Записки юного Синклера

1

И нет, я не был, не являюсь и никогда не буду влюблённым в него. Любовь — слишком ничтожное и слабое слово, чтобы описать мои чувства к Тэхену. Он — моя муза, и он же — смысл моей жизни. Образ, что будет властен надо мной до скончания моего покорного существования. Он — мой Демиан.

2

Lettore, я на самом деле хочу, чтобы ты понимал, насколько сильно было то, что я почувствовал с первого взгляда. Насколько велико оказалось влияние первого впечатления, и насколько слабо в действительности оказалось моё существо перед совершенством, которое создано таковым моим же умом. Чтобы понимал и не осуждал за моё пристрастие, которому никто так и не нашёл понятное для каждого название. В тот самый день я встретил Тэхена в первый раз. Встретил и обнажился под ударом, что он нанёс мне, сам того не ведая. Не вини меня. Я сам не виню себя за эту слабость. И не верю в то, что что-то могло произойти иначе, ведь он предстал передо мной, как дьявол-искуситель. Неожиданно и необходимо, словно Мефистофель для Фауста. Вокруг него было человек четыре-пять, и все они выглядели до боли подходящими ему. Я быстро сравнил себя с ними и понял, что и рядом не стоял, и это мгновение можно считать моим первым проявлением слабости, ибо до него моя уверенность в себе и в собственной неотразимости была непоколебима. На тот момент я не знал ни одного из них, но сейчас могу перечислить каждого, и знание это последовало лишь из того, что все они знали Тэхена, ведь вскоре всё, что касалось этого мужчины, потребовало моего тщательного изучения. Я, утверждённый в мысли, что люди не ограничены, мечтал только о том, чтобы это не касалось Тэхена. Для меня было невероятно тяжело осознавать, что когда-нибудь я покину мир, не преисполнившись в нём. Мой дорогой lettore, тебе бы видеть эту картину: они вились вокруг него, изо всех сил стараясь услужиться перед той красотой, которую он излучал. На миг я позавидовал — тому, что они рядом с ним, или тому, что рядом с ним их столько, — ведь в моём окружении не было не то чтобы кого-то стоящего, в общем-то, не было вообще никого, так как это были мои первые дни в Trento. Я не могу сказать, что сильно нуждался в каком-либо обществе, потому что моей целью было обучение. Изучение психологии в Венеции. Моя душа всегда рвалась к Италии в стемлении разгадать загадки человеческой души. И я никогда бы не смог подумать, что могу желать чего-то большего. До того, как я встретил в коридоре своих мечтаний Тэхена, моё сознание за пару минут утвердилось в мысли о том, что с самого 1962 года в этих пределах не было никого, кто мог бы стоить хоть толики величества этих стен, но с того мгновения все академии мира, выстроенные в ряд, не стоили даже одного его волоса. Я хорошо помню момент, когда задумался, стоит ли мне выискивать шанс познакомиться с ним или же остаться несчастным воздыхателем на стороне, тихо восхищаться и не подпитывать самолюбие Тэхена, потому что именно таким он и казался: питающимся вниманием и восхищением к своей личности. Хотелось ли мне подливать масла в этот яркий огонь? Определённо нет. Но я понимал, что и без того уже обречён. Не было ни одного шанса на то, что если я узнаю Тэхена чуть больше, чем как незнакомца, итог будет счастливым. И присутствие этих мыслей не остановило меня от длинного хождения за ним в тот сентябрьский день, на каждом перерыве между занятиями. Мои глаза замечали каждую его деталь, движение и манерность. Порой казалось, что несколько метров между нами не мешали мне слышать, как он дышит. Все органы чувств, которыми меня наградил Бог для жизнедеятельности, достигли пика своих возможностей, когда мне понадобилось следовать за Тэхеном. Бог, разочарован ли ты во мне? Окутывал ли тебя гнев, когда ты видел, на что пускал я все твои блага? На месте Бога я бы уничтожил этого Чонгука сразу после его первого разговора с Тэхеном, но не от ярости. От жалости и милости, зная, что ждёт его, я бы сжалился и не подверг бы душу, должную служить мне, но павшую ниц перед человеком, таким страданиям. На месте Бога я бы не позволил войти Чонгуку в университетскую библиотеку вслед за Тэхеном. Но я не Создатель, и в тот вечер мне оставалось только быть осторожным. Я не стал следовать за Тэхеном между бесконечных тёмных полок, лишь дождался того, чтобы он взял одну из книг и присел за стол, и только в тот момент, когда это произошло, я сам схватил первое попавшееся из раздела романов, сел недалеко от Тэхена и, лениво открыв книгу, начал читать. Сложно было разобрать то, что я видел перед собой, тогда я был поглощён далеко не книгой. Она существовала причиной, по которой я находился там, для Тэхена, но сейчас, на момент создания этих записок, lettore, не сомневайся, этот роман является для меня одним из самых значимых атрибутов чувств к Тэхену. Я провёл за ней около получаса, пока он не встал из-за своего места и не направился медленным шагом прочь. Я не спешил вставать за Тэхеном, чтобы не нагнать на себя подозрений, и ещё больше уткнулся в книгу, на этот раз — возможно, от того, что нервничал — начал действительно вчитываться в слова, которые впоследствии отпечатались на внутренней стороне моих век. «Не наслаждение было моей целью, а чистота, не счастье, а красота и духовность». — Думаешь, Демиан существовал? Или это был плод воображения Синклера? — неожиданно спросил меня Тэхен, распространяя по моим венам парочку разрядов тока. Я опустил книгу и быстро взглянул на обложку, потому что понятия не имел, что держал в руках. «Демиан» Герман Гессе. — Если честно, я её не читал. Просто взял первую попавшуюся, — я ответил честно, чувствуя рациональный страх отпугнуть этими словами. Тэхен был так непозволительно близко — но так далеко, если сравнивать с тем, что меня ждало в будущем, — что я на пару долгих секунд потерялся и ответил не сразу. Он казался немного разочарованным, я прочитал это в карих глазах, что сверкали на худом лице. И ему было неловко от того, что я сам растерялся и затянул с ответом, бессовестно рассматривая его. Но это не помешало ему сесть передо мной, и тогда, когда нас разделял только узкий деревянный стол, единственным, что крутилось на кончике моего языка, был привкус неоспоримой опасности и приторной сладости. — Прочти, — эта просьба звучала как приказ, и я, охваченный волнением, покорно опустил глаза на строчку ниже той единственной, что прочитал, и заговорил вслух с таким же трепетом в груди, как мог бы заговорить о своих эмоциях, что рвались из самой глубинной части меня: «Этот культ Беатриче изменил мою жизнь целиком и полностью. Вчера ещё скороспелый циник, я был теперь прислужником в храме, задавшимся целью стать святым». Тэхен усмехнулся. Или выстрелил мне в солнечное сплетение. Не уверен точно. — Невероятно, правда? — Стоит прочитать чуть больше пары страниц для того, чтобы согласиться. — Тогда я буду ждать, — и после этих слов Тэхена, lettore, я дал себе обещание, которое исполнил даже в большой мере, чем требовалось. Пообещал, что изучу как можно глубже созданное умелой рукой и разумом Германа. Меня переполнило желание стать самой этой рукой, иметь Гессеевский ум и быть создателем того «Демиана», который так понравился моему Демиану. Должно быть, Тэхен, в тот момент осознав, кто на самом деле сидит перед ним, встал из-за стола и, не сказав мне больше ни слова, ушёл то ли от страха, то ли для того, чтобы переосмыслить свои слова, хорошенько подумать над тем, стоит ли слушать далее мои мнения, оставив меня ждать и покорно исполнять. По какой бы причине он не покинул меня в тот вечер, я не сомневался в том, что он найдёт путь обратно.

3

Я не забрал книгу из библиотеки себе, но почти не спал в ту ночь, глазея в яркий экран телефона под недовольные сонные реплики соседа по комнате. Я никогда не был эгоистом, но Намджун и его сон были последними пунктами в списке моих забот. В списке моих забот единственным пунктом был Тэхен. В ту ночь я посвятил себя «Демиану». Я прочитал тогда немного, но читал долго и старательно, вчитываясь и вникая в каждое слово. Для того, чтобы понять, что ему любимо, и полюбить так же. Понять это в той же мере, в которой понял он. Казалось, это поможет мне узнать его. Я остановился на моменте, который определял с тех пор моё вечное состояние. «Как тосковал я по Демиану! Я ничего не знал о нём, он был недостижим для меня».

4

Дочитав «Демиана» на следующий день после того, как Тэхен попросил меня об этом, я удивился тому, как ясно узнал себя в Синклере. И, возможно, даже не в самой личности этого героя, а в его чувствах к Максу. Потому что именно на это походило то, что родилось во мне, когда я в первый раз увидел Тэхена. Несомненно, это заставило меня задуматься, и эти безмолвные рассуждения наедине с собой привели меня к мысли о том, что, возможно, моё сердце всегда было расположено к тому, чтобы быть покорным чьей-то неизвестности и красоте, ибо более я не знал, как объяснить то, что всего несколько жалких, наполненных наслаждением дней, хватило для того, чтобы, не задумываясь ни о чём, опуститься на колени пред первым попавшимся совершенством. И не было во мне желания больше, как узнать Тэхена лучше, чем мне было позволено, ведь я был очарован им, несмотря на то, что он был для меня незнакомцем. Тогда я научился — мне просто пришлось — любить тайны. Пожалуй, не было ничего, что могло привлечь сущность человека, как то, что ему неизвестно, а особенно то, что познать он не в силах. Это я и приписывал себе. Бессилие. Недостойность. И, как оказалось по итогу, был прав. Я не совладал со своим влечением, что погубило меня и свидетельствовало о том, что у меня не хватило на это духу, но хватило его на то, чтобы уберечь от себя Демиана. Пожалуй, всё, что со мной случилось и произойдёт: любое страдание, мука и бесконечная боль — будут стоить благополучия высшего из всех существующих — благополучия Тэхена. Все шесть дней, что я провёл, не видя и не слыша Тэхена, если не учитывать то, что я разузнал о нём в социальных сетях, просмотрел и изучил от и до, были для меня сложны и пусты. Времяпровождение в университете казалось для меня столь бессмысленным, как и вечные поиски темных волос в толпе студентов, пусть те коридоры и были местом расцвета моих максималистских амбиций. И только в тот день, когда я смирился и утвердился в мысли о том, что Тэхен просто не посещает занятия — по каким причинам, мне не было известно, — я всё-таки столкнулся с его карими глазами, которые имели способность возвращать к жизни потухшие цветы в похабном саду. И вспоминая его сейчас, я вижу этот образ намного детальнее, чем на это может быть способен обычный человек. Я никогда не думал, что смогу своим воображением воссоздать нечто столь же живое и похожее на то, что видывал ранее. Кроме как «нечто», я не могу его назвать. Ни человек, ни ангел, ни демон. Нечто. Он узнал меня и, подмигнув с улыбкой, которая уже была мне знакома, скрылся с глаз долой, будто и не появлялся вовсе. Моё сердце начало шептать мантру о том, что оно больше ни дня не сможет провести спокойно, если в нём не будет ощущаться присутствие Демиана. Каждый стук этого жалкого органа, что был таким неоспоримо сильным, держа в себе жизнь человека, но таким слабым, что привязался и не сумел отвязаться от себе подобного, прекращался ту же секунду, как только Тэхен пропадал из виду. Пересекались мы с ним не часто. Он был старше меня на два года, и наши учебные программы достаточно сильно отличались друг от друга. Поэтому в этом хаосе знаний и искусства я не мог часто чувствовать себя живым. Его было мало, но я старался урвать хотя бы пару секунд, опаздывая на очередную лекцию или вовсе не приходя на неё, если удавалось поймать Тэхена за бездельем и найти удачное место для наблюдения. К концу того дня, когда мои недельные муки оказались завершёнными, что-то подсказало мне, что необходимо задержаться в Trento и последовать в библиотеку за невидимыми следами Тэхена. И это «что-то» не зря привело меня к той самой зале, что пахла бумагой и деревом, заумными мыслями и страстями. Я увидел его, сидящим за тем же местом, что и в прошлую нашу встречу, но на этот раз в библиотеке не было никого, кроме нас двоих. Сейчас, анализируя того себя из прошлого, я бы хотел понять, откуда взял ту безмерную смелость, что повела меня прямиком к Тэхену и заставила сесть перед ним, не поздоровавшись и спросив лишь: «Ты не против?» И как не сложно догадаться, лучезарный Демиан, любимый всеми за отзывчивость, прекрасно выработанное расположение к людям и невероятную наружность, «против» не оказался. — Прочитал? — он спросил меня об этом так, будто вопрос стоял о спасении мира, и я не мог ответить иначе, кроме как положительно. — Да, прочитал, — мне хотелось сказать не просто «прочитал», потому что я сделал намного больше, чем пробежался глазами по сложившимся в единую историю буквам, но ответил именно так и умолял себя не забыть ничего, в чём утвердился, и не потерять мысли, которые хотел озвучить, растерявшись перед Тэхеном. Но на похвалу тебе, lettore, я справился хорошо. В какой-то момент даже почувствовал себя спокойно и умеренно, в моём сердце на некоторое время перестали извергаться вулканы, и я чувствовал исходящее от Тэхена тепло, а не жар. — И? Нашёл ответ на мой вопрос? — Демиан существовал. — И кем он был для Эмиля? — Больше, чем другом, и чем-то большим, чем любовью. Некое необъяснимое и высшее из всех существующих к человеку чувств. Я долго читал и искал, как это можно назвать, но… сомневаюсь, что сам Гессе, описывая это, смог бы дать какой-то термин из психологии или обычного бытия. — Ты учишься на психолога и не хочешь давать этому термин из изучаемой сферы? От этих слов мне стало до боли приятно. Всё-таки у меня на лбу не написано, на каком факультете я учился, что значило одно — Тэхен узнавал обо мне. — Если я на всё буду смотреть глазами психолога, то свихнусь. Поэтому, как обычный читатель, я считаю, что это было чем-то особенным. А ты что думаешь? — Думаю, что Макс — это всего лишь образ, который Эмиль создал у себя в голове. Демиан и есть Синклер. Его альтер эго. Последний просто нашёл в нём то, что сам не смог в себе собрать, но очень хотел. Ему не хватило смелости открыто восхищаться историей о Каине и Авеле, но Демиан смог, и он нуждался в том, кто сможет. Как защитный механизм. Как сверхчеловек, — он выдержал паузу. — Как и говорил Заратустра, — Тэхен улыбнулся моим словам. — Эмиль не мог противостоять словам Бога, а Демиан… — Да. — И всё же думаю, что Демиан был. За образ можно взять Беатриче. Он не знал её, но считал, что любит. Что же он мог полюбить, кроме как образ? Он даже имя дал ей сам, потому что так и не познакомился с ней. — Нет, — Тэхен на долгую секунду прикрыл глаза, — Беатриче — образ, созданный из красоты. Демиан — воплощение желаемой Синклером личности. То, что у Демиана есть история, ещё не значит, что он существовал. Но мой Демиан существовал, lettore. И в красоте, и в желаемой мною личности. Он существовал во мне уже тогда и существует до сих пор весь и полностью. Без остатка. И я начинал существовать в нём, возможно, в какой-то момент ровно столько же, сколько и он во мне, но я никогда бы не узнал об этом точно, и поэтому смею только льстить себе, предполагая желаемое. И чувство того, что я оказался способным заинтересовать его, мучило и одновременно ласкало меня своим неописуемым наслаждением. На тот момент мне было трудно понять, что именно я чувствовал рядом с ним. Знал точно, что я и он, Чонгук и Тэхен, Синклер и Демиан — были способны создать идеальную гармонию. Мы говорили о книге много и долго. Я был погружен в соединение двух Демианов, один из которых был создан мною самим, пока он сидел передо мной. И всё, что происходило между нами, было непозволительно близким и интимным. Я был одурманен сном наяву и чертовски боялся проснуться. И сейчас, когда я в жалкой реальности без него, без Тэхена, я понимаю, что животный страх мой был оправдан.

5

Постепенно мы стали проводить друг с другом всё больше и больше времени. Помнится, как в начале мне было невыносимо страшно оттолкнуть от себя это идеальное создание собственной неидеальностью. И я, делая выводы из того, что ему нравится, старался перенимать те же качества, но, заметив, что от этого не было особой пользы, я выбрал быть собой. Но даже тот я, что был с Демианом, был не мною. Это был совершенно другой человек, и даже сейчас, вспоминая это всё, я поражён и не узнаю себя. Возможно, этот неузнаваемый мною Чонгук, как бы не старался быть собой, всё равно в глубине своей рабской души хотел быть для Тэхена лучше, чем есть на самом деле. Синклеру было необходимо нравиться Демиану. Это стало мечтой или даже некой целью, за которой я следовал, как одержимый. Несмотря на то, что я не был достаточно близок к объекту своего очарования, я всё равно жил в бесконечных миражах и мечтаниях, искал его рядом, когда находился лишь наедине с собой, слышал его запах и голос, когда он был от меня на расстоянии галактик. Я был убит своим же эгоизмом, и мне было мало того, что Тэхен позволял видеть и чувствовать. Всё это походило больше на наркотическое опьянение и бред безумца, но это была только та стадия, когда ломка ещё была совсем не познана, а о своём безумии я ничего не знал или же просто игнорировал его. Сейчас, вспоминая счастливые минуты, когда священный трепет в моём сердце доходил до своего пика, мне сложно сдерживать слёзы. Я совру, если скажу, что помню с той же точностью, как это было на самом деле, все моменты, что были украшены присутствием Тэхена, но не совру, сказав, что они появляются в моих мыслях чаще, чем мне этого хочется. В своей жизни я повидал немалое количество людей, и, являясь открытым к познанию их и общению с ними, я смог встретить много восхищающих умов. Но ещё ничьи высказывания, мысли и мнения не поражали меня настолько сильно, насколько это делал Тэхен. Мои разговоры с ним и то, как влияло его существо на моё, жалкое и податливое, делали меня уязвимым по отношению к нему во всех смыслах этого слова. Любые установки, которые ранее были мною отвергнуты, оказались пересмотренными, как только Тэхен говорил о чём-то противоположном им. Демиан влиял на меня как высшее наркотическое вещество, как религия влияет на богобоязненного, как мать влияет на дитя. Демиан влиял на меня со всех сторон, я сам становился им, его грехи становились моими грехами, его чистые стороны становились моими, его мысли заменяли мои мысли. Но я никогда не смог бы стать им. И даже если бы мне позволялось, я бы не вытерпел, просто не смог бы взять на себя то, что по праву принадлежало лишь ему. Я бы не взял на себя святое призвание быть Тэхеном. И я искренне считал его святым. Мой наивысший и великий Демиан. Lettore, не вини меня за столь громкие слова и сам поразмысли. Был бы он так прекрасен, если бы не был очерчен чистотой, если бы не был самим ребёнком высшего ангела и олицетворением идеала? Был бы он так совершенен в своём существе, если бы это были не великие силы? Мне было бы трудно в это поверить. Но даже во всём этом он был греховной ямой. Он был бездной. В неё заглянешь, и она заглянет в тебя мгновенно. Он был настолько чист, что порождал грех. Я часто наблюдал за Тэхеном, когда он был окружён другими людьми, чаще теми, кого я начинал узнавать и запоминать. И пусть рядом с ним они все казались пустыми и неинтересными, попросту лишёнными всяких характеристик, кроме как быть людьми, плотью и костями, я часто сравнивал Тэхена с ними. Сравнивал и каждый раз убеждался — Тэхен был недостижимой мерой. Вселенная ещё не преисполнилась в своём могуществе для того, чтобы внедрить в себя эту цифру или слово для достойной оценки Тэхена. Каждый раз я убеждался в этом. Каждый раз, как в первый, как в тот день, когда я увидел его, окружённого серой массой, пусть она и казалась мне под стать ему. Это всегда был мой Демиан. Безоговорочное совершенство.

6

По большей части Тэхен порождал во мне только светлые чувства, но бывали моменты, когда я не узнавал самого себя, когда мне становилось страшно за него — это были те оставшиеся крупицы моего здравого понимания реальности, — но не было страшно за тех, кто смел быть ближе, чем я, к моему Демиану. Я ощущал ревность к нему и ранее, но именно этот момент запомнился мне на многие годы и заставил меня сомневаться в собственной адекватности. Тэхен сидел на диване в одном из его любимых коридоров, и рядом с ним был парень, который, насколько мне было известно, знал его не так давно, но успел понравиться Тэхену настолько, что он невольно отвлекался от книги. Я остановился в проёме, чтобы видеть их как можно лучше, но так, чтобы Тэхен не мог видеть меня. Рядом то и дело проходили люди, поэтому мой план понаблюдать без того, чтобы стать рассекреченным, были осуществлены. Я с обжигающим холодом, бегущим по моим венам, наблюдал за тем, какими заинтересованными глазами смотрел Тэхен на Алекса — его имя я на тот момент не знал. Даже то, что они находились друг к другу так близко, выводило меня из себя, и тебе стоит только представить, lettore, что произошло со мной, когда я заметил упавшую на колено Тэхена руку и то, как преступные губы приближались к его уху и, почти касаясь их кожи, шептали что-то, что заставило Тэхена посмеяться в ладонь, как наивную восьмиклассницу. Будь Божья воля, я бы выписал смертельный приговор этому самозванцу, пусть это мне и казалось недостаточным. Я априори не думаю, что смог бы когда-нибудь удовлетворительно для самого себя наказать того, кто позволял себе такие вольности с Демианом. И я порой ловил себя на мысли о том, что смог бы запереть его в каком-нибудь роскошном подвале и не выпускать никуда, присвоить себе и распоряжаться им так, как душа моя желала. Мне хотелось, чтобы он жил для меня. Но в то же время я осознавал, что если бы он не был так желанен другими, я бы не оказался в первом ряду среди них, на всё готовым ради трофея. Конечно, я не смог ничего сделать с Алексом, позже я даже познакомился с ним, узнал получше и постарался выяснить детали о его отношениях с Тэхеном — у него самого я не осмелился интересоваться, — но так ничего и не понял. Алекс, как и все те, подпущенные Тэхеном к себе ближе остальных, считал его особенным, отзывался о нём весьма красноречиво и восторженно, от чего я на секунду подумал о том, что у парня есть чувства к Демиану. И так было со всеми, я старательно искал общения с теми, кто хоть как-то взаимодействовал с Тэхеном. Больше с целью узнать что-то новое, а не из чувства ревности. Но, если быть честным, метод оказался не шибко удачным. И, может, всё было по-другому, если бы я общался с близкими друзьями Тэхена, но я просто не мог понять, кто кем для него являлся. — Тэхен, — позвал я его как-то раз, когда мы проводили время в его комнате, — кто твои близкие друзья? Он посмотрел на меня с насмешливым недоумением, мягко улыбнулся и, глубоко затянувшись, выдыхая дым мне в лицо, ответил: — Чонгук, я очень похож на того, у кого есть близкие друзья? — Почему бы и нет? — Да, почему бы и нет. Но у меня таких нет. — И не было? — Были. Но люди приходят и уходят. Никто не остаётся в нашей жизни, как минимум, потому что сама жизнь не вечна. Когда я был младше и ходил в школу, у меня был очень близкий друг. Сейчас мы не общаемся, это уже другой человек, и я тоже, и жизни у нас другие. Больше у меня такого не было, я и не ищу. — А что насчёт отношений? — Хочешь поговорить о том, с кем я спал? — Не обязательно спал. — Была в моей жизни персона, которую я очень любил, — он посмотрел на меня так внимательно, будто считывал реакцию и ожидал следующую, — и до сих пор люблю. — Любишь? — я был удивлён, моё сердце пропустило удар, в горле встал ком. Я ожидал услышать что угодно, но никак не это. — Люблю. Но это не… — он резко остановился, перевёл взгляд обратно на страницы книги и долго молчал, будто обдумывая свои слова перед тем, как сказать, затем продолжил, — я не жду, что ты поймёшь, но послушай. Есть — а если нет, то будет, — у каждого такой человек, который оставляет ощутимый след в жизни. Чувства к ним, какого бы рода они не были, никогда не проходят, как бы человек не гнул мнение об обратном. Я люблю её. Она была особенной. Настолько, насколько особенность существует. Но это «люблю» не мешает мне влюбляться снова. Это «люблю» уже является частью меня и никуда не денется. Оно и есть я. Вечно играет где-то на фоне так же, как Боб Дилан, когда ты глотаешь Керуака, Гинзберга или Берроуза. Ты ведь не слушаешь никого, кроме него, когда читаешь их? — Не слушаю. — Ответь самому себе на вопрос: «Почему?» — Потому что Боб создаёт целостную картину. Он прекрасно донёс до меня мысль. Тэхен посмотрел таким взглядом, после которого у меня пропало чувство ревности. Но мне стало немного обидно, что Бобом на фоне его жизни был не я. И я не стал расспрашивать о той девушке, решил оставить личность, которая в какой-то мере создала Тэхена тем, что его сломала, в секрете для себя и молча поблагодарил. Был бы он сейчас таким, каков есть, если бы она не записала те крушительные пластинки? Был бы Тэхен этим целостным образом, если бы не любил её?

7

Кроме как моральное влияние, Тэхен оказывал на меня и физическое. Что никогда не было хорошо, он имел множество вредных пристрастий, губивших его величественное начало и подгоняющих его к тяжкому концу. Почти все наши взаимодействия и времяпровождения происходили в его темной комнате. Она всегда пахла сигаретами, тяжёлыми и крепкими. Это никогда не был один запах, а множество смешавшихся. Тэхен считал себя истинным гурманом в этом деле. На полках, подоконнике, полу, почти на всех поверхностях можно было наблюдать настоящий коллекционный музей упаковок от различных видов сигарет. До встречи с ним я не курил и даже не думал начинать. Как мне казалось, у меня не было склонности к чему-то подобному. Но сейчас я пишу об этом, выпуская густой белый дым в потолок. — Это приносит удовольствие? — А ты не знаешь? Не пробовал курить? — Никогда. Он улыбнулся себе под нос, доставая из пачки без пугающей картинки — их не было ни на одной, он старательно заклеивал их белой бумагой — сигарету. — Держи, — он протянул мне белую скрученную бумажку, наполненную табаком, — всё бывает в первый раз. Даже Бог не одобрит то, что ты умер, так и не скурив ни одной сигареты. Его слова заставили меня улыбнуться, и я принял сигарету из худых рук. Я лёг на пол спиной и устремил взгляд на красивое лицо, пока Тэхен, присев рядом, поджигал скрутку. Или меня. Вспомни, lettore, я даже не собирался пробовать, но стоило Тэхену протянуть мне отрицаемое мною в прошлом, и я ни на секунду не задумался о принятии иного решения. Сделав первую затяжку, я ничего не почувствовал, лишь совсем не вызывающую эмоций горечь во рту, которую выдохнул в тёмные кудри, что свисали около моего лица. — И что, даже кашлять не будешь? — Тэхен посмотрел на меня удивлённо. — Ты не вдыхаешь, Чонгук. Затянись и вдохни поглубже. Задержи в себе, пусть оно доберётся до лёгких. И я сделал так, как он сказал. Первая затяжка, добравшаяся до нужных точек, вызвала у меня покашливание. Тэхен положил ладонь на мою грудь и придвинулся ближе. Наши бедра соприкоснулись, и у меня сбилось дыхание. Может, это произошло от кашля, вызванного сигаретой, но, полагаю, всё-таки причиной был Тэхен. — Не так сильно, — Демиан прошептал мне почти в самые губы. По крайней мере, я очень хорошо ощущал теплоту его дыхания на них. По моему телу пробежались мурашки от слишком яркого ощущения желанного тела рядом с собой. Со следующей затяжкой, более лёгкой, чем предыдущая, я вдохнул никотин вместе с Тэхеном. Это ощущение принесло мне неописуемое наслаждение. Мне нравилось осознание того, что я понял что-то ещё, что чувствует Тэхен. Стал ближе к нему. Значения не имело, что он не единственный курящий на этой планете. Для меня уже давно не существовало никого, кроме него. Но курение было самой малостью того, на что он меня подтолкнул. — Я хочу, чтобы ты был здесь и занялся опиумом со мной, — прохрипел мне Тэхен в трубку телефона глубокой ночью, пока я лежал у себя на кровати, истосковавшийся по парню и провоцируемый на потерю здравого смысла таким его заявлением. Я привстал на локте и спросил: — В каком смысле? — Приходи. Lettore, тебе, ради комедии, стоило бы видеть эту жалкую сцену: как я сорвался с кровати, кое-как натянул спортивные штаны и побежал в другое крыло общежития к Тэхену по первому его зову. Всю недолгую дорогу я искал ответ, который он мне не дал. «Что значит заняться опиумом? Буквально или?..» Я, стараясь идти по коридору тихо, дабы не потревожить чужие сны, зашёл в пропахшее чем-то более одурманивающим разум, нежели табак, помещение. Первым, на что упал мой взгляд, был Тэхен, сидящий в позе лотоса, окружённый дымкой и полумраком. В одной руке он держал книгу, во второй — самую обычную сигарету. — Просто интересно, насколько хорошо ты видишь текст при таком освещении, — я проговорил эти слова тихо, стараясь бесшумно закрыть дверь. Пройдя вглубь того маленького квадрата, пропитанного всецело Тэхеном, я сел на пол перед ним. Глаза немного щипало, а на теле сразу появилось лёгкое, но ощутимое присутствие Тэхена, осевшее где-то в груди и внизу живота. — Наш организм так же, как и психика, имеет способность к адаптации и привыканию. — Твой организм привык к чтению в темноте и… — я запнулся, потому что Тэхен посмотрел на меня. Он установил сбивающий со всяких мыслей зрительный контакт, и его глаза в этот момент показались ещё более чёрными, нежели бывали обычно, — к наркотикам? — К последнему нет. Я не зависимый, — он отложил книгу, кинув что-то между страниц, как закладку. Быстро взглянув, я прочитал на обложке «Посторонний» Альбер Камю. У Тэхена пожизненная камюфиксация. Он встал с пола и, взяв что-то с тумбы, быстро вернулся обратно. На его раскрытой ладони лежала пара грязно-белых таблеток. — Это и есть опиум? — Да. — Хочешь подсадить меня и на вещества? — Только на это, — Тэхен прикусил губу, тихо посмеиваясь, и в этот момент я решил, что ради него подсяду на что угодно. — Но на самом деле — нет. Попробуешь один раз. Со мной. Займёмся опиумом. Займёмся опиумом. Господь знает, я был готов разорваться на мельчайшие частицы от этого интимного выражения. — Пообещай, что это будет первый и последний раз. — Обещаю. — Велика вероятность быстрого развития зависимости, — он говорил тихим голосом, прокуренным и немного обеспокоенным. Казалось, что я уже под чем-то. — Возможно, тебя будет тошнить, но это пройдёт, и очень скоро ты будешь счастлив, как никогда. В этом и заключается самая большая опасность опиума. Самостоятельно без него ты никогда не получишь такую дозу эндорфина, — он придвинулся ближе, сел почти впритык ко мне и положил мне в рот таблетку. Его тонкие пальцы коснулись моих губ, и я был готов разрыдаться от счастья уже тогда. — Жуй, — вторая белая смерть попала к нему в рот. Тэхен был прав. На меня сразу накатила тошнота, и пришлось потерпеть прежде, чем я начал ощущать действие опиума. Я не могу точно описать то, что чувствовал в моменте, когда вещество начало играть в моём организме, потому что моё сознание нельзя было назвать полноценно ясным. Знаю только то, что это длилось недолго. Тэхен после признался, что доза была небольшая, потому что он побоялся подвергать меня большей опасности. Лёгкое головокружение и расслабление. То, что я помню. Казалось, что ничто в этом мире не может принести мне боль. Я смотрел в глаза Тэхену, пока тот будто в замедленной съёмке касался моего колена, водил ладонью по бедру. От этого лёгкое головокружение переходило в пограничное состояние между потерей сознания и его имением. Мне хотелось быть ещё ближе, и я был, уже не контролируя свои действия, лишь молил себя не перегибать и следить за реакцией Тэхена, насколько это представлялось возможным. Но возможным представлялось… кажется, вообще не предоставлялось, потому что я не уследил, в какой момент губы Тэхена оказались на моих. В какой момент мои спустились на его шею и начали слизывать горький парфюм. Его запах и так стал одним целым с моими дыхательными путями, так ещё и навечно остался плёнкой на языке. Я не понял, в какой момент попробовал на вкус его слезу счастья, и в какой момент я буквально начал задыхаться от его рук. И я не помню, реально ли это произошло со мной. Потому что больше такого никогда не повторялось. Мы с Тэхеном в дальнейшем не сближались физически и не обсуждали случившееся, если оно и правда было — я не был уверен. Галлюцинации от наркотика вполне возможны. Но галлюцинации от желания Тэхена были возможны ещё больше. И я не знаю, что больше действовало на меня: опиум или Тэхен. Но полагаю, что Демиан во мне действовал мощнее любого напитка или вещества. И более того, не покидал мою кровь никогда. Это делало его сильнее. Мы больше не занимались опиумом, но я занимался им с Тэхеном. Я хорошо помню, когда впервые невольно согрешил, проснувшись в сладкой неге игры сознания с моими чувствами после того, как с закрытыми глазами, будто это всё происходило со мной наяву, касался своими слабыми руками тела Тэхена. Он лежал на белой простыни, раскинув конечности, нагой, полностью принадлежащий мне на тот момент, пусть то было и не в реальности. Лицо его говорило о том, что оно готово искажаться в муках удовольствия. Мне лишь оставалось спуститься к нему, встать на колени и совокупиться, дабы создать чистый экстаз. И я не мог не представлять этот сон, когда тяжело дышал в подушку, разрывая и метая себя снаружи и изнутри. И если бы я только мог, если бы я знал, что ни в самой той комнате, ни в комнатах по соседству никого нет, то несдержанный крик наполнил бы весь тот город. Но такие мысли и желания появлялись во мне редко. Единственное, чего я хотел всегда, — это целовать Тэхена. Но, пожалуй, тот единственный поцелуй назвать таковым я не посмею. Это было занятие опиумом. В свято-грязном храме моей личной религии.

8

Комната Тэхена была для меня этим святым, но грязным местом, где я молился в те моменты, когда пребывал там один. Бывало и такое, ибо мы с Тэхеном сблизились настолько, что я мог позволить себе такую интимность. Он часто приглашал меня к себе, отдавал ключи и предупреждал о том, что придёт попозже. Это стало для меня в последствии чем-то обыденным, но как-то я спросил у него о резоне таких действий. — Мне нравится мысль о том, что меня там кто-то ждёт, — и, lettore, один только Бог знает, какое великое желание я имел ждать его там всегда. Насколько огромна была моя готовность посвятить всю свою жизнь тому, чтобы ждать Тэхена в его же обители. Понимаешь ли ты — тот, кто считает меня безумцем, — насколько разными были мои чувства к Демиану? Мне хотелось отгородить его от всего мира и быть его покровителем или рабом, верно ожидающим и желающим лишь его. Эти несколько квадратных метров, которые были пропитаны великой силой красоты Тэхена, были изучены мною вдоль и поперёк. Мне сложно представить, в каком ужасе был бы хозяин сего маленького мира, узнав, что я делал в нём, пока он, ничего не подозревавший, бродил за его пределами. И всё же я хочу, чтобы ты знал, как сильно мне сносило здравое сознание, когда я оказывался окружённым тем, что пропитано моим ангелом. Первые мои пребывания в комнате Тэхена ощущались так, словно я был в бреду. Я падал на его кровать и целовал подушку, я насыщал себя изнутри его запахом и мечтал найти хотя бы один несчастный волосок на его неизменно светлых простынях, дабы забрать себе, сохранить до самой смерти, оставить детям, как завещание, или положить его в мой гроб, когда умрёт моё тело, но точно не любовь к Тэхену. Я рассматривал книги на его полках и фотографировал, чтобы позже прочесть всё, что читал Демиан, впитать в себя, в своё сознание, глаза и чувства всё, что касалось Тэхена, и стать меньшей частью того, что было им познано. Я целовал эти книги, особенно те, что были более всех потрёпаны. Я листал их, как умалишённый, и читал заметки, что он оставлял на пустых полях. Я восхищался этими мелкими мыслями больше, чем самими книгами, пожалуй, ум Тэхена был для меня более живым и красивым, чем умы старых и диких писателей, которые так нравились ему. А понравился бы ему писатель, что пишет эти строки? Lettore, полагаю, что он был бы в ужасе, поэтому я пообещал себе уберечь его от этих чувств и прошу простить меня за то, что не сделал этого для тебя.

9

Если бы кто-нибудь попросил меня описать себя тремя словами, я бы ответил: «Я люблю его». Потому что с того момента, как я встретил Тэхена, я состоял из любви к нему. Или даже из самого Тэхена. Моя жизнь по итогу стала Тэхеном. Каждый мой день, каждый миг и почти каждая мысль были в плену этого имени, которое произносить, писать или даже просто вспоминать мне было волнительней, чем всё остальное. Я окружил себя Демианом, но, возможно, даже сама жизнь толкала меня в ямки, которые оставляло за собой это великое создание. Мои дни не были днями сурка, не являлись таковыми с присутствием в них Тэхена. Для меня почти не существовало того, в чём я бы не смог его увидеть. Я не мог есть, спать, учиться, читать, слушать музыку… просто жить и не видеть, не думать о нём. Эта любовь, или, как ты, lettore, посмеешь сказать, одержимость, стала частью меня, владела моей жизнедеятельностью и не давала прохода. Хотел ли я этого прохода? Пожалуй, что нет. Жизнь и правда подкидывала мне Демиана. И я никогда не сопротивлялся. Напротив, я работал с ней сообща. Я читал то, что читал он. Я смотрел то, что смотрел он. Я изучал каждое неизвестное мне слово, услышанное из его уст. Я анализировал каждый наш диалог. У меня была целая коллекция из его сообщений, собранных в отдельную папку из скриншотов в галерее. Я окружил себя Тэхеном настолько, что в атмосфере больше не было ничего, что могло бы быть без него. Не знаю, замечал ли сам Тэхен такую гиперфиксацию на себе, я никогда не говорил с ним о своих чувствах, просто потому что боялся его реакции. Я не считал это влюблённостью и до сих пор не считаю. Любовью я смею называть это только в том отношении, что я люблю его как человека. Безумно люблю. Как человека. Я не хотел отношений с ним, я не хотел секса с ним, я… lettore, я полностью понимаю то, что у меня было к Тэхену, но не могу описать это, поэтому постарайся проникнуться тем, что я рассказываю, и понять без чёткого объяснения. Понимание моих чувств значило также и то, что я понимал, насколько трагичен будет для меня конец, если он в итоге настанет. Но меня не останавливало осознание того, что эта глубокая страсть раздавит меня и не оставит под собой ни единой молекулы Чонгука. Я сам осознанно и с желанием подталкивал себя своей же самоотдачей к концу. С первой встречи, с первого взгляда я понимал, что страдания юного Вертера были неизбежны.