начинает движения вверх-вниз — медленно, дразняще, немного раздражающе. Макс стискивает зубы, сильнее сжимая чужие волосы, надавливая на затылок, заставляя брать глубже, двигаться быстрее. Леклер давится слегка, а в уголках глаз скапливаются слёзы, однако, он быстро смахивает их, стараясь вбирать до конца. Когда голландец в порыве страсти уж слишком сильно толкается вперёд, Шарль заходится кашлем. Макс тут же отпускает каштановые волосы, позволяя отстраниться. — Прости, Шарли. Голос звучит слегка хрипло. Шарль откашливается, вытирает слёзы и мотает головой. На губах вырисовывается довольная улыбка. — Ничего страшного, — отвечает Шарль, ладонью накрывая оголённое колено Макса, мягко поглаживая большим пальцем. Ферстаппен тянется вперёд, целуя нежно, извиняясь за резкие движения и предоставленный дискомфорт. Он проводит пальцами по скуле, поглаживая щёку. Тянет монегаска на себя, заставляя навалиться сверху, не прерывая поцелуй, который в моменты становится более развязным. Макс чувствует возбуждение Леклера и спешит перевернуть их. Он отстраняется, одаривая парня под собой взглядом полным желания. Затем тянется к чужой ширинке, быстро разделываясь с ней, высвобождая Шарля из узких джинс, которые, наверняка, неприятно давили на член. Вслед за джинсами на пол летят и боксеры вместе с красной футболкой. — Так нечестно, — шепчет Шарль, подныривая пальцами под синюю командную футболку Ферстаппена, стягивая и её. Он укладывается обратно на кровать, смотрит оценивающе, улыбается довольно. — Так-то лучше. Макс смеётся тихо и хрипло перед тем, как нависнуть над юным телом, выцеловывая дорожку от середины груди вверх по шее, вскоре достигая губ. Ладони Шарля поглаживают чужую крепкую спину, слегка надавливая, заставляя прижаться телом к телу. Оба парня выдыхают от контакта оголённой кожи. — Ты бы знал, насколько ты прекрасен, когда стоишь на подиуме, — словно в бреду шепчет Шарль, — весь такой горячий и растрёпанный. Сведёшь меня с ума своими победами. Шарль чувствует, как Макс посмеивается ему в кожу. Вибрация отдаётся приятной теплотой в груди. — Я уже сошёл с ума с тобой, — в тон монегаску отвечает Макс, поднимая взгляд, — и каждый раз, как целую тебя, схожу с ума по новой. Шарль улыбается, запуская пальцы в светлые пряди. Притягивает к себе, целуя. Выгибается слегка, чтобы потереться о чужое бедро. Он слишком сильно хочет своего парня, чтобы думать о каком-либо приличии. Макс понимает его намёк без слов, отстраняясь лишь на несколько секунд, чтобы дотянуться до смазки. Вязкая, слегка прохладная жидкость окутывает пальцы, а нетерпеливый монегаск царапает плечи, пытаясь притянуть обратно к себе. Это вырывает мягкий смешок из голландца. — Так сильно хочешь мои пальцы? — С издёвкой спрашивает Макс, аккуратно вводя один в Леклера. Тот закатывает глаза не то в раздражении, не то в удовольствии. — Так сильно хочу тебя, — поправляет его Шарль, послушно принимая второй палец. С его припухлых, слегка искусанных губ срывается мягкий стон. Макс растягивает его умело, но аккуратно, не спеша, хоть своё возбуждение уже болезненно требует внимания. Шарль сам отстраняет его руку, приподнимаясь, ловя губы поцелуем, притягивая к себе ближе, заставляя буквально лечь на себя. — Малыш, — сбивчиво шепчет Ферстаппен, урывая мгновения между частыми, столь требовательными поцелуями, — подожди, Шарли, — Леклер затыкает ему рот, не давая договорить. Это лишь слегка раздражает, но больше вызывает умиление. — Ты не достаточно подготовлен, Шарль. Полное имя, без уменьшительно ласкательной формы тут же привлекает внимание молодого гонщика. Он вновь закатывает глаза, и в этот раз Макс уверен, что в явном раздражении. — Макс, просто перестань говорить, и трахни меня уже, — голос звучит хрипловато, но строго, — я весь день сгораю от желания и невозможности коснуться тебя, а теперь, когда мы, наконец-то, вдвоём, ты говоришь мне «подожди»? Шарль напоминает капризного мальчишку, у которого только что отняли леденец. Он почти так же хмурит брови и чуть ли не выпячивает нижнюю губу. Макс, видя такую картину перед своими глазами, сдаётся. Он наклоняется вниз, целует, тут же просовывая язык в чужой рот. Шарль стонет в поцелуй, когда Ферстаппен входит в него сразу на всю длину. Он не даёт монегаску и секунды, чтобы привыкнуть к ощущениям, лишь начинает двигаться. Шарль впивается пальцами в широкие плечи, царапает спину, и запрокидывает голову назад, бормоча себе под нос ругательства на французском вперемешку с итальянским, разбавляя их лишь красивыми стонами. Каштановые волосы смотрятся тёмным ореолом вокруг его головы. Ферстаппен смотрит и не может насмотреться. Сущая невинность и роковая Мадонна прячутся в зелёном лесу глаз, прикрытые азартным блеском. Красный и облачённый в пламя. Он — на алтаре, а Макс невольно падает на колени перед ним с каждым