Still Breathing

В кресле кто-то сидит, свернувшись калачиком. Гейл прищуривается в растерянности. Легкий туман заволакивает сознание. Он не совсем понимает, где находится. Он ведь... переехал, не так ли? И уже давно не живет в Глубоководье. Неужели это его новый дом? Все кажется таким незнакомым. Во-первых, в его спальне есть кресло. На самом деле даже два, потому что он мечтал, как будет сидеть в них по утрам со своей второй половинкой и читать книгу. А это одинокое кресло было неправильного цвета. Конечно, он не стал быть менять обивку на этот ужасный зеленый оттенок. Но в любом случае. У него есть книги и кресла. Кресло. Не хватает только второй половинки. Если только... – Привет? - говорит он. По крайней мере, пытается. Горло саднит с непривычки, звуки больно впиваются в сухую кожу. Он сглатывает, прежде чем осознать, что в носу мешаются какие-то трубки. Первый инстинкт - потянуться и выдернуть всю конструкцию, но руки словно налились свинцом. Требуется слишком много сил, и, кроме того, они явно не мешают ему дышать. Даже учитывая, что для дыхания требуется больше усилий, чем обычно. Нормально ли это? – Извините, - пытается он снова. Вместо слов изо рта вырывается нечленораздельное кваканье. С другого конца комнаты к нему оборачивается мужчина. Ох. Ох. Белые волосы, обрамляющие прекрасное лицо. Широко распахнутые глаза, полные беспокойства. Полные губы слегка приоткрыты, с них срываются слова... – Гейл! Ты проснулся! О, этот голос! Словно музыка для ушей. Как бальзам для сломленной души, как поцелуй, украденный с губ запретной любви. Ха! Когда это он стал таким поэтичным? О, но этот человек! Его лицо вдохновляло бы на прозу и стихи поэтов и писателей по всему свету. От одного его голоса сотни людей падали бы ниц и преклоняли колени… Происходящему есть только одно возможное объяснение. Гейл мертв, а этот человек - ангел. Он мечтательно протягивает руку к белокурому незнакомцу, и тут в голову приходит мысль. Ангелы обычно не носят фиолетовые свитера с надписью «Я выгляжу котрясающе!». И если это рай, разве ангел не должен быть в брюках? Сложно придумать что-то ужаснее скитаний по загробному миру без штанов. О боги, неужели он попал в ад? Неужели это прекрасное создание перед ним - демон, посланный склонить его на сторону зла? Что если все вокруг – это испытание для его души? – Демон, - шипит он. – Не подходи! По крайней мере, он пытается, потому что в реальности получается что-то вроде: «Гррррркккккк! Шшшшш!» – Ты в порядке? - спрашивает мужчина, подходя ближе. Он нерешительно протягивает руку, и Гейл ненадолго задумывается о том, стоит ли обрекать свою душу на вечные муки ради возможности хотя бы на секунду прикоснуться к этим прекрасным бледным пальцам. – Ммммф, - мечтательно произносит он и снова тянется вперед. Последнее, что он помнит, это холод бледной кожи на своей ладони, прежде чем мир снова погружается во тьму. *** Слишком много шума на заднем плане, гудящего, бьющего по голове. – Что.... сказ... – Не могу .....вспом......всё! – Все....прост....аткнитесь! Первое, что Гейл осознает, это хрупкие ладони, сжимающие его пальцы. Он пытается сделать вдох, и от мучительной боли в ребрах ему тут же хочется упасть. Все, что остается, это лежать и дышать. Воздух наполнен слабым ароматом орхидей с приторной сладостью. Черная вишня. Приторная, почти пьянящая. Такая знакомая. Он изо всех сил трясет головой, насколько это вообще возможно, учитывая, что шея будто бы зажата в тиски. Звуки в комнате становятся отчетливее. – Это все, что он сказал! – кто-то огрызается. Мужчина. – Дорогая, честно. Зачем мне тебе врать? – О, боги, - другой голос, на этот раз женский. Звучит расстроенно. – Вдруг у него амнезия? – Чк. Это не потеря памяти, – голос возмущенный, более резкий, чем два других. Женский, и, как ни странно, успокаивающий. – Это просто обезболивающее. Он очнулся раньше, чем было нужно. События прошедшего дня немного размыты, но ему удается собрать их по кусочкам. Он был за рулем. Не так ли? Был телефонный звонок. От Мистры, если быть точнее. Что еще... что еще... – Кто бы сомневался, - говорит мужчина. – Даже при смерти он остается особенным. Ладонь выскальзывает из его руки, и Гейл слышит шлепок, за которым следует вскрик. – Астарион! Он не умер! Гейл моргает. Точно. Астарион. И Шэдоухарт. И Лаэ... Воспоминания, словно приливная волна, захлестывают его. Несчастный случай. Он попал в аварию. Гейл стонет в попытке что-то сказать. – Я не умер, - соглашается он. Горло похоже на наждачную бумагу, оттого слова звучат невнятно, даются с трудом. И тут же его руку вновь крепко сжимают. В поле зрения оказываются обеспокоенные зеленые глаза. Он чувствует, что мог бы потеряться в них, если бы не тот факт, что они принадлежат его близкой подруге. – Ох, Гейл, - говорит Шэдоухарт. – Ты очнулся. Свет давит. Эти три коротких слова выбили из него все силы. Гейл снова закрывает глаза. – Нет, - огорченно говорит Шэдоухарт. – Астарион! Вскрик, и Шэдоухарт тащит его за ухо. – Убери руки, - огрызается он, оскаливаясь и отмахиваясь от нее. Шэдоухарт ободряюще сжимает руку Гейла. Астарион трет ухо, но не уходит. – Посмотри, - говорит она. – Посмотри на него. Не отключайся. Сосредоточься на нем, Гейл. Астарион упорно избегает его взгляда. «О, ради всего святого...» Гейл медленно моргает. На него очень приятно смотреть. Внезапно усталость отступает. На заднем плане слышится гомон из чужих голосов. – Истик… проверь… пришел в себя... – Отойдите… не толпитесь... Медсестра появляется как раз в тот момент, когда его друзья отходят назад. – Всем выйти, - твердо говорит она. – Я скажу, когда можно будет вернуться. Глаза вновь закрываются, и Гейл обратно погружается в беспамятство. *** Когда он просыпается в третий раз, комната уже пуста: в ней осталась только накрытая одеялом фигура с копной белых волос. Гейл прочищает горло. На этот раз ощущения в нем гораздо лучше. – Астарион, - говорит он, и фигура падает со стула. Астарион вскакивает на ноги, широко раскрыв глаза. Волосы растрепаны, и это так непривычно, хотя и забавно, на вкус Гейла. – Ты очнулся, - вздыхает он. – Да, - соглашается Гейл. – Я... мне показалось... – Они ушли домой, - говорит Астарион. – Только один человек может оставаться в палате на ночь, и я подумал, что Шэдоухарт нужно отдохнуть. Гейл едва не говорит Астариону, что ему следует прислушаться к собственному совету, но потом понимает, что лучше не упоминать темные круги под его глазами. – Спасибо, - говорит он вместо этого. – Ты не обязан. Астарион нервно сжимает руки, взглядом задерживаясь на всем подряд, кроме Гейла. «Я знаю. Я просто не хотел, чтобы ты очнулся в одиночестве». В его глазах таится какое-то хрупкое чувство, натянутая улыбка скрывает что-то болезненное. – Я ценю это, - наконец говорит Гейл. За несколько шагов Астарион пересекает комнату и нерешительно кладет руку на кровать. – Как ты себя чувствуешь? Гейл пытается пошевелить пальцами рук, потом ног. Все хорошо, если не считать легкой боли. Плечо немного онемело, а ноги не двигаются, хотя ощущения в них по-прежнему есть. Затем он пытается сесть, но от резкой боли в груди тут же опускается назад с напряженным вздохом. – Не надо, - поспешно говорит Астарион, поднимая руку над его животом, а затем, словно как следует все обдумав, убирает ее. – Твои ребра... скажем так, не в лучшем состоянии. Гейл стонет. «А мои ноги?» Астарион мгновенно придвигается ближе. «В смысле "твои ноги"»? – Я не могу ими пошевелить, - признается Гейл. Астарион делает шаг назад, его глаза расширяются, и он практически бежит к телефону. – Я позову медсестру, - говорит он. Его руки слегка дрожат, и Гейл не знает, почему. – Я... тебя надо осмотреть, хотя врачи настаивали, что с тобой все в порядке... – Подожди, - говорит Гейл. – Я не... – Извини, - огрызается Астарион. – Но если делать выбор между твоими пожеланиями и гарантией того, что ты сможешь ходить, я выберу последнее, спасибо. Гейл тут же умолкает, уставившись на простыни. Его обычно золотистый оттенок кожи сейчас выглядит неприятно бледным. Он почти видит свои вены, тонкие и голубые, что паутиной разбегаются под кожей. Осмотр проходит относительно спокойно. Медсестра пытается уговорить Астариона уйти, но, взглянув на его обеспокоенное лицо, Гейл настаивает, чтобы ему разрешили остаться. Пока медсестра осматривает его, он видит, как плечи Астариона опускаются с облегчением. Выясняется, что у него сломано несколько ребер, вывихнуто плечо и сломано бедро. Медсестра говорит, что все конечности целы, а онемение вызвано сильными обезболивающими, которые еще не успели выйти из организма. Похлопав Астариона по плечу и сделав акцент на том, чтобы он дал Гейлу отдохнуть, она уходит. И они снова остаются одни. – Я рад, что с тобой все в порядке, - неловко произносит Астарион. – Я тоже, - так же неловко отвечает Гейл. На некоторое время наступает тишина, и Гейл тихонько проводит пальцем по швам на суровом больничном белье. Тот факт, что Астарион решил остаться, греет ему сердце, но отношения между ними все еще так хрупки, и Гейл не знает, что делать. – Мне жаль, что я не смог все исправить, - наконец говорит Гейл. – Я правда собирался встретиться с тобой позже. – Тебе жаль..? – Астарион смотрит на него в недоумении. – Дорогой, ты не виноват, что попал в аварию. Гейл пожимает плечами. Или, по крайней мере, пытается это сделать. Несмотря на слова медсестры, подвижность ощущается несколько ограниченной. По крайней мере, он все еще чувствует свои руки и ноги, даже если движения причиняют боль. На секунду он вспоминает Астариона, очнувшегося год назад в одиночестве. Страх, который, должно быть, поглотил его, паника от мысли, что он навсегда потеряет способность ходить. Внезапно ему отчаянно хочется обнять этого человека. – Я бы не хотел уйти, не исправив ситуацию, - говорит Гейл. – А я бы вообще не хотел, чтобы ты ушел, - весьма раздраженно отвечает Астарион. Гейл прочищает горло. Они снова замолкают на несколько минут. – У тебя все хорошо? – наконец спрашивает Гейл. Астарион подтягивает под себя ноги. «Настолько хорошо, насколько это возможно, учитывая обстоятельства». Он по-прежнему старается не смотреть на Гейла, но круги под глазами уже не выглядят такими темными, как раньше, а мелкие морщинки на лице будто бы слегка разгладились. – Ты хорошо выглядишь, - говорит он. Астарион криво улыбается. – Спасибо, дорогой. Хотел бы я сказать то же самое про тебя, - говорит он без злорадства. Гейл смеется. Напряжение между ними… уже не такое острое, как прежде. Парализующий страх, охвативший его во время разговора несколько недель назад, почти исчез. И все же их отношения тоже не совсем те, что были раньше. И Гейл, кажется, знает причину. Он делает глубокий, спокойный вдох. Сейчас или никогда. – Ты спросил, была ли у меня причина, - решительно говорит Гейл. – И она у меня есть. Она не оправдывает мое поведение, но объясняет его. Астарион удивленно смотрит на него. «Всему свое время, дорогой. Не обязательно говорить об этом сейчас. Возможно, вообще не стоит говорить об этом сейчас. Тебе нужно отдохнуть». – Я уже достаточно отдохнул, - настаивает Гейл. В тишине ночи, под покровом звезд время будто ненадолго замирает. Кажется, будто мир сжался до одной этой комнаты, до маленького, спокойного пространства только для них двоих. Здесь он чувствует в себе смелость. Он чувствует себя живым. А может, это просто эффект от обезболивающих. – Ты не обязан говорить мне то, чего не хочешь, - осторожно отвечает Астарион, подтягивая ноги к груди. – Если ты не смог ничего сказать тогда, я не хочу, чтобы ты чувствовал необходимость сказать это сейчас только потому, что чуть не умер. – Это меньшее, чего ты заслуживаешь, - вздыхает Гейл. – И я действительно хочу рассказать тебе. Просто мне тяжело. Мне трудно говорить об этом. – Я в шоке, - сухо говорит Астарион, но его лицо излучает тепло и участие, отчего напряжение немного спадает, и Гейл благодарно ему улыбается. Он никогда никому об этом не рассказывал, кроме Шэдоухарт. Да и то она была почти непосредственной участницей событий, а значит, Гейлу не нужно было вдаваться в подробности. Она просто знала обо всем сама. – Я был вундеркиндом, - начинает Гейл. – Закончил школу экстерном и поступил в колледж на пару лет раньше сверстников. Несмотря на это, у меня не было необходимых ресурсов для дальнейшей учебы, но мне улыбнулась удача, и звали ее Мистра. Астарион сглотнул. «Колледж? Но...» – Мне было пятнадцать, когда мы впервые встретились, - говорит Гейл, глядя на белые простыни. – На Дне открытых дверей в Блэкстаффе. Я приехал в составе делегации из колледжа. Ей было двадцать девять, и она делала блестящую карьеру: ей пророчили звание самого молодого профессора в истории. Слова застревают в горле, в груди скапливается груз многолетней боли. Но первый шаг – всегда самый трудный, так что полдела уже сделано. Нельзя сдаваться сейчас, когда на карту поставлено так многое. Даже если из этого разговора ничего не выйдет, достойное объяснение – это меньшее, чего заслуживает Астарион. К его чести, Астарион молча сидит и терпеливо слушает, и это почти успокаивает. Гейл продолжает. «Мы разговорились, потому что я интересовался теорией магии. И я, конечно же, был впечатлен. Передо мной стояла она, настоящий эксперт в своей области, в той самой, которую я так жаждал познать. Я заинтересовался предметом, она заинтересовалась мной. Я не придавал этому значения, пока не закончил колледж, когда она вдруг связалась со мной и спросила, не собираюсь ли я поступать в Блэкстафф. Мне тогда было семнадцать». Он пожимает плечами и грустно улыбается. «Я, конечно же, сказал, что не собираюсь. Все знают, как трудно туда поступить. Стоимость обучения непомерно высока, а шансы получить стипендию – невероятно малы». Астарион медленно присаживается ближе, небрежно пододвигая стул, и нерешительно кладет руку на прикрытое одеялом колено Гейла. – Она предложила мне стипендию, если я буду изучать теорию магии. Оглядываясь назад, я думаю, она переступила через себя в этот момент, но тогда… я был молод. Я был молод, у меня были мечты, а она принесла мне их на блюдечке с голубой каемочкой. Так что можно ли меня винить за то, что я согласился? К своему огорчению, он понимает, что на последних словах его голос слегка срывается. Он делает медленный, спокойный вдох и пытается унять дрожь в руках. Астарион качает головой. «Я поступил бы так же», - говорит он, и Гейл слабо улыбается ему в ответ. – Конечно, я закончил курс лучшим в своем классе. На протяжении всего обучения у нас были исключительно профессиональные отношения, но я не буду отрицать: она уделяла мне больше внимания, чем другим студентам. Я списывал это на то, что она поручилась за меня в момент поступления. Возможно, она хотела защитить свои инвестиции. Астарион слегка хмурится. «Гейл», - нерешительно начинает он, и Гейл протягивает ему руку. – Я знаю, что ты хочешь сказать, - говорит он. – И я согласен с тобой. Но тогда я был слеп. – Это не твоя вина, - отчаянно говорит Астарион. Гейл пожимает плечами. «Неважно. Она была на моем выпускном. В ту ночь мы впервые занялись любовью. Я был на седьмом небе от счастья: от того, что наконец-то закончил университет, от того, что переспал с женщиной, которой так восхищался. Мне казалось, что я любил ее, и она любила меня в ответ. После этого она предложила оплатить мою магистерскую степень. Разумеется, все было под контролем. Мне предложили поступить на следующую ступень, но, в отличие от всех остальных, мне не нужно было проходить тестирование и собеседование». Гейл делает паузу и смотрит на свои руки. «Мистра позаботилась об этом. Я и по сей день задаюсь вопросом, был ли я настолько хорош или ей просто нравилось держать меня рядом». – Не прикидывайся дураком, - говорит Астарион, хотя в его