X. Кукла
25 февраля 2025 г., 21:43
Беда в том, — продолжал никем не останавливаемый связанный, — что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон.
Михаил Булгаков, Мастер и Маргарита
Оглушительный хлопок двери выдернул ее из мрака. Голова страшно болела — череп будто размозжили молотом, насыпали внутрь битое стекло, а потом кое-как собрали обратно. Сквозь дурман Леди услышала шаги — в покоях она не одна. Кто посмел войти сюда без стука? — Молчи. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать — промолчать. Этот голос она узнает из миллиона других, в хоре ангелов, в стонах всех грешников ада. Захотелось из простыней провалиться прямо в преисподнюю. — Я вижу, как ты шевелишься. Вставай. Император остановился у кровати. Рывком сдернул с нее одеяло. — С добрым утром, принцесса. Ну как, выспалась? Он выглядел таким прекрасным и… Уставшим. Голос холоден и гневлив, но в глазах нет и тени едкой злобы. Леди разлепила веки, чтобы рассмотреть его лучше, снова убеждаясь, что даже такой, мрачный и смурной, он идеален. На висках осел серебристый иней — еще больше, чем в тот день, когда он покидал ее. Император одет в офицерский китель и дорожный плащ — это значит, что первым делом, не заходя даже в свои покои, он направился сюда. К ней. Леди отвернулась и спрятала улыбку в подушке — она увидела все, что хотела. — Нет. Смотри на меня. Сядь. Немыслимо, они даже не смогли тебя раздеть. А почему чулок только один — второй потеряла по дороге во дворец, мотылёк? Что ты хлопаешь глазками, я сказал — сядь! Исполнить этот приказ оказалось сложно — каждое движение сковывало платье. Ноги путались в юбках, жесткие прутья корсета впивались в ребра. Кожу головы царапали заколки. Русалочьи волосы — один сплошной колтун. У нее должны были быть самые красивые волосы… Леди открыла было рот, но Эмгыр пригрозил ей пальцем. — Молчи. Это был риторический вопрос. Будешь говорить, когда я разрешу. Он пододвинул стул к кровати, сел напротив, положив локти на спинку — как на допросе. Леди приготовила себя ко всем возможным пристрастиям. Эмгыр подал ей лимонной воды (во рту зерриканская пустыня, одного стакана явно будет мало), а себе налил вино. — Итак, представь, мотылёк: я делаю все возможное, чтобы успеть к твоему дню рождения. Нет слов, чтобы описать, как мне плевать на этот бал, гостей, и Мидаете в целом — я лечу сюда только потому что это твой и наш с тобой день, и потому что обещал, а императоры всегда держат свое слово. Я опаздываю всего на несколько часов, и первым делом узнаю, что… Ты хоть помнишь, что вытворила? Леди мотнула тяжелой головой, это движение тут же отдалось тупой болью. В голове — чугун и свинец, а в памяти — дым и мрак. — Я помогу вспомнить. Тебя, как маленького звереныша, налакавшегося водки вместо молока, в полуобморочном состоянии притащили во дворец фрейлины. Надо признаться, вытягивать из них информацию оказалось труднее, чем я думал — я недооценил твою способность формировать привязанности и вызывать преданность. На балу все было прекрасно. Потом ты «устала от толпы, захотела отдохнуть». Они клялись, что ты не сделала «ничего недостойного». Была «чудесна и весела». Все время выигрывала в карты, и тебе, видимо, это надоело. Тогда ты предложила другую игру: они по очереди должны отгадать твое имя. Император прожег ее таким взглядом, что по спине пробежал холодок. Потрепал по щеке, лукаво улыбнулся: — Это же наша игра, мотылёк. Тебе не стыдно играть в нее с другими? Он резко встал, отбросив стул. Сделал несколько кругов вокруг кровати. Леди молчала, прикусив язык — она все вспомнила. Пудреницы, чертовы пудреницы… Во всем виноват фисштех. Но это осталось тайной — девочки не могли сдать ее. Преданность Ллавены одолела ее болтливый язык. Ох, ее язык… Леди едва сдержала смешок. Про это она сама расскажет императору, когда предложит свою гениальную идею, как разнообразить их отношения. Эмгыр сел перед кроватью у ее ног, взял ладони в свои. Даже в полумраке комнаты Леди видела, что глаза у него сейчас светлые-светлые — озера жидкого золота, полные печали и ласки. «Он не злится на меня, хотя должен». — Я не злюсь на тебя, хотя должен. Твоя выходка была воспринята как милая шутка и пьяное чудачество, не более того. Но, мотылёк, я тысячу раз говорил тебе… У меня много врагов. У нас много врагов. Ты хочешь сделать им радость, я не понимаю? Мы живем в опасном месте, в страшное время. Все здесь только и ждут, когда я расслаблюсь, ждут моей малейшей ошибки и промаха. Ты осознаешь, что такими выходками ставишь меня под удар? Нет? Мотылёк, смотри на меня. Самое главное — ты должна быть предельно… Леди кивала в такт его словам, уже почти не слушая. Тихонечко наслаждалась тем, как он гладит ее пальцы, любовалась огнем в глазах, выбившейся из-за уха седой прядкой, тем, как он сосредоточен и строг, когда отчитывает ее. Но исключительно для порядка. — …Поймать меня на ошибке невозможно — я просто их не совершаю. Не имею слабостей и уязвимостей. Кроме одной, — он обхватил пальцами ее подбородок. — Ты — единственный способ как-то мне навредить. Благо, твой проступок не повлек за собой последствий… Пока не повлек. Леди уже даже не пыталась скрыть улыбку. — Повтори, что я сказал. — Мой проступок не повлек за собой последствий… — Нет. До этого. — У нас много врагов. Мы живем в опасном месте, в страшное время… — И самое главное что? — Самое главное, что я скучала. Я безумно, безумно, безумно скучала… Здесь все такое паршивое без вас! Страшное, опасное, жуткое место! Когда вас нет, само время будто устает, и начинает течь медленно-медленно. Все становится таким… пустым. И посреди этой пустоты — я. Одна. — Прости. — Эмгыр погладил ее по щеке, тепло улыбнулся. — Выношу себе приговор — виновен. Каюсь. Но я знаю, что поднимет тебе настроение — подарок на день рождения. Императоры сами себя судят, выносят приговоры, сами же назначают наказание. Или плату за искупление. Когда Леди плачет, она знает — потом он украсит ее шею алмазными льдинками. Все ее слезы превращаются в бриллианты. — Это не то, о чем ты думаешь. Побрякушек у тебя уже столько, что на них могли бы прожить тридцать поколений всех беженцев севера. На этот раз у меня для тебя есть нечто особенное. Ты как-то говорила, что хочешь на остров, — он торжественно развел руки. — Теперь у тебя есть свой. Леди взвизгнула, хлопнула в ладошки. — Вы купили мне остров?! Настоящий? — Настоящий. Бывают ненастоящие острова? — он рассмеялся, так искренне и легко, будто и не уставший вовсе. — Не совсем купил, правильнее будет сказать, «экспроприировал» у семьи одного бедолаги, помнишь, недавно некий член Гильдии выпал из… Впрочем, неважно. Тебе там понравится. Это близко к береговой линии — отсюда меньше трех часов пути. Технически, остров находится в черте города. — А там есть пальмы? И пляж? — Все есть. Сколько хочешь пальм, пляж с белым песком, тропические сады, вилла с башней. Остров достаточно тихий, думаю, я смогу там работать. Да. Вскоре мы будем проводить там много времени, мотылек. Тебе понравится. Тебе непременно понравится. Леди задушила порыв обрушиться на него с пылкими поцелуями — нет, еще рано. Пусть первый ее поцелует. Или попросит поцеловать. Лучше — прикажет. — С днем рождения, мотылёк, — он поднял свой фужер. — Вино только для меня, куда ты тянешься? Даже не думай, тебе уже хватит. Вчера недостаточно налакалась и наскакалась, козочка? Ты больше не пьешь. Совсем. Леди покорно выпила свою лимонную воду, попросила еще. Голова больше не болела. Совсем. — А теперь повернись — надо распутать твои волосы. И тогда все исчезло. Круги ада, насмешки ангелов, ухмылочка Дервли, голова пересмешника, зловещие тени фламинго, черти с выеденными ядом губами… Весь вчерашний день стал далеким лихорадочным кошмаром, от которого она наконец пробудилась. Все перестало иметь значение. Существовал только он и его «надо распутать волосы». Император сел рядом на кровать, аккуратно перекинул ее локоны на спину. От одного его прикосновения все в ней разгоралось, вздрагивало, и трепетало. По телу разлилось приятное тепло, Леди запрокинула голову, прикрыла глаза от удовольствия. Вдруг он остановился. — Вишня? А где ландыши? — Они мне надоели, — повела плечом Леди. — Мне тоже, — ответил Эмгыр почти мгновенно. Продолжил расплетать ее волосы будто ретивее, но с прежней, чуть трепетной нежностью. — Мотылёк? — Да? — Я что-то не припомню, чтобы дарил тебе мешок рубинов и гранатов, — в его голосе слышна улыбка, — ты что, выдрала эти камни из украшений? — Ага. Хорошо придумала, да, ваше императорское величество? Прикосновение его губ к шее — искра зажигания, электрический заряд. Дрожь прошла по плечу, предплечью, взъерошила волоски. Леди выгнулась, подалась навстречу ему. Протянула руку, чтобы найти его волосы, или ладонь, или лицо, любой участок кожи — касаться его, чувствовать его… — Однажды настанет день, — Эмгыр уже целовал шрам на плече, излюбленный участок ее тела, — когда я перестану тебе удивляться. Но явно не сегодня. Он поймал ее ладонь. Сжал слишком сильно, и блаженство сменилось вспышкой агонической боли. Леди вскрикнула надрывное «ай!» и одернула руку. Эмгыр развернул ее лицом к себе. Сразу понял, в чем причина, и осторожно снял перчатку. Рана заживала медленно, на месте срезанной кожи уже рубцевалась новая — тоненькая, нежная, пронзительно-розовая. Леди подумала, что шрам будет похож на искру — как тот, что на плече. Император и его будет целовать. — Это еще что такое, мотылёк? — он нахмурился. — Я хочу услышать, как это случилось. — Я… споткнулась. Упала. Около стола. Пыталась ладонью зацепиться за столешницу, и напоролась прямо на дурацкое перо! Оно прошло насквозь. Было много крови и чернил. — Леди смущенно хихикнула, — я порой такая неуклюжая, ваше императорское величество… — Почему я об этом ничего не знаю? И ты не неуклюжая. Надо было сразу обратиться к чародею. Эмгыр исполнил ее желание — поцеловал тыльную сторону ладони. «Он тоже своего рода чародей, — подумала Леди, — умеет исполнять мои желания еще до того, как они будут высказаны». — Ты зачем терпела столько времени, глупышка? Это же адская боль. Надо было написать мне, я бы разрешил обратиться к чародею. А я еще гадал, почему у тебя изменился почерк — теперь все стало на свои места, ты просто писала левой рукой. Сегодня же к тебе придет магик. — Спасибо огромное-преогромное! Меня будет лечить… — Леди попыталась вспомнить какие-нибудь имена чародеев, — Ассирэ? Уголок его губ дернулся в кривой усмешке: — Ассирэ нас покинула. Когда с волосами было покончено, император усадил ее перед собой и еще долго поправлял завитки у лица, рассматривал со странной, почти мечтательной улыбкой, взглядом задерживаясь на глазах, скулах, губах, будто любуясь ею, запечаталяя ее. — Почему вы так на меня смотрите? — рассмеялась Леди. Эмгыр мотнул головой — словно словами такие вещи выразить невозможно, и он не будет даже пытаться. «Пусть он разденет меня. Прямо сейчас». Император мгновенно прочитал ее мысли и жестом приказал развернуться. Корсет он всегда расшнуровал быстро, но с особым толком, с предвкушением в каждом точном движении пальцев. — Как тебе вообще удалось в этом уснуть? — усмехнулся он. — Три бутылки Сангреаля, ваше императорское величество! Леди послушно подняла руки, чтобы он стянул с нее верхнее платье. Белье под ним — тоже ярко-красное. Юбка кровавым озером растеклась на полу. Руки его будто случайно обняли ребра, в миллиметре от груди. Даже обещания прикосновения достаточно, чтобы затвердели соски. Эмгыр снова сел у ее ног. Туфля, как и чулок, на ней была только одна. Он осторожно развязал алый бант на щиколотке, опустил туфельку на пол рядом с собой. Положил маленькую ступню себе на плечо. — Мне сказали, что ты вчера лично встречала гостей. Эти ножки не созданы для того, чтобы стоять на каблуках так долго. Больше так не делай. Первый поцелуй он оставил на косточке щиколотки. Накатила беспомощность, и Леди откинулась на простыни, бесстыдно наслаждаясь ею. Развела ноги. Даже сквозь шелк его губы горячие, нетерпеливые, но медленно, слишком медленно поднимаются по узкой голени, обжигают под коленкой, дразнят дыханием на внутренней стороне бедра. Император зубами отстегнул подвязку от пояска. Стал снимать чулок, и его губы также издевательски плавно проделали обратный путь, рисуя дорожку поцелуев уже по голой коже. Леди приподнялась на локотках, но он тут же опрокинул ее обратно на постель. «Пусть он поцелует меня». Эмгыр тут же исполнил очередное ее желание. Обнял лицо, пальцами надавил на скулы, вынуждая приоткрыть рот. Целовал сначала нежно, пробуя и вспоминая, потом со стремительно нарастающей страстью. С огнем вожделения. С приказом сдаться. Выпив из нее остатки воли, прижал запястья к подушке. И вдруг резко отстранился. — Почему ты это сделала? — вкрадчиво прошептал он, нависая над ней. — Ты же умная и послушная девочка, мотылёк. Ты не могла напиться до беспамятства без причины. — Я… Расстроилась, — пролепетала Леди. — И что же настолько сильно тебя расстроило, что ты пошла всем рассказывать наш маленький секрет? «В той записке лишь ложь. Ложь и зависть, ничего более». — Что-то случилось на балу? — осторожно спросил он, — тебя расстроило что-то, или… кто-то? — Там было… Много гостей. Среди них — Дервля, Айна, и Клара. Втроем, вместе. — Какая примитивная провокация. Ты не повелась, я надеюсь? Леди закусила губу. — Повелась. Ну разумеется, ты повелась. — спокойно заключил Эмгыр. — Что-то произошло между вами? Кто-то из них тебя обидел? Леди кивнула. Снова вздохнула, тяжелее, шумнее, артистичнее. — Кто это был? — Эмгыр погладил ее по голове — Дервля? Только ей бы ума хватило. Что она тебе сказала? — Кое-что очень, очень плохое, ваше императорское величество. Леди заморгала так часто, будто вот-вот заплачет. Эмгыр поднял ее, усадил к себе на колени. Руки его были еще нежнее, чем когда он распутывал ей волосы. — Не хочешь говорить? Хорошо, поступим так: я буду перечислять на что она наговорила, а ты меня остановишь, когда услышишь подходящее… последствие. Она кивнула. — Лишить ее всех титулов? — он подождал несколько секунд, пока Леди хранила молчание. — Вырвать язык? Нет? Отрубить левую руку? Что, правую? Обе? Ты все молчишь, неужели она сказала что-то настолько серьезное? Охотно верю, мотылёк, язык у нее и не на такое горазд… — он вздохнул. — Обрить наголо и пустить в позорную прогулку от холма до площади Тысячелетия? Леди ничего не ответила, только прильнула к нему ближе. — Еще хуже? Дервля наговорила на казнь? Она высокородная дворянка, убить ее унизительным способом не полагается, но я могу сделать исключение. Выбирай способ. До Леди вдруг дошла вся серьезность его намерений. Она четко, словно наяву увидела ободранный череп Дервли, ее сбитые о брусчатку окровавленные ступни, обглоданное стервятниками тело, уже недели гниющее под раскаленным солнцем. Сейчас, сидя у императора на коленях, Леди — самая счастливая девочка в мире. Счастье противится гневу, обласканные девочки не мстят и не злятся… И сердце приказало уступить милосердию. Пусть мерзкая сука еще поживет. Пусть ходит по этой земле и боится, еще, скажем… Три, да, три страшных года. — Ваше императорское величество, милосердие — это высшая добродетель. В моем сердце, как и в вашем, — Леди положила ладонь ему на грудь, — нет места для столь низменных чувств, как обида и злоба. — Мотылек. Твоя беда в том, что ты слишком светлая, — Эмгыр поцеловал ее в висок, — чистая, — еще один поцелуй, — беззащитная, — и еще один, в щеку, — для этого места. Нет, ты должна придумать ей наказание. — Как скажете, ваше императорское величество… Я придумала! Отрубить палец. Безымянный, на правой руке. «Отрубить саму мысль о том, что она когда-нибудь могла бы занять мое место». — Палец? Всего-то? Ладно, решать тебе. — Эмгыр равнодушно повел плечом. — Но помни, что ты не должна поддаваться на провокации. О чем мы говорили только что? У нас много врагов. «Ради меня…» — …Вы убъете их всех? — Всех, — ответил он прежде, чем накрыть ее губы своими. Леди обвила руками его шею. Уселась сверху, прижалась бедрами и игриво поерзала, проверяя реакцию. Реакция ее более, чем устроила. С триумфальным довольством она убедилась — все, что она натворила прошлой ночью, благополучно сошло ей с рук. Потому что она — его леди, его искорка, его мотылёк, исключение из всех правил. На нее не распространяется ни один закон. Она запрокинула голову, подставляя шею поцелуям. Рука Эмгыра скользнула по кружевному пояску на талии, пересчитала ребра. Тепло обволакивало все тело, растекалось глубоко внутри внизу живота и между ног. Кончиками пальцев медленно, дразняще, Эмгыр провёл линию по позвоночнику, спускаясь до бедра, к красному бантику на подвздошной косточке. Леди любила этот крой белья — когда двух ловких движений пальцев достаточно, чтобы на ней не осталось ничего, кроме собственной дрожащей кожи. Она испытывала особое, томительное удовольствие, когда Эмгыр развязывает на ней все эти банты — в волосах, на шее, щиколотках, белье… Тепло из приятного текущего тления превратилось в кипящий жар. Леди прикрыла глаза и прижалась к нему ещё сильнее… Вдруг он сбросил ее с себя. — Нет. Ты еще пьяна. Не оглядываясь, император направился к выходу. — Приведи себя в порядок. Увидимся вечером — я приглашаю тебя на ужин. Леди даже не успела ничего понять, дать какой-то ответ (все равно он Эмгыру не особо интересен): — Но… — Я все решил.***