взмахом пушистых ресниц. Мальчик, которого крестили. Истинный, выбранный, с помощью которого должно сбыться пророчество, и который разрывает себя изнутри всё больше и больше, чем дольше он не может это самое пророчество исполнить. Поднятый, словно жуткое подношение, самими тифоси — воющее, истекающее кровью божество. Ягнёнок на бойню. Миф в реальности. Макс кончает с приглушённым рыком, а Шарль изливается следом себе на живот. Голландец падает рядом с монегаском, тяжело дыша, притягивая парня к себе, укладывая его голову на плечо. Шарль морщит нос от липкости, но не смеет двинуться с места, чтобы что-либо с этим сделать. Он утыкается носом в шею Макса, вдыхая родной запах. Макс всегда пах своим любимым одеколоном с нотками древесины, а ещё домом. Чем-то таким безумно тёплым, напоминающим Шарлю его детство в Монако. Он может поклясться, что слышит тихий шум прибоя и далёкий смех своих братьев. Ему мерещится и мягкий смех Жюля, совсем живой и не забытый. Это заставляет приподняться, моргая, отгоняя от себя пелену воспоминаний. Рядом с Ферстаппеном он вынужден переживать свои самые счастливые моменты, которые, по совместительству, приносят ему слишком много боли. — Ты чего? — Тихо спрашивает Макс, вопросительно смотря на своего возлюбленного. Тот лишь качает головой, укладываясь обратно, напоследок даруя голландцу слабую улыбку. — Ничего, всё нормально, — отвечает Шарль, прижимаясь ближе к разгорячённому телу гонщика, — просто мне с тобой всегда так спокойно и хорошо, что меня откидывает назад в детство. Макс молчит, в ответ лишь обвивая руку вокруг разморённого тела монегаска. В отличии от него, у Макса детство было чересчур неспокойным, чтобы возвращаться к нему в моменты умиротворения. Он выбирает жить в настоящем, где всё действительно на своих местах и у него, наконец-то, есть всё, чего он желал всю жизнь — Формула Один, титул и, разумеется, зеленоглазая любовь под боком. Он оставляет поцелуй кудрявой каштановой макушке. — Я люблю тебя, Шарли, — тихо говорит Макс прямо в спутанные пряди. — Я ухожу из Феррари, — вырывается у Леклера вместо признания. Макс моргает пару раз, а затем и вовсе резко садится, заставляя Шарля тоже подняться. — Что? — Переспрашивает гонщик, в недоумении смотря в зелёные глаза напротив. Шарль смущённо улыбается, а пальцы сами по себе начинают играться с невидимыми ворсинками на покрывале. Он опускает глаза, не в силах выдержать пристального взгляда голубых глаз. Глубоко внутри он боится, что Макс не примет то, что он собирается сказать. — Я ухожу из Феррари, Макс, — повторяет Шарль, — в Рэд Булл. Кристиан подошёл ко мне после нашей ссоры, предложил место, ну а я… Я согласился подумать, — мягкая улыбка покрывает губы Шарля, — я хочу подписать контракт на двадцать четвёртый год. Мы будем в одной команде, Макс. Ферстаппен смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Вернее, его лицо выражает столько разных эмоций разом, что монегаску трудно выделить что-то одно. В голове Макса происходит сбой. Шарль Леклер, Il Predestinato, принц Феррари, божество тифоси уходит из пророчественной команды? Шарль Леклер, который женат на преданности, и который видит олицетворение этой самой преданности в своей первой любви — Феррари, будет ездить с ним? Его возлюбленный будет бороться с ним за титул чемпиона мира в равных условиях? В болиде Рэд Булл? — Скажи что-нибудь, Макс… — почти жалостливо просит его Шарль, привлекая внимание, заставляя осознать, что всё это действительно взаправду. Вид у монегаска поникший, как у маленького котёнка. Он переживает, что сделал что-то не так, что все громкие слова Макса о том, что он хотел бы ездить с ним под одной эмблемой, были лишь словами. Ферстаппен хочет дать себе по башке за то, что заставил Шарля думать о таком. Он рывком притягивает монегаска к себе, сжимая в крепких объятиях. — Это прекрасно, малыш, — наконец шепчет он Леклеру в ухо, — господи, я так рад, schatje*, так безумно рад. Макс чувствует, как Шарль расслабляется в его руках, выдыхая с облегчением. — Я боялся, что ты не примешь меня, как второго пилота команды, — признаётся Шарль, слегка отстраняясь. Макс берёт его лицо в свои руки, кладя ладони на обе щеки, мягко поглаживая пальцами. — Ну что за глупости, Шарли? — Спрашивает он, искренне улыбаясь. — Ты, как никто иной, заслуживаешь это место. И я бы никого другого не хотел видеть на нём. Шарль лишь улыбается на слова своего парня, а затем подаётся вперёд, нежно накрывая чужие губы поцелуем. — Я люблю тебя, Шарль Леклер, — повторно говорит Макс, чуть отстраняясь, разрывая поцелуй. Шарль улыбается лучезарно, словно олицетворение того прекрасного заката Остина и его легендарного круга в двадцать втором году. — А я люблю тебя, Макс Ферстаппен, — отвечает Леклер. Макс улыбается ему в ответ. — Ты будешь выглядеть прекрасно в синем, schatje.