словах нет тепла. Его глаза выглядят подозрительно красными. – Такого зануду как ты еще поискать нужно. Гейл вновь слабо улыбается в ответ, а затем тихо вздыхает. «Даже в самые трудные моменты я оставался с ней, потому что на каком-то подсознательном уровне все еще старался ей угодить. Мне казалось, что я обязан ей всем. Не помогало и то, что всякий раз, когда она была недовольна мной, нашими отношениями или работой, она угрожала лишить меня денег». Астарион отшатнулся. «Она могла так сделать?» – Сейчас я так не думаю, - признается Гейл. – Но тогда я был слишком слеп и глуп, чтобы разглядеть истину за ее словами. – Всегда легче сказать, чем сделать, - почти ласково говорит Астарион. В его глазах что-то есть - понимание, возможно, даже сочувствие. Гейл благодарно сжимает его руку. – Я закончил магистратуру и поступил в аспирантуру, - продолжает он. – На этот раз, однако, я самостоятельно получил финансирование. Это было большое достижение, потому что, помимо самого образования, я получал деньги на реальные исследования. Впервые в жизни у меня были студенты, работающие под моим началом, и я мог говорить, что именно я хочу изучать – само собой, в рамках разумного. Думаю, именно тогда наши отношения начали рушиться. – Она теряла над тобой контроль, - констатирует Астарион. – И ей это не нравилось. Гейл беспомощно улыбается. «Наверное, можно сказать и так. Но я никогда не думал в таком ключе». Он чувствует, как в груди щемит тоска. «Мне так хотелось думать, что она тоже верит в мой успех, переживает за меня и поддерживает». – Она идиотка, - страстно говорит Астарион. – И к тому же распутница. Гейл поднимает бровь. «Сильно сказано. Откуда такие слова?» Астарион небрежно машет рукой. Гейл не настаивает, а вместо этого снова опускает голову на подушку и устремляет взгляд в потолок. – Я совершил несколько открытий и, наконец, защитил докторскую диссертацию. Так получилось, что мои исследования оказались применимы как в моей области, так и в нескольких смежных. Я начал преподавать в Блэкстаффе, наравне с Мистрой. К тому времени ей предложили должность декана. Она стала бы моим начальником, но я не мог ею не гордиться. Гейл делает паузу и улыбается, сглатывая комок в горле, который грозится спуститься вниз, осесть тяжелым камнем груди при напоминании обо всем, что он потерял. «Мои исследования получили положительные отзывы. Я написал несколько книг и научных статей. Если хочешь, я могу подарить тебе пару экземпляров». – Только если ты их подпишешь, - шутит Астарион с хитрым прищуром. – Хотя, если говорить начистоту, ощущения, наверное, были фантастическими. – Так и было, - соглашается он. – Я был на седьмом небе от счастья. Признание, деньги, уважение? У меня было все, о чем я только мог мечтать. Были даже разговоры о том, чтобы предложить мне постоянную должность: так я стал бы самым молодым профессором Блэкстаффа. Его улыбка сходит на нет. – Конечно, это означало, что я стал гораздо меньше зависеть от Мистры. Она стала более холодной и менее ласковой. Я боялся, что она увидит во мне конкурента. Но я просто хотел быть ей равным. – Она восприняла это не очень позитивно, - медленно произносит Астарион, и Гейл качает головой. – Я думал, что смогу все исправить, сменив сферу деятельности на что-то смежное. Изучение магии оставалось моей страстью, но я считал Мистру своей настоящей любовью. Я нашел деньги и начал писать докторскую в другой области. – Многовато работы только для того, чтобы сделать кого-то счастливым, - медленно произносит Астарион. Гейл грустно улыбается ему в ответ. – Что я могу сказать? Другого я и представить себе не мог. По наивности я видел нас влиятельной парой - лучшей в своей области и все такое. Гейл смутно осознает, что Астарион взял его за руку и нежно поглаживает ее. Присутствие Астариона успокаивает, заземляет, ощущается почти необходимым, учитывая характер их разговора. Гейл, не удержавшись, слегка наклоняется к нему. – Она же видела все иначе. В конце моей второй докторской, прямо перед тем, как я представил свою последнюю статью, она заявила, что в моей работе содержится плагиат. – Но его не было, - утверждает Астарион. – Нет, - говорит Гейл. – Но у нее был доступ ко всем моим документам. В конце концов, мы были женаты. Она не поленилась и добавила фальсифицированные результаты в каждую копию моих исследований, как в цифровую, так и в печатную. Я до сих пор не могу понять, как ей это удалось. Конечно, у нее за спиной были деньги ее семьи, а это означает... Голос Гейла обрывается, и на него наваливается вся тяжесть воспоминаний. Он помнит, как лихорадочно пролистывал бумаги и просматривал файлы на компьютере, помнит то ощущение зияющей ямы, что становится все шире и шире под ним, а надежда постепенно угасает. –...власть, - заканчивает Астарион, и Гейл кивает. – Доказательства были столь убедительны, что у руководства Блэкстаффа не было иного выбора, кроме как начать расследование. Он встряхивает головой, устало вспоминая те долгие зимние ночи. Дни, проведенные в телефонных разговорах с лабораторией, в поисках нетронутых черновиков среди старых документов. Дни, проведенные в попытках дозвониться до Мистры. Дни, когда он запирался в промерзшей комнате мотеля и плакал. Никогда прежде он не чувствовал себя так плохо. – В конце концов, мне помогла Шэдоухарт. Если вкратце, то я оставил копию своего предварительного черновика, когда был у нее в гостях, и вкупе с показаниями лаборантов и некоторых доброжелательно настроенных коллег мне удалось очистить свое имя. – И это все? – удивленно сказал Астарион. – Резервная копия все перевесила? – Более чем, - говорит Гейл. – Это была резервная копия рабочей копии. Это был общий файл, размещенный на ее компьютере, а значит, там были временные метки, подтверждающие, что я работал над ним в разные промежутки времени. Должно быть, Мистра удалила его с моего компьютера, но не поняла, что на самом деле он хранился у нее. Гейл нежно улыбается. «По счастливой случайности, уверяю тебя. Однажды ночью Мистра выгнала меня из дома, и я, находясь в несколько... неадекватном состоянии, сбежал из Глубоководья и неделю спал на диване у Шэдоухарт. Работать на ее компьютере было гораздо легче, чем на моем старом ноутбуке. Данные в этой копии совпали с показаниями моих лаборантов. Это очистило мое имя». – Так просто? – Астарион выглядит удивленным. Гейл кивает. – Учитывая всю драму, вызванную этим инцидентом, Блэкстафф с радостью замял дело. Прессе точно не понравилось бы, что один из профессоров оказался втянут в скандал, который угрожает безупречности... ну, вузовской безупречности. Он слегка хихикает над своей шуткой. Астарион - нет. – И ты уехал из Глубоководья? – Мне пришлось, - говорит Гейл. – Независимо от результата, моя репутация была разрушена. Мистра позаботилась об этом. К тому же я не мог оставаться с ней в одном городе. Астарион хмурит брови. «И все же она на свободе». – Конечно, - покорно говорит Гейл. – Я не смог доказать, что она подделала мои документы. Никто не смог. В конце концов, университет решил, что это был акт мести со стороны неизвестного человека, и все оставили всё как есть. – Это несправедливо, - возражает Астарион, и в его голос закрадывается гнев. – Ты уже должен знать, - устало говорит ему Гейл, – что жизнь редко бывает справедливой. Только тут Гейл осознает, что к глазам подступают слезы. Боги, что Астарион подумает о нем, когда увидит, что он плачет, как подросток? Он уже давно не плакал. Обычно он запирал внутри себя любую боль, прежде чем она успевала выплеснуться наружу. Но теперь, когда он начал говорить, он уже не может остановиться. Годы мучений, когда эмоции выжигали его изнутри и оставляли гнить, теперь бурлят в нем, как в горячем котле. А Астарион просто сидит рядом и наблюдает за происходящим. Черт. – Это не твоя вина, - продолжает настаивать Астарион. – Гейл, это не твоя вина. Она... она воспитывала тебя под себя, о боги, ты был еще таким юным... – Это сильно сказано, - хмурится Гейл. – Это правда, - возражает Астарион, и Гейл вздыхает. – Называй это как хочешь, но я не стану отрицать, что она сыграла важную роль в моем успехе, особенно в годы моего становления. Астарион отшатывается. «Я не называю это так, как мне хочется, я называю вещи своими именами. Конечно, она сыграла важную роль, боги, милый, ты же был совсем ребенком!» Гейл издает короткий смешок. «И снова, Астарион. Семантика. Не так важно, в каком возрасте я ее встретил. Я бы все равно попал в ее сети». Он снова смеется, легко и бесстрастно. Брови Астариона напряженно изгибаются. – Если бы ты был старше, - возражает он. – Старше и мудрее... – Что тогда? – говорит Гейл. – Я бы каким-то образом разглядел ее настоящую сущность? И избежал бы всего этого? – Ну, нет, - отвечает Астарион. – Но ты, конечно, должен понимать, что вина за все произошедшее лежит не на тебе. Гейл, мне неприятно это говорить, но ты никогда не контролировал ситуацию. – Я знаю, - раздраженно отвечает Гейл, причем гораздо резче, чем собирался. Астарион хмурится, и Гейл замирает. – Черт, - говорит он. – Мне... мне жаль. Я не это имел в виду. Просто... Он сглатывает. Слова снова застревают в горле. Трудно, чертовски трудно говорить, рассказывать другим, что он чувствует на самом деле. Гейл поднимает взгляд, полностью готовый к тому, что Астарион развернется и уйдет. К его удивлению, Астарион придвигается еще ближе и берет его руки в свои ладони. Это ничего не значит, но в сочетании с яростью на лице Астариона жест кажется почти интимным. – Все в порядке, - мягко говорит Астарион. – Гейл, с нами все в порядке. Гейл медленно вдыхает. Его разум понемногу проясняется. Прикосновение холодных пальцев Астариона так успокаивает. – Просто, - начинает Гейл, не обращая внимания на страх, грозящийся вырваться из груди, - разговоры о Мистре всегда выбивают меня из колеи. Она… чертова заноза в моей заднице, и я ненавижу сам этот факт. Выпустить свои мысли на свободу. Сама идея ощущается такой освобождающей. Сердце колотится – это страх? Невозможно сказать точно. В любом случае, дело сделано. Назад слова уже не вернешь. Его сердце выставлено на всеобщее обозрение, отдано на растерзание… …открыто для любви. – Она пробуждает худшее во мне, - продолжает Гейл. – Я не хотел причинять тебе боль. Ни сейчас, ни тогда. Я... я знаю, что совершил ошибку. И не пытаюсь оправдаться. Слова снова застревают, но Астарион кивает, выглядит таким открытым и терпеливым, и это придает Гейлу смелости. – Извини меня, - говорит он. – Мне очень жаль, Астарион. Надеюсь, когда-нибудь ты найдешь в себе силы простить меня. Я никогда не хотел причинить тебе боль, и мысль о том, что я это сделал, каждый день убивает меня. Ты потрясающий человек, и твоему избраннику невероятно повезет. Астарион мягко улыбается ему. «Тебе не нужно ждать. Я прощаю тебя». Гейл вздыхает. «Ты не обязан говорить так только потому, что я попал в аварию. Ты имеешь полное право накричать на меня или хлопнуть дверью». Вместо ответа Астарион уходит в угол комнаты и достает что-то из пакета. Когда он оборачивается, Гейл видит в его руках... трессума. Плюшевый трессум, пестрый и разноцветный, как Тара, с глазами-бусинками, бесстрастно смотрящими в никуда. – Это тебе, - бормочет Астарион, вручая ему игрушку. – Я подумал, что ты будешь скучать по своей любимице. Кстати, с Тарой все в порядке. Шэдоухарт о ней позаботилась, регулярно заходит и кормит ее. Гейл пытается обнять игрушку, но руки протестуют. Отчаявшись, он принимается гладить мягкую плюшевую шерстку. – Я хочу сказать, что не покупаю мягкие игрушки людям, которые мне не нравятся, - горячо возражает Астарион. Наконец Гейлу удается унять дрожь в руках, и он берет трессума в руки. Игрушка такая мягкая, ее так приятно держать. Когда он был с Мистрой, ему и в голову не могло прийти, что у него может быть мягкая игрушка. Она со смехом выгнала бы его из дома, усомнившись в его мужественности. – Мне нравится, - говорит Гейл, укладывая ее на бок. – Спасибо. Кивок. «Я серьезно, понимаешь. Я действительно прощаю тебя. Черт, было бы лицемерно с моей стороны не сочувствовать тебе. Ты пережил ужасные вещи». Пауза, и вдруг Астарион неуверенно смотрит на него. «А если уж говорить начистоту, то и сейчас переживаешь». Гейл слабо улыбается. Он чувствует себя так, словно его тело переехали катком, а затем пропустили через мясорубку. Но сердцу еще хуже. – Спасибо. Не думаю, что заслужил твою доброту. Обещаю, что стану лучше. В глазах Астариона видна боль. «Гейл, ты заслуживаешь гораздо больше, чем думаешь». Правда? Что он вообще сделал, чтобы заслужить хорошее отношение к себе? – Возможно, - наконец говорит Гейл. – Но об этом лучше подумать в другой раз. Его голова становится все тяжелее. На разговор ушло больше сил чем, чем он думал, а боль в конечностях стала только сильнее. Он не знает, сможет ли выдержать дальнейшие откровения о своем ментальном состоянии. Гейл сжимает трессума в руках. Он истощен, изможден, вымотан. И Астарион, да благословят боги его душу, кажется, это понимает. – Если хочешь, мы можем поговорить о чем-нибудь другом. – С удовольствием, - говорит Гейл, надеясь, что в голосе не слишком слышно облегчение от такого предложения. Астарион кивает. – Ну... Раз уж ты спрашивал. Я... я ничего от тебя не подхватил. Это чудо, честно говоря, но я бы не сильно переживал, даже если бы заразился. Не то чтобы хламидиоз был особенно опасен для жизни. – Он закусывает губу, смотрит на свои руки, а потом тихо бормочет: – Все равно это было бы не впервые. Гейл поверхностно выдыхает. «Каждый раз, когда я слышу что-то о Касадоре, желание сломать ему челюсть становится все сильнее». – Тебе не придется, - Астарион морщит нос. – Он умер. Не думаю, что ты хотел бы испачкать руки в бальзамирующей жидкости. Гейл криво улыбается. «Я должен был повторно сдать анализы. Полагаю, я могу попросить их сделать это, пока я здесь». – Если ты начал принимать антибиотики, то все уже должно было пройти, - говорит Астарион. – Но всегда лучше перестраховаться. В комнате вновь повисает тишина. Гейл судорожно ищет в уме, о чем бы еще поговорить, но ничего не приходит на ум. К его облегчению, Астарион снова заговаривает. – Что ж. Мой следующий... стрим будет последним. По крайней мере, пока. Я возвращаюсь в университет. Гейл старается не выдавать всей своей радости от осознания того, что Астарион успешно сдал вступительные экзамены, и пытается изобразить разочарование от того, что он, скорее всего, больше никогда не увидит обнаженным этого невообразимо прекрасного мужчину. Но ему не удается сдержать ухмылку на губах. К его облегчению, Астарион улыбается в ответ, лед в его глазах медленно тает, и в конце концов оба начинают смеяться. Вот она – оливковая ветвь мира. Гейл цепляется за нее, как за спасательный круг. – Я рад это слышать, - честно говорит он, и Астарион поднимает бровь. – О том, что ты возвращаешься в университет! А не о том, что ты решил на время оставить вебкам. Астарион качает головой, и Гейл быстро сдается. «Не то чтобы я не поддерживал твое решение. Я поддерживаю! Я ничего не имею против вебкама, заметь. Это такая же карьера, как и любая другая!» Гейл делает паузу, на секунду замешкавшись, пока Астарион продолжает, забавляясь, смотреть на него. – Я хочу сказать, - говорит он, принимая поражение, - что меня несказанно радует то, что ты стремишься осуществить свою мечту. Ох… это не значит, что тебе нужно мое одобрение. Вообще-то... Знаешь? Я, пожалуй, лучше помолчу. Астарион тихонько смеется, а Гейл указывает на свою голову. «Смилуйся, прошу. Уверен, что у меня черепно-мозговая травма». – А я уверен, что нет, - возражает Астарион, указывая на медицинскую карту. Гейл улыбается ему в ответ. – В любом случае, - говорит он, – даже если я был просто еще одним твоим клиентом, ты всегда