— Я все решил. — твердо сказал император, постукивая пальцами по столу. — Я давно все решил, Ваттье. Де Ридо виновато смотрел на него с непрошеным, омерзительным сочувствием во взгляде. Эмгыр закатил глаза. — Сделай лицо попроще. Было с самого начала очевидно, что вы никого не найдете, и к чему всё идет. Мы не первый год вместе работаем и не первый раз убеждаемся, что ты и твои подчиненные ни на что не способны. Спасибо, что не даешь мне даже шанса усомниться в твоей бездарности. Знаешь, что тебя спасает? Остальные еще бездарнее. — Позвольте выразить вам мои соболезнования… — Чего-чего выразить? Себе по-соболезнуй, Ваттье. Эмгыр откинулся на спинку кресла. Пальцами растер виски — голова почему-то страшно болела. Он тяжело вздохнул. Бесполезно делать вид, что эта ситуация ему безразлична — Ваттье все видит. — У меня нет другого выхода. — процедил он сквозь зубы. — У нас, у империи нет другого выхода. Неизвестность страшнее всего. Шантажистом может быть кто угодно — гильдия, корпорации, производители оружия, новый военный министр, любой из генералов. Даже ты. Шучу. Угроза предельно серьезная: они могут начать саботировать наступление на Север. Нет, этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Война — худшее время для внутренних распрей, сейчас вся страна должна быть едина. Ваттье многозначительно согласился. Указал на неоткрытую бутылку лимонной водки. Эмгыр кивнул. — Неизвестность… — повторил император. — Прошлый раз я хотя бы знал, что зубы на меня точат аэп Даги и де Ветт, и сослал их подальше. С другой стороны, назначить оппозиционеров военачальниками армий было посредственным, что уж там, откровенно безрассудным управленческим решением, и мы помним, к чему это привело — к краху в Альдерсберге и при Бренне. Видишь, Ваттье, я умею признавать свои ошибки. — Три года назад я советовал вам… — Заткнись. Просто заткнись. Я помню, что ты советовал. Ты был прав, доволен? Ваттье, судя по его лицу, доволен не был: — Вы уже решили, кто станет новой императрицей? — Лира, скорее всего, — равнодушно бросил Эмгыр, — семейство Гвиндолин Гор мне уже… знакомо. Почти как родное. И ты не хуже меня знаешь, что займ, который корона берет у ее отца, будет мягко говоря не лишний. А так, я смогу его не возвращать… Другой вариант — дочь военного министра, как ее зовут, Аделин? — Аде… Эмгыр оборвал его жестом, указал на водку: — Наливай уже, Ваттье, тебе нужно особое приглашение? — Ваше императорское величество, однако, есть момент, который надо уточнить. После разоблачения императрицы и аннулирования брака шантажировать вас больше никто не сможет, но… — Но аристократия будет требовать ее ареста и суда. Так я сниму с себя все подозрения и обелю в глазах общественности. Знаю, — рявкнул он. — Знаю. Знаю… Что ты хочешь услышать, список статей? Обман, мошенничество, присвоение чужой личности, посягательство на власть… — И государственная измена. — Это казнь, Ваттье. — Примите мои… — Прекрати это. Я еще подумаю над пунктами обвинения. Не сейчас. Пожизненного заключения может быть достаточно, — он закусил губу. — Или не пожизненного… Сперва посмотрим на реакцию общества. Эмгыр вдруг ясно представил ее, такую маленькую, с тонкой кожей и узкими голыми ступнями, в сырой тьме Цитадели. В лохмотьях, со спутанными волосами… Боль иглами впилась в череп, столь злобная, неистовая и жестокая, что впервые за много лет император допустил мысль самому обратиться к чародею, лишь бы снять ее. — С этой войной еще до ее начала все идет не так, — протянул он, прикрывая глаза. — Лето из Гулеты не убил и половины королей Севера. И уже не убьет остальных. И ты видел это позорище в Эббинге — у них ничего не готово. Нет мотивации ни у кого. — Вот здесь позвольте возразить, ваше императорское величество! За последние месяцы было проделано много, кхм, работы, чтобы поднять мотивацию среди… — Ты про теракты? Их недостаточно. Ты думаешь кому-то в столице не плевать на толпу забитых камнями эльфов и краснолюдов на границе? Сразу ринутся с вилами мстить за бедных нелюдей ксенофобам-северянам? Это подействовало только в провинциях, но не на местных, я тебя уверяю. Они здесь все изнежены комфортом и благами, тремя сытыми годами на экономическом подъеме после прошлой войны. Реваншистских настроений недостаточно. А откуда им взяться, если они не чувствуют себя проигравшими? И зачем тогда все это? Угнать с Севера еще пару десятков тысяч рабов? И куда их девать — внутренний рынок переполнен. Давно пора начать продавать их на экспорт, но кому? В Зерриканию и Офир если что, но у них своих навалом. Однажды императрица вообразила, представь себе, что западнее Континента есть обитаемая земля. Предположи на минуту, если бы это было правдой — стала бы возможна межконтинентальная торговля рабами, и не только рабами… Впрочем, неважно. Вздор. Забудь. Ваттье попытался еще раз выразить свои проклятые соболезнования, но у Эмгыра уже не было сил приказать ему заткнуться. Боль стала невыносимой. — А знаешь у кого еще недостаточно мотивации? У меня. «Я старею. Я безнадежно неотвратимо старею. Эта поездка выпила из меня все силы, хотя всего каких-то пять лет назад я не чувствовал бы и тени усталости. Сегодня я нашел не просто несколько новых седых волос — целые пряди в висках. Очевидный признак увядания». — Давайте уже выпьем, ваше императорское величество? — подмигнул де Ридо. Эмгыр поднял стопку. Произнес самый подходящий тост: — Va'esse deireadh aep eigean, va'esse eigh faidh'a.***
«Va'esse deireadh aep eigean, va'esse eigh faidh'a», — отрешенно подумал император. — «Что-то кончается, что-то начинается». Весь ужин мотылёк болтала без умолку. Громко восклицала и жестикулировала — чуть не выбила из рук слуги поднос с глазированным жареным лебедем. Щебетала про фрейлин и вчерашний бал, про свое красное платьице и рубины. Упомянула ангелов под сводами Лок Грим, надо же, какая память и интерес к античному искусству. Мечтательная улыбка заиграла у нее на губах, когда она с придыханием и «ах» представляла, как чудесно будет на ее новом острове. Обеспокоено спросила, могут ли волны в открытом море быть «высокие, выше башни»? — Не могут, — Эмгыр едва сдержал улыбку. — Башня выше. Он предусмотрительно приказал ей сесть на другой конец стола — чтобы она не гладила его пальцы на скатерти, не вздумала сесть на колени, чмокнуть в щеку, или якобы случайно (сказки от лучшей лгуньи) коснуться коленкой под столом. Сквозь эти пять метров искусственной пропасти Эмгыр слушал ее, уперев подбородок в кулак. И смотрел. Она прелестная. Прелестная куколка. Но не из тех, что ставят на камин и оставляют покрываться пылью. Она полезная куколка. Ценная. «При одном только взгляде на тебя всё вокруг перестает казаться таким серым и скверным, а я себе — старым. Поездка выпила из меня несколько лет, но необъяснимым образом с той секунды, когда я увидел тебя в помятом платье, коснулся шелка волос и белизны плеч, силы возвращаются, словно время течет вспять. Темная магия, не иначе. Может, ты чародейка? И в другой жизни, где никогда не горела Цинтра, ты сейчас превращаешь камни в цветы, или куешь изо льда самоцветы. А что в той, иной вселенной, сейчас делаю я?» — Вы меня слушаете? Чародей оказался такой славный. Рука больше не болит, ваше императорское величество! Совсем-совсем! Она чмокнула правую ладошку, прикрыв глаза, и послала ему воздушный поцелуй. Небрежно вытерла о салфетку карминовый след помады. Эмгыр тут же решил, что за этот идеальный жест не будет вменять ей мошенничество. Идеальный. Стелла была права тогда, у фонтана. Но огранила этот бриллиант не она. Три года он лепил и ваял ее. Эмгыр быстро сосчитал в уме: тысяча сто сорок два дня со свадьбы. И тысяча четыреста двадцать один с тех пор, как она ступила под взоры ангелов в Лок Грим. Снова две единицы, двойка, четверка — магия чисел, не иначе. Високосный шестьдесят восьмой учтен? Да, все верно. Магия. Он владеет ею без малого сто миллионов секунд. Ach evelienn deireadh aep eigean. — Я пригласил тебя на ужин, чтобы сказать нечто важное, — наконец начал он. — Ты наверняка слышала, что были убиты несколько королей Севера? — Умирать — самый естественной для человека проступок, ваше императорское величество! — пропела мотылёк с милой улыбкой. — Да упокоит их души Великое Солнце, и всё такое. — Они убиты по моему приказу, — холодно ответил Эмгыр. Выражение ее лица почти не изменилось, только светлая бровь чуть дернулась. — И на то есть причина. Отложи вилку. Посмотри на меня. Она повиновалась. — Как ты думаешь, мотылёк, что я делал последние полтора месяца? Смотр войск вассалов. Оценка боеготовности армии — количество воинов, качество обмундирования, наличие пунктов набора добровольцев. Урегулирование споров и конфликтов в провинциях, проверка снабжения. Предстоит еще много работы — финансовые вопросы и дипломатия. Но самая важная часть уже сделана: Север охвачен смутой. Темерию раздирает гражданская война. В долине Понтара хаос безвластия. Убийства повесят на чародеев, согласно моему замыслу, и начнется настоящая охота на ведьм, мотылёк. Они запытают и сожгут на кострах свои ценнейшие ресурсы, что сделает невозможным повторение неудачи на Содденском Холме. Ты уже поняла к чему все это — я начинаю войну. Пока знает только военное командование и руководство провинций. И ты. Завтра я сделаю публичное заявление в Сенате. Она не удивилась, не опечалилась, даже не вздрогнула. Для военной сироты, для беженки, для ребёнка, чье детство было затоптано нильфгаардским войском, она отреагировала крайне странно — хлопнула в ладоши и подняла свой бокал. Эмгыр поймал себя на подлом облегчении. — Кровь победителя течет по вашим венам, мой император! — это обращение мотылёк использовала в исключительных случаях. Она что, искренне рада? — Ах, я так рада! Уже вижу, как остатки северных королей встают перед вами на колени, и их флаги горят у ваших ног. Она звякнула ноготком по стеклу. Чокаться не хотелось. За то, что он скажет дальше пьют, не чокаясь. Эмгыр тяжело вздохнул. Настало время подвести ее к главному: — Империя — кровожадный бог, который требует жертв. Эти жертвы… жестоки. Порой очень жестоки. Иногда мне приходится делать то, чего я совсем не хочу. Понимаешь? — Вы об этих королях, которых пришлось прирезать? Пфф, бросьте! Они не стоят и седого волоса на вашей голове. Кстати, их будто стало чуть больше? — она потянулась навстречу с лукавым прищуром, — мне так нравятся эти милые серебринки… Безумно нравятся… Вам очень идет. А на севере есть красивые города? Хочу в самый красивый и большой северный город! И снегопад хочу. Буду кружиться в снежинках и лепить замки! Всегда мечтала увидеть снег. «Серебринки. Не «очевидный признак увядания», а «милые серебринки». Ну