Опасный соперник / Tyger! Tyger!

В пятьдесят пять лет он неожиданно достиг состояния равновесия в своей жизни. Летом в Снейп-холле профессор Северус Снейп в полной мере наслаждался тишиной, отсутствием чужих детей и праздным времяпрепровождением. Несмотря на то, что он здесь родился и провел детство, Северус не мог перестать считать этот огромный старый дом скорее уединенным местом для летнего отдыха, где он мог установить надежные защитные чары и позволить детям буйствовать, строя крепости и пытаясь утопить друг друга в пруду, пока он без остановки до умопомрачения трахал мадам Снейп. В особенности, ему нравилось просыпаться в привычное для себя время и прогуливаться по территории поместья до того, как взойдет солнце и все испортит. Он почувствовал приближение катастрофы раньше, чем услышал ознаменовавший ее низкий гул. Внимательно оглядев небо, он заметил вибрацию, которая перешла в нечто, очень похожее на раскаты грома. Вдалеке, среди черных туч, его взгляд уловил отблеск хрома. Спустя мгновение с небес спикировал маленький худощавый человек, казавшийся карликом по сравнению с монстром, на котором он сидел верхом. Независимо от того, сколько раз дети твердили ему, что это «ужасно жестоко», он всегда находил Поттера совершенно смешным, когда тот надевал гигантскую кожаную куртку своего крестного и восседал на его огромном чудище, именуемом «мотоцикл». Если Северус и мог с удовольствием над чем-то посмеяться, то только над этим. Ему было немного любопытно, что заставило Поттера явиться в Снейп-холл, не дожидаясь рассвета и без приглашения. Как обычно, вежливость победителя Темного лорда не знала границ. Но, прежде чем задать этот вопрос, ему пришлось подождать, пока Поттер остановит свою махину около него, потому что шум стоял просто оглушительный. – Поттер, – вместо приветствия сказал он. – Снейп, – последовал столь же лаконичный ответ. – Что-то вы рано встали сегодня. Я и не подозревал, что вы способны оценить столь безупречный час, – сказал Северус, окидывая взглядом покрасневшие глаза, серое лицо и перепачканную одежду. – Или вы перепутали день с ночью? Поттер сунул руки в карманы. – Я ушел из дома. – Немедленно вернитесь и извинитесь, – сказал он, оглядывая Поттера с головы до ног. Какой же он, черт возьми, дурак. И почему этому болвану не пришло в голову пойти к Уизли? Поттер не ответил. Вместо этого он запустил прямо в него маленькой сплющенной пластиковой коробочкой. – Нашел это у себя дома. Северус осторожно открыл ее. Оказалось, что внутри хранились какие-то таблетки, скорее всего изготовленные маглами. Надпись на упаковке гласила "Орто-Новум". Что ж, это ему ни о чем не говорило. Он вытащил одну из таблеток из упаковки. Это определенно был не яд, пахло чем-то явно женским. Он снова принюхался, затем попробовал на вкус то место, где таблетка коснулось его пальца. Несмотря на странный синтетический магловский привкус, не осталось никаких сомнений в том, что это. – Это противозачаточное средство, – с отвращением сказал Поттер. – Если бы я был достоин называться аврором, я бы прямо сейчас упрятал свою жену за решетку за темные искусства. – Не будьте таким дремучим, Поттер. Если бы вы арестовали свою жену из-за применения контрацептивов, для вас нашлись бы ругательства похлеще, чем "аврор", и моя жена использовала бы их все без разбора. Поттер дернул себя за волосы. Дурацкая, выводящая из равновесия привычка. – Это противозаконно. – Потому что большинство волшебников – дураки, а у большинства ведьм не хватает мужества сказать им об этом. Вы не задумывались о том, сколько потомства может произвести плодовитая ведьма за свой репродуктивный возраст? Поэтому со временем они либо учатся препятствовать зачатию, либо вообще не выходят замуж, – сухо ответил Снейп. Он не упомянул о третьем варианте, при котором появлялась вероятность ранней смерти ведьмы из-за частых родов. – Никогда не думал, что услышу, как вы оправдываете Темные искусства, Снейп, – выплюнул Поттер. – Никогда не думал, что