был для меня чем-то большим, чем просто симпатичное личико. Как только слова вылетают наружу, Гейл тут же жалеет о сказанном. Симпатичное личико? Серьезно? Лицо Астариона приобретает странное выражение, но затем он встряхивает головой и проводит рукой по волосам. «Ты не клиент. Больше не клиент. Не безликое существо, наблюдающее за мной через экран, и не одна ночь, которую хочется поскорее забыть». Астарион принимается расхаживать по комнате. «Но тогда кем бы ты мог быть?» – Идиотом, - бормочет Гейл, и получает в ответ еще одну усмешку. – Ты уже знаешь о Касадоре, - наконец говорит Астарион. – Больше мне нечего сказать, кроме того, что он мертв. Гейл кивает. «Я помню. Ты его убил?» – Что? – теперь Астарион выглядит озадаченным. – Нет, дорогой. Если бы я убил его, то не стоял бы сейчас здесь и не разговаривал с тобой, верно? Гейл пожимает плечами. «Как знать. Стража могла бы наградить тебя за то, что ты избавил город от еще одного паразита». Астарион задумчиво потирает подбородок. «Возможно, ты прав». Он слегка улыбается и, покачав головой, элегантно вновь садится в кресло. «Но нет. Проклятый дурак погиб в ходе какой-то неудачной сделки. Он всегда связывался с сомнительными людьми, и, полагаю, на этот раз он попытался откусить больше, чем мог прожевать». – Я бы выразил свои соболезнования, - осторожно говорит Гейл. – Но, думаю, поздравления более уместны. – О, конечно, - говорит Астарион, слегка усмехаясь и перекидывая ноги через подлокотник. – После смерти этого ублюдка мне пришлось разбираться с целым скопом проблем. Он не мог просто тихо уйти – нет, он должен был оставить после себя кучу дерьма. С чувством вины Гейл осознает, что он, вероятно, стал частью этой кучи. – Мне очень жаль, - тихо говорит Гейл. – Я должен был быть рядом с тобой. Астарион слегка улыбается, но его взгляд почти язвителен. «Ты мне ничего не должен». Гейл не согласен, но молчит. Он знает, что Астарион простил его, но чувство вины его не покидает. В лучшем случае он задолжал Астариону еще одно извинение. В худшем – он должен упасть на колени и умолять о прощении. Но Астарион не пытается сломать его, не пытается заставить его унижаться, как это делала Мистра. Гейл почти жалеет, что он так не поступил. По крайней мере, он знает, как реагировать на подобное. А как все исправить – он без понятия. – Ты держишься? - спрашивает он наконец. – Могу ли я чем-нибудь помочь? – Не думаю, что ты в состоянии оказывать помощь, - весело отвечает Астарион. – Но в целом, я в порядке. Сейчас все хорошо, дорогой. Гейл потирает забинтованное запястье и опускается обратно на кровать. – Как бы то ни было, - говорит он. – Я рад, что все позади. Астарион теребит рукав. «У меня была компания. Мне помогли». Компания. Слова вырываются раньше, чем мозг успевает обдумать их. – Кто это был? – спрашивает Гейл и тут же хочет проломить себе голову, а потому поспешно добавляет, – Можешь не рассказывать, если не хочешь. Я... я просто... Гейл разочарованно выдыхает и проводит рукой по волосам. Он просто что? Невыносимо ревновал? Безмерно завидовал? Был неимоверно обижен? У него не больше прав на Астариона, чем у этого проклятого комнатного растения в этой забытой богами больничной палате, и они оба это знают. И все же. Удивительно, но Астарион, похоже, не обижается. Он хихикает один раз, другой, а затем упирается локтями в кровать Гейла и мягко кладет острый подбородок на сплетенные пальцы. – Любопытно, да? Гейл упрямо молчит, предпочитая умоляюще смотреть на него, и тогда Астарион решает сжалиться над ним. – Мой сосед по комнате, - объясняет Астарион. – Леон. Это была... эм, разовая договоренность. Его дочь недавно заболела, и ему срочно нужны были деньги, чтобы оплатить лечение. Большую часть покрыла страховка, но остаток суммы требовалось внести наличными. Мы провели стрим из его комнаты, потому что она гораздо больше моей. – Оу, - оцепенело произносит Гейл. – Вы двое... – Нет, - почти яростно перебивает его Астарион. – Боги, нет. Уф. – Он слегка вздрагивает. – Отчасти повязка на глазах требовалась потому, что у меня вряд ли бы встал, если бы мне пришлось смотреть на его рожу. – Но это было по обоюдному согласию? – осторожно спрашивает Гейл. – Конечно, - успокаивающе отвечает Астарион. – А что такое, дорогой? Неужели я слышу беспокойство? Он дразнится, и Гейл борется с идиотским желанием улыбнуться. – Возможно, - допускает Гейл. – Если только тебя не... не принуждали... Астарион пожимает плечами. «Вообще-то, это была моя идея. Довольно... нетрадиционное предложение, но ведь все мы готовы на многое ради тех, кого любим, верно? А Леон любит свою дочь больше, чем свой бонг. Мне Виктория тоже очень нравится. Очаровательный маленький дьяволенок. Так любит кусаться». – Так ты... встречаешься с ним? – осторожно спрашивает Гейл. – Мой милый, - безмятежно отвечает Астарион. – Если ты не хочешь, чтобы меня стошнило, то не подкидывай моему разуму подобные картинки. Хорошо. Это... хорошо. Гейл не имеет права испытывать облегчение от этой новости, но почему-то все равно испытывает. И снова наступает тишина. Конечно, теперь гораздо менее неловкая, но Гейл все равно не знает, что делать. Что теперь будет с ними? Он не настолько глуп, чтобы думать, будто Астарион ринется в его объятия. Однако он знает, что, какое бы решение ни принял Астарион, он согласится с ним. Но, боги, да как он вообще сможет затронуть эту тему? – Спасибо, - в конце концов говорит Гейл. – За то, что заглянул. Судя по помятому свитеру, Астарион здесь чуть дольше, чем просто «заглянул», но Гейл решает не указывать на это и не смущать его. – Конечно, - легко отвечает Астарион, но его плечи напрягаются, а в глазах появляется хитрый блеск. – В любое время. Он теребит рукав своего свитера, а затем добавляет: «Спасибо, что рассказал. Я... я не говорю, что ты поступил правильно, но я бы солгал, если бы сказал, что не могу понять причин твоего поведения». В груди Гейла зарождается надежда - крошечная искра, ждущая своего часа. Астарион продолжает терзать ткань большими пальцами, прикусывая зубами нижнюю губу. Гейл терпеливо ждет. – Мне нужно время, - в конце концов продолжает Астарион. – Я не говорю, что не доверяю тебе, но... Он осекается, и Гейл понимает, что незаконченное предложение Астариона - это доброта, которую он не заслуживает. Это открытие, и Гейл принимает его. – Мы могли бы быть друзьями? - с надеждой спрашивает он. – Или этот корабль уже уплыл? Астарион моргает, искренне удивляясь. «Прости, ты хочешь быть моим другом?» У Гейла разрывается сердце от того, как тяжело этому замечательному человеку дается осознание самой мысли, что кто-то может наслаждаться его обществом. Он думает, что, если бы Касадор был жив, он бы с огромным удовольствием столкнул его со скалы. Возможно, он попросил бы Карлах и Лаэзель помочь ему поднять тело наверх, чтобы Гейл снова сбросил его вниз. А затем еще раз. И еще. Слишком многие причинили Астариону боль, и Гейл не может отделаться от мысли, что он и сам входит в их число. – Конечно, - говорит Гейл. – Ты замечательный. – И красивый, - добавляет Астарион. Его дыхание слегка сбивается. – Не забывай об этом, милый. – Красивый, - соглашается Гейл. – И бесподобный. Астарион краснеет до самых кончиков ушей. – Я… ладно, - говорит он, складывая руки. Он закатывает глаза, но приподнятые уголки губ выдают его расположение. – Раз уж ты так хочешь польстить мне, вряд ли я смогу отказать, когда на меня смотрят таким щенячьим взглядом, не так ли? – И не забывай о моих травмах, - говорит Гейл. – Если ты так хочешь сравнить меня с собакой, придется принять во внимание все мои сломанные ребра и конечности. Астарион пристально смотрит на него. – Гав, - добавляет Гейл, и Астарион стонет. – Какая глупость, - вздыхает он. – Невероятная глупость. Пять секунд дружбы, а мне уже не терпится ее завершить. При этом он улыбается, и Гейл не может не улыбнуться в ответ. Друзья. С этим он может справиться. *** На следующий день боль в ребрах становится только сильнее, а на кровати обнаруживаются ноги Шэдоухарт. Первое, что привлекает его внимание, это повязка на ее правой руке. Гейл прищуривается. – Ты в порядке? - спрашивает он, наклоняясь, чтобы рассмотреть бинты. Шэдоухарт пренебрежительно отмахивается от него. – И тебе доброе утро, - говорит она, а затем ее взгляд опускается на трессума, лежащего сбоку от него. – И Таре-младшей. Ты выглядишь ужасно. – Я знаю, - соглашается Гейл. – Что с твоей рукой? – Всего лишь царапина, - уклончиво отвечает она. – Я больше беспокоюсь о тебе. Быстрый взгляд на часы говорит ему, что уже почти полдень. – Доброе утро, - вежливо отвечает он. – Привет, Спящая красавица, - комментирует Шэдоухарт. – Хотя Ужас, наверное, более подходящее прозвище. Сальные волосы местами слиплись. Веки покрылись коркой, и он уверен, что в уголках рта засохла слюна. – Давай, добивай раненого, чего уж, - добродушно отвечает он. – Я рад тебя видеть. – И я тебя, - говорит Шэдоухарт, слегка улыбаясь. – Ты успел поздороваться с Астарионом прошлой ночью? Он остался с тобой на случай, если ты проснешься. – Успел, - подтверждает Гейл, но затем его тон становится более мрачным. – Мы... мы поговорили. Наконец. Шэдоухарт ободряюще кивает. «Судя по отсутствию стонов и самобичевания, я полагаю, все прошло хорошо». – Так и было, - говорит Гейл. – Я рассказал ему обо всем. Это меньшее, что я мог сделать. Он... простил меня. Мы теперь друзья. – Просто друзья? – Шэдоухарт поднимает бровь, и Гейл кивает. – Просто друзья, - твердо говорит он. – Он не готов к свиданиям. Не сейчас и, возможно, никогда. Мне... – Гейл ненавидит, что слова застревают в горле, – Жаль, но я рад, что мы сможем хотя бы дружить. Шэдоухарт с любопытством смотрит на него. «А тебя это устроит? Просто дружить?» – А это имеет значение? – спрашивает Гейл. – Я причинил ему боль. Уважение его границ это меньшее, что я могу сделать. – Твои чувства тоже имеют значение, - бормочет Шэдоухарт, но не продолжает настаивать, за что Гейл ей благодарен. На стене оживает телевизор: из динамиков доносится мелодия какого-то реалити-шоу. Гейл уверен, что Астарион смотрел его. Приятное отвлечение от внезапной неловкости, охватившей комнату. Он прекрасно знает о своих недостатках, а именно о том, что слишком легко готов вручить кому-то свое сердце. Будет ли тяжело оставаться с Астарионом в рамках дружбы? Возможно. Но он все равно попытается? Безусловно. На экране женщина сталкивает кого-то с яхты, но уже через секунду ее хватают за лодыжки и тянут в воду. – Джен, - нерешительно спрашивает Гейл. – Астарион сказал кое-что прошлой ночью. – Он много чего говорит, милый. Гейл поджимает губы. «Он сказал, что Мистра использовала меня в своих целях». – Это преуменьшение, - говорит Шэдоухарт. – А тебе это не приходило в голову? – Мне так не казалось, - бормочет Гейл. – Ну, да, - говорит Шэдоухарт. – Обычно так и бывает. – Ты... знала? Шэдоухарт тяжело вздыхает. «Гейл», - начинает она. – «Мы все знали. Почему, по-твоему, она нам так не нравится? Долго же до тебя доходило». На секунду ее взгляд становится печальным, полным извинения. «В конце концов, лучшее, что мы могли сделать, это быть наготове, когда тебе понадобится рука помощи. Или объятия». Он знает. Он знает, что он упрям. Вряд ли он может винить их, ведь последние два десятка лет они кричали в пустоту. Гейл чувствует, как в груди зарождается знакомая паника. Он сосредоточенно наматывает хвост трессума на руку, ощущая мягкость ее меха на своих пальцах. Это... успокаивает. – Просто я этого не ощущал, - наконец говорит Гейл. – С моей стороны было бы неправильно винить ее за мои ошибки. Я сам принимал такие решения. Это я не смог признаться Астариону, и это я пренебрег нашей дружбой. – Разве ты поступил бы ты так же, если бы не было Мистры? – возражает Шэдоухарт. – Она не просто какой-то человек, Гейл. Она в твоей голове. – Ну, нет, - говорит Гейл. – Но даже тогда… начать отношения с Мистрой было моим решением. И если все вышло не так, как я ожидал, если в итоге это разрушило меня… что ж, я могу винить только себя. На одну долгую, душераздирающую секунду Шэдоухарт закрывает глаза, нежно потирая большим пальцем его руку. Когда она снова смотрит на него, ее взгляд становится гораздо более мрачным, чем он привык. – Гейл, - наконец говорит она. – Я думаю, тебе нужна терапия. Ему нужна помощь. Ему нужна терапия. В последнее время все говорят ему одно и то же. – Мы уже говорили об этом раньше, - защищается Гейл. – И посмотри, к чему это привело. Бесчисленные прекрасные оргазмы и разбитое сердце, думает он. – Я говорю серьезно, - терпеливо отвечает Шэдоухарт. На секунду она отрывается и что-то ищет в телефоне, и Гейл инстинктивно тянется за своим, но тут же понимает, что его рядом нет. Возможно, телефон остался где-то с остальными вещами. – Ее зовут Эйлин, - говорит Шэдоухарт. – Она помогла мне разобраться в себе после культа Шар. – Гейл пытается протестовать, но она накрывает его руку своей. – Пожалуйста, - мягко говорит она. – Я не могу заставить тебя сделать это. Я знаю, что порой бываю невыносима, но я действительно люблю тебя. – Она тяжело сглатывает и моргает. – Я не могу больше сидеть и смотреть, как ты и дальше отказываешься от счастья из-за страха. – У меня нет страха, - хрипло говорит Гейл. – Мистры больше нет. Я не боюсь ее. Он крепче сжимает трессума, но потом усилием воли заставляет себя расслабиться. – Ее действительно больше нет? – возражает Шэдоухарт, и Гейл прикусывает губу. Он не боится ее, но боится себя. Он знает, как сильна его неуверенность в себе, которая только во всем ему мешает. Это для него не секрет. Но он не всегда был таким. Когда-то он был уверенным в себе. Самоуверенным. Когда же он пал так низко? Где-то, когда-то Мистра взяла цельного, полного надежд человека и принялась медленно отрывать от него по кусочку, оставив после себя сотню трещин. Трещины, которые она заполнила своим сарказмом. Трещины, которые он больше не может игнорировать. Один взгляд на лицо Шэдоухарт говорит, что его раскусили. – Ты не виноват, Гейл, - повторяет она. Он знает. Он долгое время избегал этого признания, но он знает. Он не может продолжать так жить. Он словно весь состоит из мелких осколков, скрепленных между собой засохшим клеем и завернутых в выцветший шелк. Если кто-то неосторожно прикоснется к нему, он развалится на части и возненавидит то, что обнаружит внутри. – Я боюсь, - шепчет он, и это его самый смелый поступок за все последнее время. – Ты будешь не один, - яростно отвечает Шэдоухарт. – С тобой будем я и Лаэзель. Уилл. Карлах. Черт, да я уверена, что, если бы люди выстроились очередь, чтобы ударить Мистру, Астарион занял бы в ней первое место. Возможно, с бейсбольной битой в руках, так что, возможно, тебе пришлось бы оттащить его, чтобы он не угодил в тюрьму. Ее слова очень милы, и ее искренность не может не тронуть, но... – Я причиняю боль всем вам, - негромко говорит Гейл. – Я этого не хочу. Шэдоухарт упирается подбородком в руки и улыбается ему. «Мы сильнее, чем ты думаешь». – Как будто я не знаю, - пробормотал Гейл. – Астарион действительно простил меня. – Вау, - моргает Шэдоухарт. – Он казался таким злым. То есть я, конечно, рада, но я думала, что он заставит тебя немного помучиться. – Я тоже удивлен, - беспомощно говорит Гейл. – Но дареному коню в зубы не смотрят. Я… я хочу все исправить, но не знаю, не выйдет ли так, что я просто снова все испорчу. – Что ж, а я знаю, что ты умеешь учиться на своих ошибках. Просто… позаботься о нем, Гейл, - говорит Шэдоухарт. – Ты не единственный, кто борется со своими внутренними демонами. Гейл тяжело вздыхает, теребя тонкую больничную простыню. «Думаю, этот корабль уже давно уплыл, милая». – Ты этого не знаешь, - возражает она, складывая руки на груди. – Думаю, знаю, - почти покорно говорит Гейл. – Джен, я лгал ему. Вряд ли обман – это хорошее начало для отношений. – У тебя были на то причины, - возражает Шэдоухарт. Еще одна доброта, которую он не заслужил. – Ты просто пытаешься облегчить мое состояние, - мягко говорит Гейл. – И я благодарен тебе за это. Но поверь мне, Астариону будет лучше без меня. – Честно говоря, мы никогда этого не узнаем, - говорит Шэдоухарт. – Может, ему будет лучше. А может, и нет. Но тебе выпал шанс доказать, что ты можешь стать лучше, несмотря на все, что сделала Мистра. Ты будешь идиотом, если не воспользуешься им. Селунэ мне свидетель, если бы ты уже не лежал в больнице, я бы вбила в твою голову немного здравого смысла. – Хорошо, – говорит Гейл. – Я не предлагал тебе отсыпать мне парочку угроз. Шэдоухарт вздыхает. «Тебя там не было, Гейл. Ты не видел, как тебя привезли, истекающего кровью и такого... неподвижного». – Ну, – говорит Гейл. – Думаю, технически я все же был «там». – Не перебивай меня, – Шэдоухарт поднимает руку, желая отмахнуться от него, но потом, похоже, передумывает. – Ты понимаешь, о чем я. Тебя там не было, а я была. Я... я выбежала сразу, как только услышала грохот. Черт, да его было слышно даже из дома. Гейл смотрит на свои руки. – Я поехала за машиной скорой прямо в больницу, – продолжает Шэдоухарт. – И знаешь, кого я там встретила, кроме моей ненаглядной невесты? Ее остроухого бледного пациента. Кажется, время на секунду замирает. – Астарион был там? Шэдоухарт кивает. «Лаэзель провожала его после физиотерапии. Я…» – Ее голос ненадолго обрывается, и она медленно качает головой. – «Ты бы видел его лицо». – Он смеялся и показывал пальцем? – полушутливо спрашивает Гейл. – Нет, – говорит Шэдоухарт. – Он выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание. Ему… ему нужно было работать, и мне пришлось практически силой отправить его домой, чтобы провести стрим. Но даже после этого он почти сразу приехал обратно. К тому моменту было уже далеко за полночь. Гейл сглатывает. «Он просто хороший друг». – Возможно, – допускает Шэдоухарт. – Но я сомневаюсь в этом. Даже после всего произошедшего я знаю, что ты ему очень нравишься. Не знаю почему, честно говоря, но это так. Она делает паузу, а затем тяжело сглатывает. «Нет. К черту все. Я знаю, почему. Ты отличный парень, Гейл, даже если иногда позволяешь своим страхам брать над тобой верх. Ты отличный парень, и...» Тут ее голос вновь срывается, и она резко поворачивает голову. Гейл замечает, что на ее глаза навернулись слезы. – Прости, – шепчет она, и его сердце разрывается. – Прости, Гейл, пожалуйста, прости меня. Я должна была быть рядом. Я должна была увидеть… знаки, Гейл, знаки того, что тебе нужна помощь. Тебе нужна была помощь, а я просто... я просто оставила тебя в покое, я должна была стараться сильнее... – Эй, – мягко говорит он, положив руку ей на плечо. – Джен. Ты чего? Шэдоухарт резко смахивает слезы с лица. – Ты прошел через многое, – шепчет она. – А меня не было рядом. Гейл вспоминает все те часы, что она провисела с ним на телефоне, когда он был на грани срыва. Как она постоянно заставляла его поесть, поспать, привести себя в порядок. – Ты ошибаешься, – говорит он. – Ты была рядом. – Но недостаточно, – тихо возражает она. – Я должна была сделать больше. Не позволить тебе снова закрыться. Не оставлять тебя наедине с твоим... саморазрушением. Гейл ободряюще улыбается ей. «Я привык к этому. Кроме того, ты прекрасно знаешь, что я сам на себя это навлек. И винить могу только себя. Неправильно ждать поддержки и защиты от других, когда я становлюсь причиной их несчастий». – Ты говоришь о нашем счастье, – разочарованно произносит Шэдоухарт. – А как же твое? Гейл беспомощно пожимает плечами. «Со временем, полагаю». Видимо, это не совсем правильный ответ, потому что Шэдоухарт снова закрывает глаза и качает головой, а ее руки крепко сжимают его ладони. – Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь быть счастливым. – Ладно, – ничуть не убежденно говорит Гейл. – Перестань винить себя, – говорит она со слезами на глазах. – Ты принял несколько неправильных решений, но ты все еще способен осознать, что Мистра так глубоко засела в твоей голове, что влияет даже на твое мышление. Гейл смотрит на свои руки. Шэдоухарт крепко сжимает его плечо. – Пожалуйста, – шепчет она. – Гейл. Я знаю, что не могу достучаться до тебя. Но пообещай мне, что обратишься за помощью. Черт возьми, я... я отвезу тебя. Твоя машина не подлежит восстановлению, так что я сама отвезу тебя на терапию. И мы купим те отвратительные кексы с ревенем и говяжьим жиром, которые ты так любишь. И я даже съем их вместе с тобой. Он машинально хочет ответить «нет». Но становится все труднее отрицать, что что-то идет не так. И он уже не в первый раз слышит, что Мистра что-то в нем сломала. И все видят это, кроме него. – Хорошо, – говорит он. Конечно, ему не хочется, но Джен редко бывает такой эмоциональной. Он знает, что его жизнь трещит по швам, и если даже теперь она еще не потеряла веру в него, то самое меньшее, что он может сделать, это постараться чуть сильнее. Он в долгу перед ней. – Я обещаю. Я пойду. Она шумно выдыхает, одарив его слабой улыбкой. «Спасибо. В любом случае, я рада, что ты жив и здоров», – шепчет она. – «Никогда больше так со мной не поступай, придурок». – Постараюсь избегать людей, пытающихся проскочить на красный, – соглашается Гейл, и Шэдоухарт подавляет усмешку, хотя рыдания так и грозят вырваться наружу. – Иди сюда, – мягко говорит он и обнимает ее, смеющуюся и плачущую. *** Весь оставшийся день Гейл проводит в одиночестве. В районе полудня Шэдоухарт уезжает в университет на семинар, пообещав вернуться после. Все говорят, что ему чертовски повезло. Учитывая масштаб аварии, его травмы не так уж серьезны. Порвана пара мышц в бедре. Несколько ожогов второй степени. Сильные ушибы и пара сломанных ребер. Больше всего досталось левой ноге, зажатой обломками во время аварии. Врачам удалось сохранить ее подвижность, но они сказали, что ему понадобится физиотерапия и что футболистом ему не стать. Но это не имеет значения. Честно говоря, его больше беспокоит, что Лаэзель получит законное право использовать на нем весь свой пыточный арсенал. Но что еще хуже, он не может вспомнить сам момент аварии. Он помнит все сопутствующее, но не сам удар. Врачи говорят, что это не провал в памяти, а скорее реакция на травму. От одной мысли о травме ему становится не по себе. У него? Травма? Ха! Позже вечером приходит сотрудница полиции и берет у него показания. У них есть запись с видеорегистратора проезжавшей мимо машины. Сгорая от любопытства, он соглашается взглянуть. На удивление, смотреть видео страшнее, чем оказаться непосредственным участником аварии. Он почти ничего не помнит о случившемся: все произошло так быстро, что в памяти остался только ослепительный луч света и тусклая дымка агонии, после чего мир погрузился во тьму. На видео видно, как загорается зеленый свет, его машина трогается с места, а затем слева появляется другой автомобиль, едущий на красный, и врезается прямо в него. Скорость и вес разогнавшегося внедорожника выбрасывают его на другую сторону перекрестка, отчего машина переворачивается и останавливается, разбрасывая обломки покореженного металла на асфальте. Некоторое время его «монстр дорог» стоит на месте, испуская дым, в то время как к месту аварии начинают стекаться люди. Из бензобака струится топливо, и в дальнем углу внезапно появляются искры пламени. Сотрудница полиции ставит видео на паузу и хмурится. – Машины редко так переворачиваются, – мягко говорит она. – И еще реже загораются. К сожалению, на этом перекрестке нет отбойников, иначе ваш автомобиль затормозил бы и не перевернулся. – Я был там? – спрашивает Гейл, оцепенело глядя на пламя. Она кивает, и он несдержанно прикусывает нижнюю губу. – Как я выжил? – Он не помнит, как выбрался из машины. В ответ женщина снова включает видео. Через несколько секунд после начала пожара в кадр влетает размытая фигура и направляется к горящим обломкам. Она ненадолго исчезает из поля зрения, а затем появляется вновь, когда вытаскивает тело Гейла из машины, после чего падает на землю на безопасном расстоянии. Кадры нечеткие, но он успевает разглядеть длинные белые волосы, заплетенные в косу. – Она поехала с вами в больницу, – говорит женщина-полицейский. – Ожоги второй степени по всей правой руке и части спины. Почти сразу же сделала искусственное дыхание, что, вероятно, спасло вам жизнь. Ваша подруга? Шэдоухарт. Гейлу кажется, что на глазах у него выступили слезы. – Да, – оцепенело отвечает он. Он расстроен. Его подруга рискнула собой ради спасения его жалкой жизни. Она делает столько всего хорошего, и он искренне считает, что мир будет горевать, если она умрет. Но если бы умер он сам? Наверняка, людям стало бы только лучше. По крайней мере, так он говорит себе. Но почему-то Шэдоухарт сочла его достаточно важным, чтобы рискнуть своей жизнью. И теперь ему кажется, что, возможно, это что-то значит. Если у него есть друзья, которые его ценят, то и он сам может ценить себя. В голову приходит Мистра и ее снисходительность. Их отношения всегда были борьбой за власть – хотя, возможно, это не лучшая формулировка, потому что он никогда не пытался стать выше нее. Он всегда хотел быть ей равным и даже подчинился бы, если бы она предпочла видеть его под своим каблуком. Он прокручивает в голове воспоминания о Шэдоухарт, Уилле и Карлах, об Астарионе. Все они заставляют его почувствовать собственную ценность. А он отталкивает их, потому что они ошибаются. Они ошибаются в нем. Единственное, на что он годится, это причинять людям боль. Чего ты на самом деле боишься? Но может быть – может быть – ошибается он сам. Гейл невольно моргает. – С вами все в порядке? – мягко спрашивает женщина. – Да, – отвечает Гейл. – Со мной… все в порядке. – Он сглатывает, будто в горле застрял комок. – Просто много мыслей в голове. – Посмотрите дальше? – спрашивает она, и Гейл кивает. – Мы все еще пытаемся установить личность второго водителя, – говорит женщина. – Без сомнения, вина лежит на нем, но, когда наши спасатели прибыли на место происшествия, за рулем никого не было. Мы проверили номерной знак, но согласно регистрационным данным автомобиль принадлежит умершему человеку. Гейл моргает. «За рулем был призрак?» – Вряд ли, – говорит она, слегка усмехаясь. – Мы подозреваем, что кто-то угнал машину, а затем устроил аварию и сбежал. Следователи все еще собирают записи с камер наблюдения и показания свидетелей с места происшествия. Однако для злого умысла нет никаких оснований. Просто случай невероятно безрассудной безответственности. Устроить аварию и сбежать. В этом есть смысл. Он просто неудачник, вот и все. – Что ж, – говорит он наконец. – Я рад, что хотя бы остался жив. И впервые за много лет он с удивлением обнаруживает, что это действительно так. *** Самый неожиданный гость приходит через три дня после его поступления в больницу, и, по совпадению, как раз в тот момент, когда Гейл составляет заявление об увольнении. Он сидит в постели, уставившись в ноутбук. Это крайняя мера, но он знает, что, если Мистра что-то задумала, она так просто не сдастся. Как плесень в ванной. Как грибок. А он не собирается сидеть сложа руки и ждать, когда его уволят. Скорее всего, он уже никогда не вернется к преподаванию. От этой мысли все тело пронзает резкой болью, но сейчас важно только одно – избавиться от Мистры раз и навсегда. Она уже достаточно попила его крови, и если теперь нужно отказаться от дела своей жизни и самой сильной страсти, что ж – ничто не достается даром. Сперва – очевидные решения. Запретительный судебный ордер, который ему без проблем выдадут, в этом Гейл уверен. У него полно доказательств того, что после развода она продолжает его преследовать. Проблема только в том, что на его счету нет пары десятков миллионов. Он вряд ли стоит и четверти миллиона. Учитывая, что сумма ее взноса уже известна, в свете нового судебного запрета университет скорее уволит его, чем откажется от денег. Ему не нужна новая запись о внезапном увольнении в резюме. Уйти самому - лучший и единственный вариант. Но, как он уже начал понимать, уйти – это зачастую и самое болезненное решение. Он все еще размышляет над текстом черновика, как вдруг кто-то стучится в дверь, и в палату входит декан университета. – Добрый день, – осторожно говорит Гейл. – Профессор Декариос, – говорит мужчина с легкой улыбкой. – Как поживаете? Гейл жестом обводит помещение. «Бывало и лучше, но бывало и хуже». Еще одна быстрая улыбка. «Тогда не будем терять времени, и вы продолжите отдыхать». – Что бы вы ни хотели мне сказать, придется подождать, – говорит Гейл. – Я как раз пишу заявление об увольнении по собственному желанию. Мужчина качает головой. «Я настоятельно прошу вас повременить с этим...» – Нет, – говорит Гейл. – У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать. Чистая правда. Они же не собираются уговорить его остаться в качестве... кого, учителя на замену? Исследователя без исследования? Учитывая масштабы влияния Мистры, руководство будет следить за каждым его шагом. А ему это не нужно. Он выше этого. – Гейл, пожалуйста, – говорит декан. – Пожалуйста, выслушай меня. Прежде чем Гейл успевает возразить, он кладет на стол документ. Контракт. Гейл бегло просматривает его, и мир вокруг останавливается. Предложение о восстановлении на работе... грант на исследования... ежегодная компенсация... Восстановление на работе... солидная компенсация, но что еще важнее... Грант на исследования. Почти неприличная сумма, выделенная на любую область по его желанию, дальнейшее – обсуждается. Все, чего он хотел, все, о чем он мечтал. Но это невероятно. Такие возможности не падают с небес на таких как он. – Я не могу, – недовольно говорит он. – Только не с Мистрой. – Мы отказали ей, – говорит мужчина. – Нам предложил финансирование другой меценат, но при условии, что мы отклоним ее предложение. Политика. Он уже давно перестал задумываться о вузовских подковерных играх. – Дело не только в этом, – говорит Гейл. У Мистры куча денег, и он готов поспорить, что она не отступит перед лицом такого вопиющего неповиновения. Декан качает головой и вздыхает. – Это трудное решение, но он предложил нам то, чего нет у нее. А именно – набор различных исторических артефактов для изучения. Исключительно для Балдуранского университета на неопределенный срок. Артефакты, которые никто прежде не видел, включая Корону Карсуса. Корона… – Как? – Гейл задыхается, а декан пожимает плечами. – По словам его супруга, Зарр был очень влиятельным человеком с весьма сомнительными моральными устоями. Несколько недель назад он скончался, и мы получили предложение непосредственно от его наследника. В этом есть смысл. Кто угодно может пожертвовать деньги университету. Редкие артефакты же, напротив, невероятно трудно достать, а иметь в своем распоряжении что-то вроде Короны... …Что ж, это принесло бы им славу. Новые исследования, новые открытия, которые совершат революцию в своей области... Зарр. Где он раньше слышал эту фамилию? Знакомая, такая знакомая. – Имя, – говорит Гейл, хватаясь за край стола. – Пожалуйста. Как зовут его супруга? – Гейл, ты же знаешь, что я не имею права... – Пожалуйста, – говорит Гейл. – Пожалуйста. Это меньшее, что ты можешь сделать после... Его голос срывается, но подтекст понятен. Декан прочищает горло. – Это секретная информация. Гейл упрямо смотрит на него в ответ. «Как и документы по моему делу в Блэкстаффе». Он резко вздрагивает, а затем покорно вздыхает. – Анкунин. Он взял обратно свою девичью фамилию. Я не могу многого сказать... – Как его зовут? Гейл не сводит с него пристального взгляда, пока декан в конце концов не отводит глаза. – Астарион, – наконец говорит он. – Астарион Анкунин.