зачем ты это сказала?» Обломок ледяного хрусталя кольнул там, где у нормальных людей находится сердце. — Ты меня не дослушала, — сухо сказал император. — Почти все, кто участвовал в подписании Цинтрийского мира, мертвы. И война в любом случае аннулирует предыдущий мирный договор. «Договор, по условию которого и был заключен наш брак. Ты же умненькая, мотылёк, ты уже все поняла». Но она не понимала. Или делала вид, что не понимает. Она же чувствует его, знает его, читает помыслы с чутьем провидицы (еще одно нечестное заклинание), но сейчас в ее прелестной голове и мотыльковой душе ничего будто даже не трепещет. Эмгыр начинал злиться, самой паскудной и мерзкой злобой — направленной на себя. «Это нелепо. Отец бы посмеялся над моей нерешительностью». Что бы сказал Фергус вар Эмрейс, государственный муж и великий владыка? «Я в недоумении. Даже разочарован. Не можешь сообщить о таком очевидном решении. И кому? Девочке, о которой не знаешь даже имени. Эмгыр, ты забыл, что ты император? Просто скажи одно слово. Синонимов много, Р А З В О Д или К О Н Е Ц — самые подходящие. И не забудь добавить про интересы государства. Ведь дело в них? Да, как и всегда». — Можно задать вопрос? — вдруг тихо спросила мотылёк. — Задавай. Она вскинула голову и пронзительно посмотрела ему в глаза: — Что вы делали в марте этого года в Меттине, и в октябре прошлого в Мехте? Эмгыр резко встал. Стул скрипнул. Мотылёк залпом допила свой бокал. «Ты не обязан на это отвечать. Она — никто. Она больше не интерес государства. И давай признаем открыто — никогда им и не была. Ты ничего ей не должен и не будешь перед ней отчитываться». Но было уже слишком поздно. Гнев на себя вытеснил другой — не менее разрушительный и жестокий. Клубок змей и худших подонков. Перед тем как приступить к исполнению плана он сделал всё, чтобы она никогда не узнала. И все равно у кого-то здесь слишком длинный язык. Серпентарий. Чудовища. Эмгыр обошел стул, упер кулаки в спинку. — Кто? — Что значит… — Кто тебе сказал? Имя. Мотылёк странно покачнулась. Глаза одернулись туманной поволокой. Не моргая, она смотрела в одну точку перед собой. Слава богам, не на него. — Так это… Это что… — голосок ее надорвался. — Это правда? «Как же жалко твое стремление уберечь это создание от всего мира, Эмгыр! Как бы ты ни старался, исход предрешен, и самое печальное, что ты и сам это знаешь. Всегда будет один человек, от которого ты не сможешь ее защитить». — Я задал вопрос. Император ужаснулся от того, как много льда в его голосе. Мотылёк бросила на него такой взгляд, что осколок кольнул трезубцем дьявола. Болью из недр ада. — Нет имени, — прошептала она. — Это была анонимная записка. Я нашла ее в беседке прошлой ночью… — К Ваттье на стол. Сразу после ужина. Она умолкла и почему-то зажмурилась. И Эмгыр понял: это БЫЛА анонимная записка. — У тебя ее больше нет, так? Она кивнула. Эмгыр тяжело вдохнул. «Молодец, мотылёк». Ничего, он все равно узнает, рано или поздно. «Я вырву язык тому, кто это сделал», — подумал он с чуждым ему злобным садизмом. — «Отрублю обе руки. И ноги. Вырежу глазницы, ноздри и уши. По кусочку буду кромсать, пока от тела не останется гусеница, гнилой обрубок — под стать душе». «Не слишком ли это жестоко, Эмгыр»? «Это недостаточно жестоко, отец. Истинная, подлая жестокость — причинить боль такому светлому, невинному, беззащитному существу. Тот, кто это сделал, заслуживает гораздо больше тривиальной казни. Он заслуживает…» Взгляд случайно упал на пустое блюдо. В отполированном серебре отражалось его собственное искаженное лицо. «Всегда будет один человек, говорю же. Сейчас она ждет ответа на твой вопрос. Коль начал — заверши, скажи правду. Как мужчина и как император, глядя в глаза. Слово «честь» тебе знакомо?» Эмгыр перехватил ее взгляд. — Да. Это правда. Она странно дернулась, склонила серебристую голову набок: недоломанная кукла со свернутой шеей, которой поиграл жестокий ребёнок. Прижала руки к груди. И рассмеялась — заливисто, громко, и совершенно безумно. Белки ее глаз покраснели, сосуды полопались, отчего радужка горела ярче, больнее, изумруднее, но глаза оставались сухими. Она плакала, горько и невзрыд, но совершено бесслёзно. Она все плакала и плакала этим смехом, неотрывно смотря Эмгыру в глаза. Он мог бы приказать ей заткнуться и опустить голову, еще лучше — просто отвести глаза, но решил для себя, что выдержит испытание ее взглядом. Испытание чести. Это длилось долго. Наконец, мотылёк стала задыхаться, и постепенно смолкла. — И как? — ядовито прошипела она. — Вам хоть понравилось? Кто из них был лучше? — Ты думаешь, что мною двигала похоть? Сиюминутная вспышка вожделения? Безрассудная жажда нового тела? За кого ты меня принимаешь, мотылёк, за старого развратника? Не смей, слышишь, даже не думай считать это предательством. — Зачем тогда… — У нас есть проблема, — сквозь зубы процедил он. — И как император я обязан был убедиться, что она не во мне. «А зачем ты вообще решил выяснить, кто из вас двоих бесплоден? Любой монарх в такой ситуации просто избавился бы от пустой неугодной жены, не раздумывая. К чему это сентиментальное отчаяние? Тебе ведь хорошо известно, что у тебя могут быть дети. Ах, прости, что напомнил, ты же так старательно выкорчевываешь этот сорняк из недр своей памяти. Но каждый раз корешок прорастает заново, и блаженная амнезия непременно сменяется агонией. Ты жалок, Эмгыр». — Они… — она замотала головой в отрицании. — Они что, забеременели? — Обе. Мотылек отшатнулась, как от удара. Все продолжала мотать головой, губы ее бледнели, шевелились в беззвучных молитвах или проклятьях. — Если это было в октябре, а сейчас почти июль… Стало быть, ребёнок уже… — Зачем мне бастарды? — раздраженно бросил Эмгыр. — Медицине известны способы предотвратить их рождение. У меня нет детей. «Я бы это прокомментировал, но все подходящие слова недостойны уст императора». — То есть вы… — она с видимым трудом пыталась уложить в голове этот лихорадочный кошмар. — Вы просто хотели проверить, кто из нас не может иметь детей… — И это — ты. Она все же разрыдалась. На этом «испытание чести» Эмгыр провалил. «Как насчет сказать всю правду до конца? Ты надеялся, что больше никогда не станешь отцом, потому что быть им недостоин. Действительно, некоторым людям лучше не размножаться, чтобы не плодить моральных калек и не травить мир ядом проклятой крови». «Это не так, отец. Я получил именно тот результат, на который рассчитывал, и который удовлетворяет интересам…» «Не смей пререкаться! И прекрати врать. Император может и должен лгать другим, но никогда — себе. Давай вспомним, почему потребовалось два «эпизода»: ты не поверил первой девице. Обвинил в обмане, хотя после того, как ты выбрал ее и совершил прелюбодеяние (хотя прелюбодеяние «в интересах государства» ты не считаешь таковым) она находилась под круглосуточной охраной. Это не мог быть ничей ребенок, кроме как твой. Но ты упрямо отказывался верить в это. Правда в том, что ты втайне надеялся, что утратил способность иметь детей, и разводиться со своей безымянной самозванкой не придется. Даже не думай отрицать это. Все это время ты малодушно ждешь кары от Предназначения. Что, надеялся, что таким поэтическим способом оно наконец настигло тебя? Нет никакого Предназначения! Это сказка, миф, суеверие глупцов — работает только на тех, кто в него верит. Тебе это известно как никому другому». Эмгыр тряхнул гудящей головой. — Это была единственная записка? — Были еще… — не сразу ответила она. — Много. Разных. С угрозами, в основном. «Мы знаем, кто ты». «Уезжай отсюда как можно скорее». У меня осталась только одна. Я покажу. «Ты скажешь ей хоть одно слово правды сегодня»? — Мне тоже приходило подобное письмо, мотылёк. И за два месяца так и не удалось выяснить, кто это. Да, кто-то знает о тебе. И шантажирует меня. Ты понимаешь, что это значит? «Это значит, что бесплодная самозванка, политическая помеха, угроза наступления, и причина всех твоих бед сейчас услышит, что будет разоблачена и отправлена в Цитадель до конца своих дней. В идеале — казнена, но на этом не буду настаивать. Тебе все равно не хватит духа». Причина всех его бед наконец поняла: — Вы… — в голосе различимые нотки ужаса. — Вы расторгнете брак? — Нет, — бросил Эмгыр, не глядя на нее. — Я его аннулирую. После разоблачения тебя будут судить за присвоение чужой личности, обман, посягательство на власть… — Нет. Это было сказано так, что Эмгыр невольно вздрогнул. Вскинул голову. Мотылек почему-то улыбалась. Нехорошей, диковатой улыбочкой. Она медленно поднялась из-за стола и повторила: — Нет. И тогда ее накрыл приступ истерической горячки. С громким стуком она рухнула на мрамор. Побледнела мертвецкой бледностью. Лицо страшно скривилось, из глаз брызнули слезы. Она стала задыхаться. — Вы обещали, что у нас еще есть время. Вы обещали! Тогда, на море, вы говорили, что у нас еще есть время… — Оно истекло. — Не-а. Нет. Нет. Этого не произойдет. Мы никогда не расстанемся. НЕТ. Она повторяла это слово, словно заклинание или молитву. Десяток «нет» спустя Эмгыр осознал, что более не узнает ее — это не его мотылёк. «Светлое, чистое, беззащитное созданьице» выла на него, как воют сирены на моряков, как кричат полуденицы на своих жертв, как вопят на кострах ведьмы. Эмгыр хотел разозлиться, хотел броситься к ней, схватить за белое горло, заставить заткнуться. Но… Не мог. Его обуяло страшное бессилие, что хуже самого дикого гнева. Вот она, его долгожданная кара, и вот его личный ад — ее слезы. «Сейчас ты пожинаешь плоды своей слабости, Эмгыр. Принятое три года назад «отвечающее законам чести решение» — роковая ошибка». Его роковая ошибка ползла навстречу с перекошенным от боли лицом. — Я придумала, как решить нашу проблему. Вчера мне пришла одна идейка, как сделать нашу жизнь… Веселее. Вам очень понравится, ваше императорское величество… — промурлыкала она. — Вот что мы сделаем: я сейчас позову Ллавену. И Аврору. И… Ну пусть будет Дервля. Она совершенно поехавшая, но зато страстная, это сразу видно! Можно пригласить еще кого-нибудь, на ваш вкус, блондинку или нет… Вы будете трахать их. По очереди. При мне. Можете заставить меня смотреть, но лучше я в этот момент буду развлекаться с другой, или с двумя сразу… Потом поменяемся. Будет столько веселья! Ну что, я зову тогда? Ллавенааааа! — Что… Что ты несешь? Замолчи. — приказал Эмгыр, отступая, — немедленно прекрати. «Ну что ты так на нее смотришь? Чему удивляешься? Разве не за этим она здесь — чтобы ты каждый день знал, помнил, и держал перед глазами живое доказательство — кто ты и что ты. Кем ты всегда был, есть, и будешь». Мотылёк… Нет, это не она (но тогда кто?). Лже-мотылек зловеще ухмылялась: — А что вам не нравится? Всем будет хорошо! «Действительно, что тебе не нравится? Вот оно — сотворенное тобою чудовище. За тысяча сто с чем-то дней, или сто миллионов секунд». Она была уже у его ног. Вцепилась в штанину, подняла горящие демоническим огнем глаза: — Мне тоже понравится. Я уже успела убедиться, ха! Всем нам это понравится. — Прошу, замолчи… — Вы не дослушали план! После наших веселых ночек (их будет не одна, разумеется!) кто-то из них забеременеет. И этот ребенок как бы будет наш — мы ведь все принимали участие! Ох, а что у вас с лицом, мой император? — она жестоко расхохоталась, — можем еще для экзотики позвать какую-нибудь зеррикарку, я не знаю, или благородную даму, на которой вы вздумали вдруг жениться! Хотя, нет, какая-то зажатая девственница только испортит нам все удовольствие! А те две леди, которых вы трахали, они были девственницами? Ну разумеется были! А вы думали в этот момент обо мне? Ну разумеется, думали! Эмгыр пытался поднять ее с пола, но мотылёк дернула его, вынуждая опуститься рядом с собой на колени. Она еще несколько раз прокричала имя своей фрейлины, продолжая бесконтрольно рыдать. Эмгыр схватил ее за плечи, хорошенько тряхнул. — Замолчи. Умоляю, замолчи. «Если бы я дожил до этого момента, то умер бы сейчас от стыда. Немыслимо. Мой сын, владыка, император, умоляет какую-то безымянную девочку… Ты уверен, что она чинит то, что в тебе сломано, а не доламывает еще больше?» Она смотрела на него так, будто сейчас плюнет в лицо: — Я вас ненавижу. Что вы наделали… Что вы наделали с нами… Я ВАС НЕНАВИЖУ! И тогда ее обуяла другая крайность — буря неистовой ярости. Вихрем она обрушилась на него с кулачками. В исступлении она была прекрасна страшной, дикой красотой. Маленькое чудовище. Махала руками, колотила ладошками по плечам. Эмгыру удалось перехватить ее запястье, но второй рукой она смачно проехалась коготками по щеке. Чья кошка на этот раз расцарапала ему лицо? Завтра у Ваттье де Ридо появится котенок, чтобы в этот раз и все последующие винить во всем без меры игривое, невоспитанное животное… «Последующие? Какие еще последующие, Эмгыр? Ты три года пускал яд по венам, и он вытравил тебе все мозги». — Я ненавижу вас… Ненавижу… Она дернула за угол скатерти, и со стола полетели подсвечники, фужеры, тарелочки, вазы, покатились фрукты… Мотылёк запустила в него графином из хрусталя. Багровое озеро Сангреаля растеклось по мрамору. Пол был усеян битым стеклом. Мотылёк шипела свои «ненавижу», швырялась всем, что попадается под руку. Потянулась к кривому осколку фужера. — Дай сюда. — Эмгыр выхватил стекло из ее рук. — Быстро. Это не игрушка. Она оттолкнула его, тут же подобрала другой осколок, уже замахнулась, но Эмгыр отобрал и его. Надо срочно остановить ее, иначе убьется. «Ну как, хороший был план? Надеялся отделаться малой кровью? А теперь взгляни на свои руки, Эмгыр». — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Что вы наделали… — истошно кричала она, не переставая лупить его кулаками. Без меры игривое, невоспитанное животное. Эмгыр пытался заткнуть ей рот, и она укусила его за палец. Заключил в клетку своих объятий, и мотылек забилась пойманной птицей у него в руках, не переставая брыкаться. Это было даже мило. И откуда в этом теле столько силы — в ней едва наберется девяносто фунтов, это вместе с парчой юбок и ношей чужой короны. Из-за бурных слез милые, странно эльфские черты ее расплывались, припухали, и выглядели болезненно нежными. Он обнял ее лицо, и на скулах остались алые мазки. Запястья и ладошки тоже в крови — неужели она все-таки порезалась? Мотылёк прильнула к нему, уткнулась влажной щекой. Мокрые ресницы щекотали кожу, царапины на лице саднили от соли. Но вспышка ласки — обман: она тут же попыталась ударить его снова. Существует гарантированный способ утихомирить это отчаянное созданьице. Эмгыр обхватил ее колье (бриллианты окропились багрянцем), она завопила «НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ» и снова пыталась оттолкнуть его, но было уже поздно: Эмгыр целовал ее горячую, белую, уязвимую шею — самое слабое место. Она всегда льнет к нему, трепещет, дрожит, стоит только коснуться губами пульсирующей яремной венки. Она уже почти не плакала. Обвила его плечи руками: сдалась. И к чему была эта наигранная недобровольность, кого ты пыталась обмануть, дурочка? Ад бессилия сменился чистилищем вожделения. Мотылёк трепетала под его руками и губами. Тихо простонала, когда он наконец нашел ее рот. Целовалась она отвратительно идеально, губы ее отвратительно мягки, слюна отвратительно сладкая. «Эмгыр, что это?.. Великое Солнце. Ты ХОЧЕШЬ ее. Сейчас?» «Прямо сейчас». Она вяло сопротивлялась, когда он поднял ее с пола и усадил на стол. Тело ее было уже совсем обмягшим, податливым, трепетало от остаточных рыданий и всхлипов. Было достаточно просто схватить ее за волосы, притянуть к себе, и заставить поцеловать. Конечно, она сразу же его укусила. Но оторваться от себя не дала — вцепилась в волосы мертвой хваткой, даже выдрала несколько прядей. Целовалась она так, будто если сейчас оторвется от него — потеряет навсегда. Так не целуют своих господинов, императоров, и владык. С таким пылом, жадностью, губительной страстью на грани помешательства целуют любовников тайком под покровом ночи — следующий раз может быть через неделю, месяц, год, вечность, никогда. Она молотила кулачками по плечам каждый раз, когда он посмел отстраниться — требовала его себе, его, императора Эмгыра вар Эмрейса, какая-то безымянная девочка, никто, подделка, двойник ТРЕБУЕТ, бьет, кусает, царапает, неистовствует. «Я почти забыл эту радость бесстрашия, наслаждение непокорностью. Я чую людской страх, как только зверь может чувствовать — должно быть, остатки животного обоняния. Куда бы ни пошел — всюду за мной тянется багровый след почти осязаемого ужаса, но ты, мотылёк, напрочь его лишена». Ни одна, ни одна женщина в мире не способна на такое бесстрашие, граничащее с безрассудством. Делало ее особенной именно это? Или магия кошачьих скул, налитых грудей, полных бедер? Песнь ее стонов, когда он тискает ее, как сейчас? Вздернутая дерзким уголком верхняя губа? В перерывах между поцелуями она шипела на него, как дикая кошка, повторяла свои «ненавижу» и какие-то глупые, совсем детские ругательства. Брыкалась, толкалась, махала ладошками, норовясь снова ударить по лицу. Пришлось схватить ее за запястья и заломить руки. Обездвиженная, она была еще прекраснее. Зуд вожделения стал почти невыносим. Она тоже его хочет — эти припухшие, блестящие от слюны губы ждут его. Эти руки ищут его. В каждом вздохе легкое «хочу», в каждом «нет» — умоляющее «да». Одежды на ней слишком много. Раздевать ее каждый раз — особый ритуал, смакование удовольствия. Отголосок забытого детства, распаковка подарка: уже известно, что внутри, но предвкушение от того еще слаще. Эмгыр наизусть знал каждый миллиметр этого совершенного тела, на вкус пробовал каждый шрам, изучил каждый изгиб, карту бледных артерий и вен. Все ее уязвимости, клавиши и струны, которые нужно потревожить, чтобы услышать трепетный стон. Но все равно каждый раз — как первый. «Ты понимаешь, что сейчас это последний раз, Эмгыр? Меня терзает смутная догадка, зачем тебе этот остров. Это последний раз, говорю тебе! Считай это приказом». «Это последний раз». Мотылёк повела его ладонь под юбку — на белизне чулка остался багровый след. Обвила ручками шею, уже совсем ласково и покорно. Пропустила меж пальцев темные волосы, ластилась щекой к щеке. Эмгыр прикрыл глаза. Нежный шепот коснулся уха: — Я люблю вас. «Нет. Не последний. Ты сам учил меня упорству и силе духа, учил брать свое любой ценой и идти до конца. Я — император. Все здесь подчинено моей воле». — Ты станешь моей наложницей. Официальной фавориткой. Суд над тобой будет фарсом. Я аннулирую наш брак, после чего поселю тебя в башне на острове. И пока Аделина, Лира, Эльвира, неважно кто, будет носить корону… Нет, нет, все твои тиары и диадемы останутся у тебя, — он поцеловал ее в горячий лоб. — Пока новая императрица будет сидеть на троне и носить моего ребёнка, ты, ты — мотылёк, останешься здесь. В этом городе. Ты останешься моей. «Я вырастил безумца. Ты понимаешь, какое оскорбление ты нанесешь аристократии? Разоблачить самозванку-жену, чтобы сделать ее своей шлюхой. И не вздумай перечить! «Отец, как ты можешь так говорить?» Я просто называю вещи своими именами. Однажды тебя разбудит кинжал, приставленный к горлу. Не исключено, что ее рукой. Никаких полумер». Его непокорная наложница, его лучшая любовница, его будущая бывшая жена пропела с кошачьей улыбкой: — Я сбегу с башни. Уплыву с острова. Убью эту Клару или Лиру. И вырежу ребёнка из ее чрева. — Что… Что ты сейчас сказала? Повтори-ка. — Повторяю: я прирежу вашу новую женушку-императрицу. А перед этим вспорю ей брюхо. Или после. Не важно. Я люблю вас. Вы останетесь моим. «Видишь, Эмгыр. Это не сработает. Ты должен убрать ее из своей жизни. Сейчас напоследок делай с ней что хочешь и сколько раз хочешь. А завтра ты отошлешь это чудовище в Дарн Рован (коль не можешь даже судить), где должен был оставить, как ей и обещал. Кому-то ты точно это обещал… Ты примешь единственно верное, рациональное, отвечающее законам чести решение. Именно это — то, чему я учил тебя. И жалею о том, что не успел научить большему». «Я тоже жалею». Она злобно скалилась, она — невинное, чистейшей души создание, не способное даже придумать кому-то кару. Добровольно (исключительно добровольно!) подарившая ему свою хрустальную душу, маленькое сердце, и юное тело. — Это не ты, — Эмгыр гладил горящие лихорадкой щечки, налипшие на лоб серебристо-багровые прядки (и откуда столько крови?). — Это сейчас говоришь не ты. Я не узнаю тебя. — Мы, порой, сами себя не узнаем. Знаете, как бывает, будто демоны побеждают над разумом и овладевают душой. Да, ваше императорское величество? «Да». Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Со злобной лаской, с порочной нежностью. Было в этом поэтическое противоречие — как она зубками оттянула нижнюю губу, как быстро сдалась, впуская в себя язык, как тихо простонала ему в губы. — Я люблю вас. — Выплюнула она так, что Эмгыр поверил всем ее «ненавижу». Она продолжала повторять оба эти слова, когда Эмгыр уложил ее на стол. Ангельское воплощение порока — в белом платьице с крупными красными мазками, посреди хаоса перевернутой посуды и осколков хрусталя. Бессмысленные «ненавижу» стали совсем слабыми, когда его нетерпеливые пальцы нашли тяжелый подол юбки. Чулки на ней молочно белые, невесомые, эфемерные — как она сама. Бедра податливые и мягкие, когда он мнет их, исторгая из уст тихий стон. При всей эльфской хрупкости ее фигурки, ягодицы у нее истинно девичьи, полные в его руке. Мотылёк подалась навстречу, положила ногу к нему на плечо. Лепетала одну из своих бессвязных нелепостей, в которых различимы мольбы наконец взять ее. Тянула окровавленные руки к бляшке ремня, кусала губы. Интересно, какое на ней сегодня белье — тоже белое, издевательски-невинное? Сейчас Эмгыр даже не будет его снимать, просто сдвинет. Но белья на ней не оказалось. Насколько она мокрая, проверить он уже не успел: В дверь постучали. В одно движение Эмгыр схватил ее за запястья и сдернул ее со стола. Подхватил, удержал в объятиях — она почти упала, будто поцелуями он выпил из нее все силы, а со слезами вытекла воля. — Ваше императорское величество, простите, что осмелились побеспокоить вас, — голос за дверью встревожен. — Охрана и слуги позвали за нами — ее императорское величество настойчиво велела явиться, кричала и… «Не будет последнего раза, Эмгыр. Не судьба. Считай это карой от предназначения, коль ты так ее ждешь». Он рявкнул приказ войти. Фрейлин было двое, хотя мотылёк звала только де Лорье. Надеялись, что вместе будет не так страшно? Глупые, ваш общий страх только подпитывается друг от друга — Эмгыр и сейчас его чувствует. Животное — всегда был им, есть, и будет. Жи-вот-но-е. Фрейлины синхронно упали в книксенах. Эмгыр на них уже не смотрел: мотылёк была вся в крови. Багровые мазки на корсете — от талии к груди, следы на бедрах, волосах и ключицах, на щечках и шее… Везде, где побывали его руки. — Ее императорское величество может быть ранена, — со вновь обретенным хладнокровием сказал Эмгыр. — Ты. Отдай ей свою накидку. Отведите в покои, умойте, найдите кого-нибудь, кто ее осмотрит. Вас никто не должен видеть — это надо уточнять или сами додумаетесь? Мотылёк обернулась, когда ее уводили. Император отвел взгляд. — Вон. Фрейлины отчего-то мешкались, косились на него со странным, смущенным испугом. — Что еще? Почему вы не удаляетесь? — Прикажете позвать к вам лекаря, ваше императорское величество? — пролепетала та, что смелее. — Зачем? — раздраженно бросил Эмгыр. И наконец понял, откуда столько крови: На его руках не было живого места.***
На императрице не было ни одного пореза. Она все время смотрела в пустоту перед собой. Когда лекарь ушел, начала плакать, но так тихо, совершенно беззвучно, даже не вздрагивая — только слезы катились из стеклянных глаз. Ллавена уже давно ничему не удивлялась, но когда они с Авророй вошли в столовую, и увидели это… Сердце до сих пор щемило от боли. Она всех выгнала, раздела свою госпожу, усадила в ванную. Вздыхала, отмывая кровавые отпечатки пальцев на шее, ягодицах, внутренней стороне бедер… Фрейлина долго расчесывала ей волосы в надежде, что излюбленный ритуал подарит умиротворение, но тщетно — императрица все еще плакала. Ллавена пробовала развлекать ее шутками, уговаривала, просила, умоляла успокоиться, массировала ладошки и плечи, предложила нанести макияж — плакать не захочется, чтобы его не испортить. Но и это не помогло. Тушь растекалась чернильными ручьями. Императрица улыбнулась в резное зеркальце: — Я прекрасна, когда плачу. Ллавена поцеловала ее в щеку: — Ты всегда прекрасна. — Он так и сказал тогда. Да, ровно так и сказал… Останься со мной сегодня, пожалуйста. — Но, моя леди, если… — Нет, — она покачала головой. — Нет. Он не придет. Я всегда знаю, когда он приходит. Ллавене от этих слов на душе сделалось легче. Она вытерла чернильные дорожки с лица своей госпожи, прижала к себе крепко-крепко — в объятиях она еще тоньше, чем кажется на вид. — Ты такая маленькая! Тебе надо покушать, чтобы набраться сил. Императрица улыбнулась. Казалось, она вот-вот перестанет плакать. — Что тебе принести? Фиников, персиков? Может вишни… Я ненадолго. Только не пей вино, пожалуйста — им не насытишься. Я скоро вернусь! Когда Ллавена вернулась с подносом фруктов, круассанов, и меда, стало понятно, что есть императрица ничего этой ночью не будет: Выражение лица еще более отрешенное, а глаза более воспаленные, чем в тот момент, когда они с Авророй спа… увели ее от Белого Пламени. В руке она держала то, что уничтожило все старания Ллавены за предыдущие несколько часов. — Что там, моя леди? — осторожно спросила она, ставя поднос на пуфик. Императрица ничего не ответила. Смотрела в одну точку перед собой, казалось, окончательно утеряла интерес к происходящему. Она даже не препятствовала, когда Ллавена аккуратно вынула записку из ее рук. Дорогой пергамент не пах ничем, кроме слез. Буковки мелкие, с легким наклоном влево: «Император снова врет, и каждая новая ложь страшнее предыдущей. Вы даже не представляете, с каким чудовищем делите трон и постель. У него есть, или был, один ребенок… Но есть истории, о которых лучше не знать. Улетай, пока еще можешь, маленький мотылек. Иначе все, что от тебя останется — пепел». — Какой-то абсурд, — заключила Ллавена. — Это написано рукою безумца. По почерку видно — человек не в себе, буквы скачут и пляшут. Он даже не может решить, как к тебе обращаться — сначала уважительно на «вы», а потом «мотылёк». В записке лишь ложь, как и в той, что была в беседке. Когда ты поведала мне, о чем она, я сразу сказала — то бред сумасшедшего! А откуда… — Конечно, — императрица закивала, странно улыбаясь, — Коне-е-чно. Бред сумасшедшего. — Даже если и есть у императора какой-то бастард, ну и что с того? Северные короли плодят их без зазрения совести, как котят! Этот ребенок мог родиться и до вашего брака. — Ллавена вытерла слезинку на ее щеке. Спустя какое-то время императрица резко перестала плакать. Одномоментно. Будто в ней опустел резервуар со слезами, они просто закончились, вытекли все до последней капли. Или тело наконец устало от издевок над собой, преодолев допустимый порог мучений. Она уснула, положив Ллавене голову на колени. Дыхание выровнялось, только ресницы чуть подрагивали. Фрейлина гладила ее по голове, перебирала серебристые прядки: — Бедная моя маленькая госпожа… За какие грехи Солнце послало тебе эти беды? Чем ты разгневала небеса? Никто на всем Континенте не сможет тебе помочь. Но я буду молиться за тебя — там меня слышат. Я родилась божьей любимицей — в знатной семье у любящих родителей, в лучшем городе мира. Когда мне было десять, матушка заболела смертельной хворью, все лекари твердили, что все бесполезно и она обречена… Но я знала, что она выживет — потому что я за нее молюсь. В пятнадцать мне понравился один юноша, я попросила его у богов — и он без памяти в меня влюбился. Я пожелала стать императорской фрейлиной — и стала. Что бы ни загадала — все сбывалось в точности. Отец смеется, что от того я считаю себя выше прочих — родилась благословенной, поцелованной Солнцем. Боги исполняют все мои желания. Императрица сжала ее ладонь, пролепетала сквозь дрему: — Помолись за меня. Ллавена поцеловала ее в холодный лоб. Вскоре сама уснула на подушках в алькове, полулежа, чтобы не потревожить ее. Снилась какая-то глупость — живой лабиринт, залитый чернилами. Зажженная лучина упала в лужу, и оказалось, что то не чернила, а густая смола. Все загорелось, пламя стремительно пронеслось по дорожкам, плясало на изгородях. Ллавена молилась о ливне, но лабиринт сгорел дотла. Разбудил ее легкий поцелуй в губы: — Я не могу спать, — сдавленно прошептала императрица. — А когда засыпаю, то вижу только кошмары. Ты тоже? Нужно уйти отсюда, Ллавеночка! У стен есть уши… И глаза, наверняка, тоже. Нас видят и слышат. В кулачке она до сих пор сжимала смятую записку. — Обязательно покажи это императору, моя леди. — Да… Да, я покажу. Обязательно… Он тоже не спал этой ночью. Я знаю. Пойдем отсюда скорее! Куда-нибудь… В оранжерею. От завтрака она отказалась. Комок пергамента все время не выпускала из рук, не разжала пальцы даже когда Ллавена ее одевала. Пожелала взять с собой вино, и не было сил ей отказать — может хмель наконец подарит императрице покой, и она уснет прямо там, в цветах и росе. Было около пяти утра. Дворец и весь мир еще спал, только ленивое солнце выползло из-за гор далеко на востоке. В оранжерее было пусто и тихо. Солнце путалось в витражах, сочилось сквозь стекольные линзы, ласкало лицо. Они сели на пеструю плитку. Императрица вскинула голову, смотря в небо и вникуда. Молчала. Облитая лучами, в цветах она казалась еще миловиднее, чем обычно. Прошел, может, час. Или два. Ллавена почти задремала, как вдруг императрица встрепенулась, заметалась подстреленной птицей. И съела записку. Запила вином, фужер отшвырнула в розовый куст. Звон стекла заглушила земля. Ллавена все поняла до того, как увидела: Император быстрой походкой направлялся в оранжерею.***
Император быстрой походкой направлялся в оранжерею. Я должен остановить это безумие. Не мучить больше ее, себя, и империю. Отец во всем прав — я обречен причинять ей только боль. Это затянувшееся помешательство изначально не имело ничего общего со справедливостью. Отпустить ее: вот единственное по-настоящему верное, отвечающее законам чести решение. У меня есть на то все основания: этические — как у мужчины, и политические — как у императора. Интересы государства превыше всего. Эмгыр знал, что найдет ее там — под стеклянным куполом, подсвеченную солнечной пылью, среди облаков роз, орхидей, и почему-то подснежников. Она сидела на полу в багровом бархате юбок, словно в луже собственной крови. Лицо припухшее, чудесно бледное, блестящее от слез; под глазками сизые дуги — призраки бессонной ночи. Ллавена де Лорье прильнула к ее плечу, по-девичьи мило сплетая пальцы. Кивком Эмгыр приказал фрейлине убираться отсюда. Она прошмыгнула из оранжереи, бросив на него странный взгляд, полный плохо скрываемого злобного ужаса. Мотылёк подняла глаза. Яркие, мучительно изумрудные, они смотрели прямо на него, в него. Взор, полный щенячьего восторга, благоговения, обожания, истинной преданности, чистейшей формы любви, которую невозможно подделать, сыграть, сотворить магией. О которой невозможно приказать. И совершенно точно невозможно купить. Эмгыр вдруг понял, что видит сейчас что-то вечное, высшее, подлинное, чего не заслуживает и иметь недостоин. Я должен это закончить. У меня есть все основания: этические, политические… — Я не разведусь с тобой, — сказал кто-то его губами. Она улыбнулась, отчего ангельские черты ее сделались ещё милее. А этот бесподобный взгляд — ярче. Так на него не смотрел ни один человек за полвека и не будет смотреть после. В пекло государственные интересы. — Я не разведусь с тобой, — повторил он с жуткой уверенностью. В пекло. В пекло королей, что не убил и уже не убьет Лето из Гулеты. В пекло шантаж. В пекло бездарей в Эббинге. В пекло купцов, корпорации, банкиров, марьяж, и все флорены мира. Я не разведусь с тобой. Мне простят тебя, нас, мне всё простят, если я выиграю войну. А я ее выиграю. Я не разведусь с тобой. Я сожгу дотла Темерию и Цидарис. Сравняю с землей Бругге и Содден. Вырежу Аэдирн и Каэдвен, Лирию и Ривию. Сотру с лица земли Реданию. Весь мир будет в огне, но ты останешься моей. Я осажу каждую крепостицу от Яруги до Синих Гор. Каждое селение, форт и город обращу в пепел. Я убью каждого герцога, князька, королька, северного и южного — любого, кто встанет у меня на пути вздерну, утоплю, обезглавлю. Вырежу их дома, уничтожу армии, выжгу земли — чтобы ты, мотылёк, осталась моей. По костям и курганам я проложу дорогу в наш личный рай. Когда я стану владыкой Юга и Севера, будет уже не важно, женат я на королеве или самозванке. И ты останешься моей. — Встань. Не дожидаясь исполнения приказа, он поднял свою (навеки свою) роковую ошибку, привлек к груди. От нее пахло вином и слезами. Вкус мягких губ — горечь и соль. На поцелуй она отвечала отчаянно и пылко, но тонкие руки висели плетьми. Когда Эмгыр отпустил ее, она упала обратно в лужу собственной крови. — Я не разведусь с тобой, — в третий раз это прозвучало непоколебимо. — Теперь подведем итоги вчерашнего разговора. Я ни коим образом не хотел попрать твою честь или причинить боль. И надеюсь, что ты поняла истинные причины моего поступка. Она закивала белокурой головой, заморгала пушистыми ресницами, и глаза будто сделались чуть суше, и заблестели чуть ярче. — Вопрос престолонаследия все еще остр, очень остр, но мы вернемся к нему после того, как я выиграю войну. И знай, мотылёк, сейчас у меня есть достаточная мотивация, чтобы ее выиграть. Не исключено, что к тому моменту проблема уже решится. У нас все еще будет — как я и обещал на том побережье. Она ответила благоговейной улыбкой. Эмгыр поймал себя на мысли, что сейчас она выглядит почти счастливой (это «почти» — влажные дорожки на щеках) и улыбнулся в ответ. — На Север ты со мной не едешь, — отчеканил он уже совсем иным тоном. — Ни при каких обстоятельствах, нет, даже не вздумай возразить. Ты останешься здесь и будешь ждать. По многим причинам, главная из которых — в мое отсутствие в столице должна оставаться императрица, — мотылёк закусила губу на этом слове. — Сейчас я вынужден провести небольшую воспитательную беседу, а ты будешь внимательно слушать: Твое поведение оставляет желать лучшего. Пока меня не было в городе, ты бессовестно игнорировала свои прямые обязанности, и больная рука тебя больше не оправдывает. Подобного вопиющего беспредела не должно повториться. То, что я видел вчера, и то, что вижу перед собой сейчас — это не владычица самой большой империи из когда либо созданных, не государыня, а непонятно что. Сейчас ты встанешь, вытрешь слезки, умоешься, приведешь себя в порядок. Нацепишь тиару и парадную мантию. Через час у нас аудиенция с представителями Ковира и Повиса в Сенате, будет лично Танкред Тиссен, и его послы. Чрезвычайно важная аудиенция, мотылёк, на которой я хочу видеть, нет, я приказываю — в Сенат должна явиться принцесса Рована и Имлака, госпожа замка Дарн Рован, королева Цинтры, императрица Нильфгаарда… Он тяжело вздохнул и процедил сквозь зубы: — …Цирилла Фиона Элен Рианнон. Выражение ее лица вдруг сделалось болезненно опустошенным, словно она получила ледяную пощечину. Отвела потухшие, снова влажные глаза. Бремя чужого имени. — с горечью подумал Эмгыр — Бремя чужой личины тяжело — я понимаю, милая моя мотылёк. Если бы ты только знала, насколько я тебя понимаю. — У тебя час. И оденься прилично, — бросил он перед тем, как покинуть оранжерею. Мотылёк проводила его отрешенным немигающим взглядом.***
Леди проводила его отрешенным немигающим взглядом. Она сидела неподвижно еще какое-то время, смотря в одну точку. Мир расплывался, рябили в глазах цветы, солнце бликовало, слепило. Вернулась Ллавена, пыталась говорить с ней, обнимать, вытирать слезинки, но, ничего не добившись, вскоре оставила ее одну. Времени мало. Пора. Леди кивнула, поднялась с пола, расправила юбки. И уничтожила сад Цириллы. Сначала выдрала с корнем все орхидеи. Затоптала незабудки и лютики. Почти все северные цветочки уже сдохли сами, остались только подснежники — самые живучие твари. Что там они символизируют — возрождение, обновление вечного цикла? По ним Леди потанцевала с особым исступлением — «Va'esse deireadh aep eigean, va'esse eigh faidh'ar, Цирилла! Ничего не начнется, мы обе просто умрем». Потом ирисы и нарциссы, тюльпаны и ландыши… Ах, ландыши, исключительные цветочки! Леди выкорчевала их вместе с ошметками земли и кинула в пруд. Пусть поплавают. Руки горели от ядовитого сока. Настал черед роз. Белые, почему только белые?! Цирилла хочет казаться невинной, такая вся правильная, священная императрица, любимая всеми государыня, ну сама чистота, овечка, ангел! Розы должны быть красные, красные, КРАСНЫЕ! Шипы кололи пальцы, рвали нежную кожу, но Леди не сдавалась — выдирала стебель за стеблем, куст за кустом. Она вынесет любую боль. Изрезанные руки по локоть в крови — жалкая месть умирающих цветов. Все розы попадают в ад. До скорых встреч. В раже неистовой ярости она рвала, топтала, выдирала до тех пор, пока от сада ничего не осталось. Несколько лет кропотливого труда и любви к созиданию превратились в цветочный могильник. Обессиленная, она опустилась на пестрый ковер из трупов. Довольно оглядела содеянное. — Поздравляю, Цириллочка! Иди, надевай свою корону, и властвуй! Но я предупреждаю тебя первый и последний раз: если ты вздумаешь кому-то рассказать обо мне, хотя бы намекнуть, или встать у меня на пути, или ни приведи боги… Что я несу… Какие боги? Какие боги, Цирилла?! Нет здесь ни богов, ни ангелов. Знай, если… Если… Ах! Если из-за тебя мы с императором не сможем быть вместе — я убью нас двоих. Она вскинула голову. Размазала кровь по скулам, блаженно улыбнулась: — Или троих.***
Через час мотылёк уже ждала его у Сената. Эмгыр завидел ее еще издали, как только вышел из кареты. Про себя усмехнулся: она исполнила его приказ безукоризненно. Даже не надела слишком яркие бриллианты до захода солнца — это бы было «неприлично». Она и без бриллиантов прелестная. Изящная даже в этом строгом платье из черного гладкого атласа. Прямые рукава переходят в плотные перчатки. Корсет расшит кружевными узорами из снежного жемчуга, под стать тем, что в тиаре. Единственная дерзость ее наряда — оголенные плечи, прикрыты мантией из черного горностая с золотой цепочкой на ключицах. Идеальная осанка. Уверенный подъем головы. «Вот это уже другое дело. Это моя жена, моя императрица» — довольно заключил Эмгыр, поднимаясь по ступеням на колоннаду. Мотылёк грациозно склонилась. Не поднимая взгляда, тихо произнесла: — Простите, ваше императорское величество. Этикет не предписывает ношение перчаток на такого рода мероприятиях… — Брось это, — усмехнулся Эмгыр. — Мне нужен твой разум, а не руки. И за три года могла бы и запомнить, что мне плевать на все эти тонкости. Во всяком случае, сейчас ты похожа на жену императора куда больше, чем пару часов назад. Она как-то странно вздрогнула, стушевалась. — Я тоже в перчатках, как видишь, — непринужденно улыбнулся Эмгыр. Указал на щеку. — А это — иллюзия. Первый раз за много лет я позволил чародею прикоснуться к себе — вот что наделали твои коготки. Ты довольна, мотылёк? Она будто не поняла очевидной шутки. Потеребила кольцо на безымянном пальце. Эмгыр снова довольно оглядел ее, по-джентельменски протянул руку: — Простите, что заставил ждать, ваше императорское величество. Внутри вся делегация уже была в полном составе. Дипломатическая вежливость не допускает опозданий, но Танкред всего лишь король, император в мире только один. И его будут ждать, сколько потребуется. Эмгыр выслушал представления обеих сторон, поздоровался с королем лично, жестом скомандовал присутствующим сесть. Громко начал до того, как займет свое место: — На повестке дня вопросы нашего взаимовыгодного сотрудничества, господа. Началось заседание. Говорили в основном послы. Эмгыр слушал витиеватые речи Шилярда Фиц-Эстерлена, но украдкой, скользящим взглядом следил за мотыльком: Она была спокойна и собрана. Симфонию своего протокола отыгрывала с талантом, четко по нотам, будто репетировала ее с детства. Улыбалась когда нужно, кивала когда нужно, вопросы вставляла такие, какие нужно. «Восхищаюсь твоим актерским талантом, мотылёк. Какой-то жалкий час назад я оставил тебя у бездны немой истерики, в которую ты готова была упасть сначала от горя, а потом от восторга за наш пропитанный ложью мазохистский союз, спасенный то ли моим болезненным… упрямством, то ли твоей преданностью, благоговением, и беззаветной любовью. Твою крохотную душу ведь и сейчас рвет буря, но играешь ты так убедительно, будто передо мной другой человек, совершенная императрица, воплощение рассудка и богиня дипломатии». — Прошу вас внимательно на этот раз проследить, ваше величество, — с хищной улыбкой пропела богиня дипломатии, — чтобы деньги совместных Ковирско-Нильфгаардских компаний ненароком не попали… в третьи руки. Воцарилась липкая пауза. Эмгыр приготовился наслаждаться представлением. У любимой актрисы в нем не последняя роль. — Ее императорское величество выразила меткое замечание, — пылко, черезчур воинственно вставил Фиц-Эстерлен. — В прошлый раз Нильфгаард каким-то невероятным, но отслеживаемым образом финансировал войну против себя же. — Сотни тысяч наших флоренов оказались в казне реданского орла, — кивнула императрица. — Досадная ошибка со стороны вашего отца, ваше величество, да согреет Великое Солнце его душу. Кстати, вы или ваш посол не хотели бы прояснить, как так получилось? Я и его императорское величество с удовольствием послушаем… — С превеликим удовольствием послушаем, — ухмыльнулся Эмгыр. — Мне тоже интересно, как… И тут мотылёк посмотрела на него. В этой долгой секунде их взгляды встретились, и он осекся на полуслове. Ощутил удар, подборный удару молнии: Ее взгляд не имел абсолютно ничего общего с тем, что сломил его волю и перемолол интересы государства час назад в оранжерее. «Мне просто показалось. Я не сомкнул глаз всю ночь, стало быть это мираж, иллюзия уставшего рассудка. Или последствия чародейства. Лучше бы снова наврал про кошку», — лихорадочно придумывал объяснения Эмгыр. «Посмотри-ка на меня еще раз, мотылёк?» Она снова скользнула по нему взглядом — равнодушным, и совершенно чужим. И тут императора поразила мысль настолько отвратительная, что он принялся тут же оспаривать ее, не веря ей и веря, отторгая и давясь ею одновременно. Где-то на фоне, на задворках этого важного спора, ковирский посол обращался к Эмгыру, оправдывался. Неуверенно и нелепо. Танкред Тиссен подхватил, уже более лаконично и убедительно. Заговорил об отце. О своем неведении. Об алчности купцов. Красноречиво и изящно подвел к вине Дийкстры. Почти клялся, что ни копейки не пойдет Редании теперь, при режиме Радовида Свирепого. — …заверяю ваше императорское величество, что гнусные помыслы и тайные экономические махинации полностью исключены с нашей стороны… Эмгыр обнаружил, что все уже несколько секунд смотрят на него в ожидании ответа. Она, к сожалению, тоже. Не тем взглядом. — Я все понял, — скупо бросил Эмгыр. Танкред подумал, что ему. Антракт закончился, диалоги возобновились. Главная актриса продолжила играть свою роль. Непринужденно, до смешного естественно. Почти гениально. Эмгыр уже не слушал. Его побеждала, сжирала и сжигала изнутри одна мысль, и наконец он сдался, с омерзением и ужасом принимая ее: «Если она так хорошо играет на людях, то способна играть и наедине со мной». Примечание: На этом этапе у читателя может возникнуть вопрос — почему холодный и рациональный император своей женой уже «словно бесом одержим» и шлет интересы государства в пекло? Это что, ООС? Нет. Вопреки распространенному в фаноне мнению, он женился на ней не ради интересов государства, а вопреки им. Сапковский не просто так помещает это в голову посла с тридцатилетним стажем: «Я ни секунды не верил в россказни о великой любви с первого взгляда, — думал Шилярд Фиц-Эстерлен. — Ни мгновения. Однако Эмгыр берет в жены эту девушку. Отвергает возможность примирения с князьями и вместо нильфгаардской княжны берет в жены Цириллу из Цинтры. Почему? Чтобы завладеть маленьким нищенским государствишком, половину которого, если не больше, он и без того присоединил бы к империи путем переговоров? Чтобы овладеть устьем Яруги, которое и без того уже находится во владении совместных нильфгаардско-новиградско-ковирских компаний морской торговли? Ничего я не понимаю в этих государственных интересах, ничего. Похоже, мне далеко не все говорят». Вот что думает сам император про «интересы государства». В первой сцене с мотыльком: «Пусть она не глядит на меня, — думал он. — Я не вынесу ее взгляда. Говорят, люди боятся глядеть мне в глаза. А я-то чего боюсь? Плевал я на Ваттье де Ридо и его «высшие государственные интересы». Если она попросит, я прикажу отвезти ее домой, туда, откуда ее выкрали. Прикажу отвезти в золотой карете с шестериком лошадей. Достаточно, чтобы она попросила». Во второй: «Несмотря на видимость, это бриллиант, который сложно поцарапать. Нет. Я не позволю Ваттье убить этого ребенка. Цинтра Цинтрой, интересы империи — интересами империи, но у этой проблемы, похоже, может быть только одно толковое и отвечающее законам чести решение». Ну и коронное «весна вскружила голову». Таким образом, он сделал то, чего не может сделать ни один король — женился «по любви». Я всего лишь продолжаю этот нарратив — любое политическое решение будет принято в ее пользу, а альтернативы — отправлены в пекло. В структуре личности императора однозначно есть безуминка, склонность к помешательству, а если точнее — гиперкомпенсация уязвлянного Эго. Мы помним, что он собирался сделать в приступе мессианской горячки. За всем этим стоит стремление компенсировать то, что с ним случилось в детстве, со сверхусилиями — ему надо не просто вернуть трон и убить Узурпатора. Ему надо захватить весь мир, еще и спасти его от уничтожения (не существующего). Любой ценой. Это — чистая гиперкомпенсация. Вильгефорц просто был хорошим психологом. То, что после отказа от «цели всей жизни» образуется вакуум и все его внимание (что бы это ни значило) переключается именно на главную героиню — логичный исход. А дальше по формуле: лимский синдром (ооочень наглядно виден в каноне) + гиперкомпенсация уже в попытке переиграть роли мужа и отца + сгенерированные под все его хотелки два «больше, чем идеальных» альтер-эго, образующие образ «мотылька» + отсутствие навыков для построения здоровых отношений (откуда они у социопата, который всю жизнь в цикле насилия и лжи) — все это порождает созависимость. И перерастает в одержимость. Спасибо, что читаете ♥️ Следующую главу постараюсь выложить первого марта, в честь годовщины публикации пролога.