услышу, как вы защищаете несправедливые законы, Поттер. Почему контрацепция считается темным искусством? Потому что так угодно Министерству магии. Если бы не эти магловские технологии, моя жена родила бы уже дюжину детей, – едко заметил Снейп. – А у меня, возможно, был бы хотя бы один, – огрызнулся Поттер. – Вы думаете, это счастливая случайность, что за четырнадцать лет брака с Рональдом Уизли у Нимфадоры Тонкс родилось только двое детей? Или, возможно, вам известно, что кто-то из них обладает секретной способностью к такому похвальному самоконтролю? – Снейп ухмыльнулся, понимая, что высказывая предположение о виновности аврора в препятствовании зачатию, ступал на скользкую почву. Поттер бесцельно пнул траву. – Может быть. – А я-то думал, вы перестали быть идиотом много лет назад, но, по-видимому, вы просто научились скрывать это более эффективно. Если бы магловские методы были недоступны, ваша жена просто использовала бы магические, что, вероятно, привело бы к длительному повреждению ее репродуктивной системы. При сложившихся обстоятельствах ее еще можно убедить передумать, – сказал Снейп. – Ведь ее лоно принадлежит только ей, и если попытаться завладеть им против ее воли, можно оказаться преступником. Поттер сделал вид, что обдумывает слова Снейпа. – Вы дали ей возможность объясниться? – спросил Снейп. – Лучше бы я этого не делал, – огрызнулся Поттер. – Что бы вы почувствовали, если бы узнали, что ваша жена не хочет иметь от вас ребенка, потому что считает неподходящим отцом? – мальчишка издал горький смешок, и профессор Снейп почувствовал термоядерный запах невероятно дешевого Огневиски, от которого у него едва не заслезились глаза. Поттер был слишком хилым для такого количества спиртного. – Вы бы предпочли ничего об этом не знать, так ведь, Снейп? Забавно, но все, чего я когда-либо хотел от жизни, — это быть принятым одним человеком. Принадлежать чему-то или кому-то. Может, многие от вас и не в восторге, профессор, но у вас есть одна женщина, которая искренне любит вас, так что вы намного круче меня. – В ваших словах нет никакого смысла, Поттер, – раздраженно сказал он. – В моей гостиной есть флакон отрезвляющего... Спаситель волшебного мира уставился на него, его волшебный глаз лениво вращался, а настоящий сверкал. – Какого черта я стал бы тратить деньги на то, чтобы напиться, если бы хотел, чтобы вы помогли мне протрезветь? – Какими бы неверно направленными ни были ее чувства, я уверен, что ваша жена любит вас, – сухо сказал Снейп. Поттер снова рассмеялся своим ужасным смехом. – Она любит меня так сильно, что говорит, что не собирается рожать от меня ребенка, пока я не избавлюсь от "темной" части себя. Жаль, что я такой, черт возьми, какой я есть. Она не испытывает особых сожалений из-за того, что позволила мне думать, что я стараюсь изо всех сил для...для… ну, вы поняли. Снейп, мы женаты двенадцать лет, и она пользовалась этими, – он указал на злополучные таблетки, – с самого начала. Я дурак. – И что именно вы собираетесь с этим делать? – спросил Снейп, на этот раз удерживаясь от резкой отповеди. Да, Поттеру солгали, его предали, но перед ним был целый мир возможностей. Прощение. Примирение. Отмщение. Только не зацикливаться, что он здорово вляпался. Он знал, что выбрал бы, будь он на месте Поттера. Он также отдавал себе отчет, что это привело бы к Азкабану. К счастью, Поттер был буквально одним из тысяч волшебников, которых он мог бы назвать более уравновешенными, чем он сам. – Не знаю. У нас коэмпция, я ведь полукровка. Я решил подать на развод, – ответил Поттер. Снейп фыркнул. – Подавать на развод — все равно что ходатайствовать о разрешении держать гиппогрифа в лондонской квартире: это не запрещено категорически, но и одобрения министерства вы вряд ли дождетесь. Поттер поморщился. Снейп продолжил. – Почему вы пришли сюда? Я не знал, что у нас общественная гостиница. Поттер пожал плечами. – У меня больше никого нет, кроме вас и Гермионы. Вы моя единственная семья, которая не была изначально семьей Джин. Снейп оглядел юного волшебника с головы до ног. Наверняка была какая-то веская причина, почему он не пошел к Альбусу или не снял номер в каком-нибудь удобном пабе. Четырнадцать лет назад он, не задумываясь, указал бы крестнику Блэка на дверь. Время, похоже, смягчило его отношение к этому негодяю. Он был немного обескуражен тем, что совершенно не радовался несчастью Поттера. Возможно, из-за того, что эта ситуация пробудила в нем его собственные давние опасения и тревоги по поводу его брака с Гермионой. Он решил, что сможет потерпеть его некоторое время. По крайней мере, до тех пор, пока не разрешится эта дилемма. – Тогда пойдемте в дом. Вчера вечером эльфы приготовили потрясающее жаркое из бизона. Восхитительно непрожаренное. Уверен, они будут рады щедро угостить вас остатками, – лукаво сказал он, наблюдая, как Поттер заметно позеленел при упоминании о еде. – Хотите с подливкой? Может, герой и славился своими стальными нервами, но Северус Снейп точно знал, что желудок вундеркинда сделан из гораздо более слабого материала. – Я иду спать, садистский ублюдок, – пробормотал Поттер. Северус ухмыльнулся, по-своему немного радуясь, что ясно изложил свою точку зрения. – В таком случае, я продолжу свою утреннюю прогулку. __________________________________________ К несчастью для Гарри, он был слишком пьян, чтобы бродить по Снейп-холлу в поисках своей обычной комнаты. Он быстро сдался, открыл первую попавшуюся дверь и бесцеремонно рухнул на ужасно неудобную кушетку. Следуя привычке, выработанной вследствие долгих лет сна в чулане под лестницей, где на него в любой момент могла посыпаться штукатурка, он вытащил из кармана кусок ткани и накрыл им голову. Джинни это ненавидела, но он ничего не мог с собой поделать. Он не мог спать с неприкрытым лицом. В любом случае, это больше не имело значения; она вернулась домой, на площадь Гриммо. Она могла оставить особняк себе, он не будет против. Чтобы вернуть его домой после такого ее обмана потребуется нечто большее, чем страшный старина Снейп. Профессору не удалось достаточно напугать его даже в пятнадцать лет, когда он попытался заставить его готовиться для сдачи СОВ. __________________________________________ В черепе Гарри Поттера поселилась целая колония корнуоллских пикси, вооруженных крошечными молоточками, которыми они усердно пытались пробить себе дорогу наружу. По крайней мере, так ему казалось. Его волшебный глаз вращался, осматривая окружающую обстановку. Он подавил желание застонать, вспомнив события прошлой ночи и осознав, что находится не в своей постели и, скорее всего, никогда в нее не вернется. Секундой позже он услышал чей-то стон, и был очень рад, что решил промолчать ранее. Должно быть, его знаменитое везение успело закончится, потому что в данный момент он, находясь под мантией-невидимкой, был заперт в спальне Гермионы и Снейпа. Вместе с ними. Сейчас Гарри мог навскидку перечислить тысячу мест, где бы он предпочел оказаться, чем находиться в этой комнате, где Гермиона и Снейп занимались сексом, не подозревая о наличии свидетеля. Гарри крепко зажмурился и заставил свое всевидящее око смотреть куда угодно, только не на кровать. К сожалению, он не мог также зажать уши. И конечно же, в это самое время Гермионе надо было промычать "Ммммммммммммм", заставив его воображение, а вместе с ним и пикси, стучащих по его бедной черепушке, снова включиться в работу. – Ш-ш-ш, – раздался голос Снейпа, его последующие слова были тихими и снисходительными, почти нежными. – Как ты можешь ожидать, что я закончу стихотворение, если ты постоянно перебиваешь? – Как... ты можешь... ожидать, что я... буду... молчать... когда твоя рука вытворяет такое? – раздраженно спросила Гермиона. По крайней мере, Гарри хотелось верить, что именно из-за раздражения она так тяжело дышала. Он категорически НЕ хотел думать о том, что Снейп мог делать своей рукой. – Тебе неприятны мои действия? Я всегда могу остановиться, – небрежно сказал Снейп. – Только…, – выдохнула Гермиона, – попробуй. Волшебный глаз Гарри рефлекторно метнулся в сторону кровати. Он не был уверен, какое чувство возобладало над ним – облегчение от того, что Снейп был полностью одет, или ужас от того, что Гермиона была полностью раздета. Он до боли зажмурился. Словно в насмешку над ним, раздался тот самый голос Снейпа, каким он его никогда не слышал. В нем не было и следа сарказма или угрозы. Он не был чарующим, как иногда в классе во время лекций, после которых хотелось потереться о кирпичную стену и никогда больше не слышать ни слова об использовании телесных выделений в зельеварении. Нет, впервые за все время Гарри услышал, как голос профессора Снейпа звучит искренне и совершенно бесхитростно. Он вслушивался в слова, совершенно не воспринимая, что происходит в остальном мире. – …Знали бы души меня, то потом Не пожалели бы вид мой унылый. Пожалеть Снейпа? Хм, это было что-то новенькое. И Гарри, и пикси в его голове замерли, чтобы обдумать эту мысль. – Но я играл не из жалости, нет, Чтобы меня ты узнала, желая, И похвалила, что я много лет Льнул к тебе, жизни ложь отвергая. Голос профессора был таким мягким, что Гарри на секунду забыл о собственном существовании. Была только эта комната, этот мужчина, эта женщина. Вот дерьмо, долбаное всевидящее око невозможно было остановить. Оно хотело наблюдать за ними, и ничто не могло ему помешать. Он мог бы вырвать эту чертову штуку, но она все равно бы пыталась их разглядеть. Нет, нет, нет, нет, нет! Как бы он не хотел этого, он все равно увидел руку Снейпа между ногами Гермионы, с четкостью и мельчайшими подробностями и неестественно яркими красками, которые были недоступны глазу, с которым он родился. Он попытался сосредоточиться на словах профессора. – То души продажные и уста, За злато купленная красота, Болонки скулящие – (где рулет?), Крики влюблённых и ругань глухая. Бедра Гермионы поднимались в такт голосу Снейпа, а ноги дрожали. Он услышал, какой влажной она была, этот ритмичный чавкающий звук, от которого его бросило в дрожь. Он увидел, какой влажной она была, и отдал бы все, чтобы это развидеть. Было очень трудно продолжать чувствовать неприязнь к происходящему. У него было два варианта: испытывать отвращение или вспыхивать, как светлячок во время брачного сезона. Он бы предпочел первый вариант, даже если бы это было последнее, что он сможет сделать в жизни. Ни капельки не помогало и то, что теперь он чувствовал ее запах. – Прекрасней есть женщины, для других, Но ты – любима мной и прекрасна, О тех, кто красивей в глазах моих, Знают ли боги великие ясно? Если здесь и были какие-нибудь великие боги, то они ненавидели Гарри Поттера, потому что другой рукой Снейп раздевался. Мерлин, твою мать! Сколько всего этот ублюдок мог делать одновременно? Гарри вспомнил увиденное в омуте памяти на пятом курсе. Это было вполне приемлемо, как ему казалось, но он не хотел видеть Снейпа, такого бледного, тощего и мягкотелого, кряхтящего на его лучшей подруге. Секунду спустя Гарри сам себе удивился – и почему он думал, что Снейп будет выглядеть так же, как в пятнадцать лет? Строго говоря, Гарри не привык восхищаться мужчинами, но на Снейпа было приятно смотреть, если не считать шрамов. То есть выглядел он нормально. Он всегда думал, что мастер зелий одевается так, чтобы казаться больше и внушительнее, но это было совсем не так, ибо, вопреки здравому смыслу, без мантии он выглядел даже крупнее. Бледный – да. Покрытый шрамами – да. Но отнюдь не маленький и не слабый. – К матери милой великой вернусь, К возлюбленной нашей, к морю. К ней я спущусь, крепко прижмусь, – декламировал Снейп, резко выбросив руку вверх. Гарри ожидал, что Гермиона вскрикнет или вздрогнет, но вместо этого она прижалась к нему. Он заметил, что следующие слова прозвучали приглушенно, словно они были произнесены прижатым к ее животу ртом. Гарри беззвучно, одними губами произнес заклинание, чтобы смягчить свой стояк. – Сольюсь с ней, лобзания вторя. Сожму её крепко в своих руках, О, светлая мать, ты в прежних годах Без брата, сестры родилась, и пусть Снейп, продолжая говорить, скользил по ней всем телом, бело-голубая кожа двигалась по ее по-летнему розовой. Длинные пальцы с идеально ухоженными ногтями впивались в ее бедра, грудь, талию. Гребаное всевидящее око видело все до мельчайших подробностей. Гребаный старый хрен Муди, который умер и оставил его ему. Ну какой идиот станет завещать кому-то глаз? Гермиона зарылась руками в эти ужасные волосы, поглаживая удивительно широкую спину. Член Снейпа затвердел и терся о бедро Гермионы. Это было то, чего он никогда не желал видеть, но его давние подозрения подтвердились: Снейп не зря считался большим задротом, ему реально было, что дрочить. – Свободу душе моей дай, не споря. Море, ты зеленью окружено, Ты – моя мать, в солнечном платье, Твои лобзанья крепки, как вино, Как боль остры и твои объятья. Слова начинали путаться. Гарри задавался вопросом, как, черт возьми, Снейп еще может говорить. – Спрячь меня в волнах своих, средь горнил, Найди могилу из тысяч могил, Хладны, непорочны они давно, Нерукотворны – все без изъятья. Гарри в ужасе наблюдал, как Гермиона без всякого предупреждения перевернула Снейпа на спину. Он уткнулся лицом в потертую обивку дивана. Это было бесполезно: глаз Грюма продолжал блуждать по комнате. Восемнадцатисантиметровая эрекция профессора Снейпа смотрела прямо на него, и оказалось, что Гермиона в будущем вполне сможет сделать карьеру шпагоглотателя, если передумает быть домохозяйкой. – Нет, дорогая, я не смогу... остановись! – прошипел Снейп. Гарри с изумлением наблюдал, как он грубо схватил ее за волосы и отшвырнул от себя. Дорогая? Отшвырнул ее? – Я не смогу закончить стихотворение, если ты продолжишь так делать, – просто сказал он. – Слушай, любовь моя. Прочувствуй слова. Я засну, плывя с кораблями вдаль, Меняясь, как ветер, иль курс меняя, Уст твоих пена – как сладкий миндаль При этих словах мастер зелий прижался губами к ее губам, чтобы потом вновь отстраниться и упрямо вернуться к своему стихотворению. Гарри был так поглощен тем, что говорил Снейп, что не сразу понял, что Гермиона уже сидит верхом на профессоре. Они трахались. Стихотворение Снейпа, казалось, вибрировало на коже Гермионы, заполняя всю комнату. Он использовал магию, но это заклинание было Гарри незнакомо. Слова определенно были взяты из обычного магловского стихотворения, но Снейп каким-то образом превратил его в волшебство. Гарри не мог отрицать, что в воздухе потрескивала и искрилась магия, от которой у него волосы встали дыбом. И если бы только волосы. Гарри снова произнес про себя антиэротическое заклинание, а Снейп продолжал говорить, теперь уже шепотом. – Следующая часть сразу напомнила мне о тебе, остальное не складывалось в голове, пока я не прочитал повторно. Обрати внимание... Волны твои меня жмут, играя; Буду я спать и не знать — это ты, Хоть жизнь наполняет твои черты, Как роза – свою лепестковую шаль Благоуханьем и блесками мая. Гарри наблюдал, как Снейп приподнял ее на своих узких бедрах. Он приподнялся вместе с ней. Гермиона жестко насаживалась на него. Он не знал точно, как глазу это удавалось, но он смотрел ей прямо в лицо, и она сияла, а по лицу и груди катились жемчужные капли пота. – О, милая мать, жизнь людей – твой пир, Говорят, твоё сердце жестоко. Что взяла – не вернёшь ты в наш мир, Мертвецов своих спрятав глубоко. Смерть – хуже всего, что ты можешь дать. Слова Снейпа были едва громче дыхания, но Гарри расслышал каждый звук. Вся его кожа вибрировала от того, как этот волшебник комментировал занятие любовью. Вот что это было такое. В мгновение ока Гарри ясно осознал, что они делают. Потому что внезапно он понял, что дело было не только в Снейпе, но в и Гермионе. Воздух буквально струился вокруг ее тела, потому что она источала так много тепла. Это была магия, разновидность стихийной беспалочковой магии, к которой прибегают только маленькие дети, причем очень-очень могущественные, идиоты-самоубийцы. Само собой разумеется, он и сам так поступал. Он был из их числа: в тринадцать лет он уже мог вызвать Патронус, а в семнадцать убил Волдеморта, но он никогда не делал ничего подобного, особенно с помощью секса. Ему даже в голову не приходило, что такое возможно. Он, естественно, знал, что очень скован в сексе. Это было неотъемлемой частью его воспитания на Тисовой улице. Ему все время твердили: НЕ БУДЬ НАВЯЗЧИВЫМ! ЛУЧШЕ РАЗРУБИ СОСЕДСКУЮ ДЕВОЧКУ НА КУСКИ, НО НЕ ПЫТАЙСЯ ЗАЛЕЗТЬ ЕЙ В ТРУСИКИ! К счастью для него, Джин находила милым, когда он краснел и заикался. Или, скорее, БЫЛО к счастью для него, поскольку он ушел из их дома прошлой ночью. Он так затрахался. В переносном смысле, а не буквально. То, что первоначально выглядело как сексуальный румянец на груди и шее Гермионы, теперь стало голубым, подобно газовому пламени. Ее волосы пожелтели, затем побелели. Святой Мерлин! Она стала огнем. Живым, дышащим пламенем из человеческой плоти, и Снейп, этот маньяк, обнимал ее. Его голова была откинута назад, и волосы развевались веером. Гермиона как будто высасывала весь кислород из комнаты. Снейп был буквально внутри нее, внутри проницаемого пламени, в которое она превратилась. Обращение профессора к морю было единственным, что удерживало Гермиону от того, чтобы сжечь впечатляющую "палочку" волшебника, превратив ее в почерневший обрубок. Они оба были сумасшедшими. Гарри едва мог дышать, его антиэротические чары были до смехотворного ничтожными, а Снейп продолжал говорить. Когда Снейп перевернулся на живот, Гарри сдался и просто наблюдал, больше даже не пытаясь притворяться, что контролирует ситуацию. Это выглядело почти так, как будто Снейп трахает матрас, но не совсем: Гермиона, казалось, была со всех сторон от него, а его голос становился все громче. – Твой пир – мертвецы, о, море, о мать! Иль наши сердца – тебе на гарнир, Иль нашу любовь заберёшь до срока. Сладко сердце твоё, горьки уста, Нежна душой ты и совершенна. Что, черт возьми, они пытались сделать? Гарри истекал потом и спермой, и он был на волосок от того, чтобы закричать в экстазе. Отголоски заклинания сотрясли его одурманенное алкоголем тело. Эти двое были парочкой безбашенных дикарей. Когда Гарри пришел в себя, он увидел, что Гермиона снова полностью обрела свое тело, а Снейп лежал, положив голову на сгиб ее пухлой руки. – Где ты взял это стихотворение? Оно новое? – спросила Гермиона. – Вполне, опубликовано примерно в 1904 году, – ответил Снейп, уткнувшись носом в грудь Гермионы, как вполне обычный человек. – Пфф. Ну да, практически вчера, – фыркнула Гермиона, затем хихикнула. – По-моему, все прошло хорошо. – Кажется, я проявил себя не лучшим образом. КОЕ-КТО постоянно перебивал мою декламацию, – проворчал Снейп. – Но в целом, неплохая попытка. Если бы у Гарри когда-нибудь был секс с женщиной, которая превратилась в столб пламени и при этом даже не подпалила ресницы, он бы отметил для себя, что после такого следует быть не таким сдержанным в оценках. Снейп улыбнулся Гермионе так, что у Гарри внутри все сжалось. – Мадам Снейп, – сказал он таким тоном, как будто находился на уроке, – кажется, я привел вас в приличный беспорядок. Вы позволите мне исправить ситуацию? – Вы же знаете, что я думаю о привычке убирать за собой, – ответила Гермиона с притворной серьезностью. Гарри ожидал, что Снейп достанет палочку и произнесет старое доброе очищающее заклинание. Вместо этого Гарри услышал, как профессор впервые за все годы их знакомства рассмеялся и зарылся лицом Гермионе между ног. Для тридцатиоднолетнего Гарри Поттера все домыслы о характере Снейпа, которые он строил в подростковом возрасте, разом подтвердились. Волшебник был порочен до мозга костей. В конце концов, ему все-таки удалось выскользнуть из комнаты. Остаток дня он провел с детьми, они бросали друг в друга шутихи, хлопушки, фейерверки и даже навозные бомбы, каждый из своей крепости. Но что это было по сравнению с огненными игрищами взрослых Снейпов? __________________________________________ Леди Снейп сидела на кухне в доме на площади Гриммо. Никаких претензий. Никаких вымученных улыбок. Никакого материнского тона по отношению к своей подруге. Для всего этого ситуация зашла слишком далеко. Она осматривалась и пила маленькими глотками чай. Он был слишком горячим, но ей очень хотелось пить, и нравилось обжигаться на подсознательном уровне. Джинни и Гарри, безусловно, продолжили дело Молли по приданию этому месту менее мрачного и зловещего вида. Комнаты были настолько яркими, насколько это было возможно, чтобы они и близко не походили на камеры для допросов. Цвета были кричащими, почти как в цирке-шапито. Они старались изо всех сил, и, кажется, переборщили. – Может, это и к лучшему, – сказала Джинни, вертя ложку между мизинцем и безымянным пальцем. – Ложь никогда не приводит ни к чему хорошему, даже когда мы думаем, что защищаем того, кого любим, – осторожно заметила Гермиона. Джинни вздохнула. – Ты винишь меня, не так ли? При нынешнем положении вещей я сама по себе, Джинни Поттер, ловец команды «Ос». Я не могу беременная гоняться за снитчем. Ты едва смогла выползти из подземелий. – Я уверена, если бы ты объяснила это Гарри, он бы согласился подождать, пока твоя карьера не станет отнимать меньше времени и сил. Эта ложь причинила ему боль, Джин, – сказала Гермиона. Джиневра с трудом сглотнула. – Гермиона, я не жду, что ты поймешь, но когда я выходила замуж за Гарри, я думала... Я думала, что Гарри стал таким из-за Волдеморта и что после его поражения с Гарри все будет в порядке — я не очень-то понятно объясняю, не так ли? Прямо как Рон. – Продолжай, Джинни. Я твой друг, и я хочу понять, – «А еще я хочу, чтобы Гарри Поттер убрался из моего дома», – подумала она про себя. – Большую часть времени Гарри такой милый и невинный, понимаешь? Но он может быть озлобленным, саркастичным и мелочным, когда что-то идет не так, как ему хочется. Я думала, это из-за войны, и со смертью Риддла это тоже пройдет, – сказала Джинни Поттер, зажимая ложку между большим и средним пальцами. – А теперь, когда ты знаешь, что этого не будет? – спросила Гермиона. Джинни пожала плечами. – Я не знаю. Я действительно беспокоюсь о нем, честно, я просто... Он такой эмоционально зависимый и такой злой, и иногда мне неприятно чувствовать себя так, как будто я опекаю его. Я не могу родить ребенка и заставить его жить в таком хаосе. Гермиона поняла ее решение, даже несмотря на то, что оно кардинально отличалось от принятого в свое время ею самой. Но это не означало, что она знала, что сказать. – Как ты думаешь, я совершила ошибку с Северусом? – прямо спросила она, как только допила последний глоток обжигающе горячего чая. Джинни съежилась. – Ты счастлива? Профессор Снейп — это, конечно, совсем не человек-праздник, но... каждому свое, главное, чтобы ты была счастлива. Гермиона смущенно кивнула. – Я влюблена, Джин, с каждым разом влюбляюсь все больше. Я думаю, мне необходимо чувствовать себя нужной. Я росла не так, как ты. Я всегда была такой одинокой, пока не вышла замуж за Северуса. – Ты никогда не казалась одинокой, – сказала Джинни, отправляя в рот печенье из жестяной коробки. Настала очередь Гермионы пожать плечами. – Я много чем не казалась. Она не была уверена, хочет ли она, чтобы Джинни догадалась о том, мимо чего они все прошли много лет назад. В то время она так мало значила. Каждый второй ученик в школе был не более чем декорацией к драме, в которой Гарри Поттер спасал известный всем мир. Джинни тем временем уставилась в точку на стене примерно в четырех футах слева от головы Гермионы. – Ты об этом сожалеешь? – спросила Джинни. – О чем – об этом? – Гермиона в замешательстве подняла глаза. – Что вышла за него, – Джинни не сводила глаз с точки на стене. – Ни на минуту, – ответила Гермиона. – Гарри говорит, что он совершал ужасные вещи, – безучастно продолжила Джинни. – Я знаю, что он сделал, – ответила Гермиона. – Он рассказал тебе об этом до или после того, как у вас появились дети? – спросила Джинни. – До, – ответила Гермиона. – