Записки юного Синклера

1

Lettore, прежде чем подвергнуть тебя великим сочувствием ко мне и окунуть в мою боль и тоску, что разрывают грудь сильными тисками, я сжалюсь и дам тебе время на подготовку. Расскажу о том, что заставило меня забыть о всех рисках быть сломленным Тэхеном по его же вине.

2

Надежда действительно умирает последней. Но что же есть сама надежда? Лучше ли то, что она присутствует в наших сердцах, или же лучше бы избавиться от неё и не подпитывать и без того глобальное желание быть охваченным взаимностью к своим чувствам? Я не знал, что будет лучше для меня, но надежда всегда теплилась в моём сердце, на левой стороне груди, в белом символе «Т» на моей коже ещё до того, как он там появился. Я уже упоминал то, что видел исходящую от Тэхена заинтересованность ко мне, и то, как это разжигало во мне огонь и подпитывало моё больное эго. С каждым днём он больше и больше оголял свои чувства, если это можно было таковым назвать, ведь вполне возможно, что я всё не так понимал в бреду своей идеи великого совокупления двух душ. Первое декабря. Я помню этот день достаточно ясно. Тэхен сидел в парке университета. Слегка светило солнце. На нём было прямое пальто чёрного цвета, шея повязана бордовым шарфом. Его руки, совсем слегка покрасневшие от мороза, держали телефон. Он сосредоточенно смотрел в экран, а на его коленях лежала книга. Мёрзла вместе с Тэхеном. Я подошёл бесшумно и первым делом прочитал название книги. — Закат и падение Римской Империи? Не знал, что ты интересуешься историей, — он посмотрел на меня слегка испуганно. Меня позабавила его реакция, и я присел рядом. — Только историей Италии, — ответил Тэхен, улыбнувшись и выдержав небольшую паузу, добавил, — ну, может, ещё и России. — Ты был в Риме? — Да. А ты нет? — Нет. — Тогда зачем ты прилетел в Италию? — Чтобы учиться, очевидно. — Нельзя прилететь в Италию и не побывать в Риме. Это бессмысленно. — Можешь составить мне компанию. — Не могу. — Почему нет? — Это нужно делать в одиночку. Купи хорошие наушники, не бери книги и запасись памятью на телефоне, — он смотрел на меня намного проницательнее, нежели обычно. Создавалось такое ощущение, что Рим имел для него какое-то особенное значение, но даже если так и было, я не узнал, какое именно. В тот момент я решил побывать в главном городе Италии только потому, что Демиан отзывался о нём так. Когда осознал, что он не просто побывал в Риме, а сам Рим побывал в нём. Мне захотелось увидеть наяву то, что видел он. Слышать то, что слышал он, и чувствовать его блеклое из-за разлуки присутствие в тех местах. Я никогда не стремился к тому, чтобы увидеть мир, кой был создан людьми на протяжении бесчисленных лет под руководством Всевышнего, но я горел желанием познать мир глазами и чувствами Тэхена. Если бы была моя воля, я бы сделал всё, что потребуется, только для того, чтобы хотя бы на миг стать самим Тэхеном и преисполниться в удовольствии быть особенным, избранным, святым кумиром для всех остальных. Я бы отдал всё, что есть у меня, пусть эти жертвы и были жалкими — помимо моих чувств к Демиану, — чтобы пробыть в существе того, кто очернил себя непозволительной красотой. Я бы хотел этого, но как уже говорил, не посмел бы. Я всего лишь человек. Я, пожалуй, самый жалкий человек из всех, когда-либо существующих, и единственное, что я мог, это бродить по местам, где побывало самое лучшее создание Бога, выискивать его райский запах среди толпы людей, стараться коснуться каждой поверхности и ступить ногой в каждый сантиметр, чтобы уж наверняка коснуться душой и телом того, чего касался он. Чтобы уж наверняка вдохнуть хотя бы раз и набрать в лёгкие запах огня и холода, непоколебимости и страсти: запах вечного противостояния и идеального баланса. Вдохнуть запах Демиана. Я готов был ощущать скрежет песка на своих зубах, если среди горсти этой сыпучести могла быть хотя бы одна песчинка, коснувшаяся Тэхена. У меня сводило губы от желания коснуться ими земли падшей Римской Империи, потому что по ней ступали его стопы. Мне хотелось пасть точно так же. Стал ли я твоей Римской Империей, Демиан? Сейчас уже Синклер, что пишет эти строки, прошёл ту стадию наивысшего наслаждения. Я исполнил «приказ» Тэхена. Не взял ни одной книги, купил фотоаппарат и научился им пользоваться, наполнил свои плейлисты музыкой, что олицетворяла того, кто наполнял меня самого всецело. Тэхен любил музыку. Среди того, что он слушал, сложно было найти что-то банальное и всем известное. Этот человек окунул меня в мир джаза полноценно, до него я слушал одного только Боба Дилана, так как он был связан с литературой битников, которые мне так нравились. — Мне было плевать, поэтому я пошёл и расписал несколько страниц личного дневника об этом, — я рассказывал Тэхену что-то из детства, и эти слова рассмешили его. Я заворожённо смотрел на его улыбку и наслаждался негромким смехом, его волосами на моих бёдрах и пальцами, что играли с дыркой в джинсах. — My funny valentine, sweet comic valentine, — пропел Тэхен, забираясь своим глубоким голосом куда-то в мои перепонки, звуками спускаясь прямиком к сердцу и беспрепятственно попадая в него. — Откуда это? — Фрэнк Синатра «My funny valentine». С тех пор я мог бежать к нему через весь город, а в ушах у меня играл Фрэнк Синатра. Я мог думать о нём темной ночью, а в ушах у меня играл Фрэнк Синатра. Я мог плакать, смотря в грязный потолок своей комнатки, а в ушах играл Фрэнк Синатра. Он пел: «Позволь мне петь вечно. Ты — всё, чего я жажду, Всё, что я боготворю и обожаю. Другими словами, пожалуйста, будь искренним. Другими словами… Другими словами, я тебя люблю». Я любил Тэхена, а в ушах играл Фрэнк Синатра. И я любил его любого. В бесконечном великолепии или забвении от наркотиков и алкоголя, еле стоящего на ногах и смеющегося мне в плечо, пока я нёс его пьяного в свою комнату. Не любил только то, что он не любил себя. Тэхен в какой-то момент начал умышленно уничтожаться и каждый раз говорить мне одно и то же: — Всё под контролем, Чонгук. Хватит быть нудилой, — и смотрел на меня старательно, дабы убедить, но под его глазами залегли чёрные круги, а руки, что были почти костями без кожи, с трудом держали сигарету, она подрагивала меж пальцев, которые впитали в себя запах табака. Я смотрел на него молча и после таких высказываний боялся произнести хоть одно слово, которые могло быть лишним. Боялся и правда стать занудой для него и переборщить со своей заботой, несмотря на то, как сильно боялся за здоровье Тэхена. — Я приготовил тебе кофе. — У меня болит голова, Чонгук, хватит разговаривать. — Может, тогда стоит потушить сигарету и сделать так, как я прошу, а не просить меня заткнуться? — я смотрел на него, сидящего на полу. В тот момент меня всего окутали страх и переживания. Кружка горячего кофе дрожала в моих руках. Он поднял пустые усталые глаза на меня, смотрел долго, будто считывал и впитывал в себя весь животный негативный трепет, исходящий от меня, и в итоге заговорил: — Поставь. Я выпью, когда ты уйдёшь. Я понял его без лишних слов. Сделал так, как он просил, и ушёл с надеждой на то, что он и правда потушит самокрутку и выпьет тот дешёвый кофе. В тот момент я понял, что всё будет куда хуже, чем я мог себе представить. Тэхен первый раз прогнал меня, отказался от моего присутствия рядом, и я понятия не имел, куда девать всю боль, которая появилась в моём сердце. Тогда казалось, что сильнее быть не может, но сейчас те чувства показались бы мне милостью.

3

Lettore, вспомни, как я писал о том, что мы с Тэхеном начали сближаться. Сейчас мне меньше всего хочется писать тебе о том, как мы начали отдаляться. Тот декабрьский день стал для меня роковым. Стал днём моего вечного поражения и рождения моих вечных страданий. Я старался сделать всё, чтобы приостановить начало конца. Я ходил к Тэхену и пытался помочь ему, делал всё, чтобы он хоть слово мне сказал. Да даже слово показалось бы мне самым большим из того, что он мог мне дать, я был бы доволен и взгляду в свою сторону. Но он не смотрел, не говорил со мной. Мне оставалось только уходить с очередной стрелой в груди, пожаром под веками и мечтами о скорой своей смерти, чтобы больше не чувствовать подобного. Иногда ему было совсем плохо, а порой он позволял себе проявить внимание к людям, которые вились вокруг него. Стоило мне только застать такие моменты, и волны рыданий разрывали мне грудь, не хотели выходить, будто желали разодрать меня изнутри. Я был верен своему сердцу, но не мог позволить себе настолько сильно закрываться от мира, я боялся спятить с концами и молил себя делать хоть что-то для того, чтобы не болеть так сильно Тэхеном. И в один из моментов моей жизни — я веду отсчёт с момента знакомства с Тэхеном — появилась женщина. И ещё одна женщина. И был мужчина. Они были не скрыты от глаз Демиана, и иногда мне чудилось, что от него исходили мелкие искры ревности и презрения, оценки и злости на них. Или на меня. Они не помогали, но всё же были необходимы, чтобы убедиться: моё сердце принадлежало только Тэхену, и дальше стараться не было смысла. Мне оставалось просто смириться и идти на поводу своей судьбы. Она же стала моим заклятым врагом с начала зимы. И, кажется, тогда судьба Тэхена сговорилась с моей. Ему было куда хуже, и я не мог понять причины его поведения. Он ушёл в запой, бросил учёбу — до сих пор не понимаю, как его не исключили. Подпускал к себе людей, только если от них мог получить компанию в баре или лишний грамм вещества. Любого. Ему уже было плевать, что именно принимать. Я сделал такой вывод, потому что порой замечал следы от внутривенных инъекций, он старался скрывать их под длинными рукавами одежды, но я был чуть внимательнее обычного прохожего. Мне было до боли страшно за него. Было ощущение того, что я чувствовал на себе все те терзания, которые он испытывал. Хуже всего то, что я не знал причины всего, что он с собой делал, и не знал, как ему помочь. Я боялся приближаться к нему, и в какой-то момент мне самому захотелось отстраниться и забыться. И я следовал своему несильному желанию, но недолго. Меня мотало из стороны в сторону: уйти, не появляться, исчезнуть из его жизни или прийти, прибежать, быть рядом и стать смыслом его бытия, спасательным кругом. И на тот момент, в глубине души я знал, что не способен ни на то, ни на другое. Это делало меня слабым, жалким существом, умеющим лишь любить, желать и бесконечно рыдать. И в этом была его вина, моя вина. Только его вину можно было искупить одним «Бог, прости», а мою вымаливать в аду, в жарких муках, еле стоя на коленях с опущенной головой, просто потому что я не смог. Но в итоге я бы оказался прощённым, потому что старался. И сквозь все обиды и злость, заплаканные любовью и заботой, я возвращался к Тэхену по первому зову. demian: нам надо поговорить. 01:23 Я не помнил себя, когда шёл к нему. Не понимаю, где моё тело взяло столько сил, чтобы идти прямиком к своей смерти. Но оно дошло. Достойно, без падений. Готовое на смерть, лишь бы она досталась от его рук. От запаха спирта и всякой прочей дряни меня чуть не вывернуло наизнанку, как только я попал в камеру для моей казни, но ещё больше хотело вывернуть от выражения лица Тэхена в тот момент. Я никогда не видел его таким. Безразличие. Холод. Сострадание. Боль. Любовь? — Тебе нужно забыть меня. — Что? — Забудь меня, Чонгук. Эти слова отрезвили меня. В какой момент он всё понял? В какой момент я выдал себя со всеми потрохами? В голове не укладывалось, я молчал, как глухонемой, и смотрел слезящимися глазами ему в ноги. Мысли готовы были сожрать меня, их стало слишком много, и я не мог остановиться ни на одной. Они лезли друг на друга, дрались и совокуплялись, рожали друг друга и убивали. У меня началась дикая головная боль. Казалось, я вот-вот паду перед Тэхеном без сознания. — Я просто хочу помочь тебе, — это всё, что я смог из себя выдавить. — Я ненавижу себя и не хочу ничьей помощи. — Это причина, по которой ты рушишь свою жизнь? — Не знаю. Я просто устал. И я устал, lettore, но нашёл тогда силы не расплакаться и уйти от него. Нашёл силы терпеть это дальше и не отказываться от него. Нашёл силы ждать и надеяться. Я нашёл тогда силы любить его. А нужно ли это было самому Тэхену?

4

Мне казалось, что это будет длиться вечно, что Тэхен никогда не придёт в себя, но я заметил, что он всё-таки начал возвращаться в своё обычное состояние. У него всё постепенно налаживалось, а я так и остался сломленным. Нет, не пил и не принимал. Не старался себя убить, но смерти желал. У меня всегда были проблемы со сном, кажется, это передалось мне генетически, но бессонница, что была у меня до знакомства с Тэхеном, и та, что после, — абсолютно разные вещи. Каждая ночь была наполнена им ещё больше, чем день. Я не знал, что делать с собой и куда деваться. Отдавал всё в руки очередному дню и отказывался принимать чёткие решения. Я задавался одними и теми же вопросами: что мне выпить, чтобы не думать о нём? Что сделать, чтобы его удалить? Мне начинало казаться, что я больше не хочу этих чувств, этой боли. Они сжирали меня, начиная с самой глубинной точки и заканчивая просачиванием сквозь мою кожу. А порой я, обезумев, бросался за каждым, кто был хотя бы немного похож на него. Нет, похож было бы слишком громким словом, скорее, просто напоминал. Единственное, на что они были годны. Я искал его повсюду и во всём, хоть сам Демиан, настоящий и живой, был всегда рядом, в одном здании со мной, порой в соседнем кабинете. Я о многом хотел поговорить с ним. Я мечтал понять его и неистово желал быть рядом, но знал, что ему будет от этого нехорошо. Полагал так и был уверен в своих предположениях. Иначе бы он не просил меня забыть его. И я принял решение уйти с концами. Я начал реализовывать это решение, как только оно появилось в моей голове, чтобы не было шанса передумать и снова, как минимум перед самим собой, не быть слабым. Я ушёл из университета. Закопал мечту учиться в Trento, потому что больше это не имело смысла, и вернулся в Рим, но в этот раз с книгами и без памяти на телефоне.

5

Несмотря на то, что я был исключительно уверен в правильности своих действий, я до сих пор заботился о том, не вовлёк ли я что-то ужасное в судьбу своего Демиана следствием своих диких чувств к нему? Я больше, чем за себя, переживал за него, даже тогда, когда был так далёк от него. Я знал, что больше никогда не окажусь с ним рядом, и единственное, что мне стоило, это ходить по местам, где он бывал. Как жаль, что они не безграничны, но я всё же боялся даже так, на таких больших расстояниях, повлиять на него. Хотел бы я вновь встретить Тэхена? Я думаю, что сошёл бы с ума, если бы когда-то услышал его голос наяву. Но я скучал. Бесконечно скучал. Во мне остались только воспоминания, от которых я схожу с ума каждый день, я живу в них и не знаю мира без того, чтобы не посвятить его смысл Тэхену. Одиночество съедает меня, но я привык к его зубам и лишь хочу, чтобы эти укусы не мучили одно только моё тело, поэтому оставляю их отпечатки в этих записках. В записках юного Синклера. Сегодня год, как Демиан появился в моей жизни и стал главным соучастником всех дней, мыслей, идей, страданий и радостей. Уже год. Это ничтожный срок по сравнению с вечностью, что меня ждёт. Я пишу эти строки, осознав, что я не хочу избавляться от Тэхена, как бы плохо мне не было. — Привязанности приносят боль, — шепчет в людной библиотеке Тэхен, подавая мне очередную пыльную книгу, стоя на второй ступеньке лестницы. — Разве они того не стоят? — я смотрел на него снизу вверх, как на нечто несуществующее, и мысленно соглашался сам с собой, что да, стоят. Кажется, больше самого Тэхена, теперь мне нравится любить его, возможно, потому что боль затупилась и стала терпимой, привык. И он — сплошные игры чертей со мной, мой самый большой соблазн, который используется против меня. И хуже всех этих чертей — он. Я назвал его ангелом, тогда как он был моим дьяволом. Моим чёрным лебедем. — Как думаешь, конец показывает, что Нина избавилась от чёрного лебедя или наоборот? — Тэхен выключил ноутбук и после долгой паузы задал этот вопрос, посмотрев на меня. — Показывает, что не смогла с ним справиться. Он тот, кто сумел повлиять и изменить. Он стёр всех до себя и всех после себя. Я уверен, что больше никогда не встречу столь красивое создание, которое было рождено для того, чтобы разрушить меня. Рождено, чтобы не быть познанным. — В этой песне ощущаешься ты, — сказал я сквозь спокойную, но тревожную музыку. — Правда? Почему? — Тэхен отвлёкся от протирания пыли с тумбочки, устремив свои запавшие глаза на меня. — В ней нет кульминации. Как и в тебе, кажется. Эта любовь в итоге приведёт меня к самому худшему, на что только была способна, но знай, lettore, и ты, Демиан, знай, я не жалею ни об одной секунде. Каждый миг, в котором был ты, является частью моей жизни. Пока я жив, даже после смерти, дух этих чувств будет парить над этим миром. От меня не останется ничего, кроме грязных останков и чистой любви к Демиану. Но… И нет, я не был, не являюсь и никогда не буду влюблённым в него. Любовь — слишком ничтожное и слабое слово, чтобы описать мои чувства к Тэхену. Он — моя муза, и он же — смысл моей жизни. Образ, что будет властен надо мной до скончания моего покорного существования. Он — мой Демиан.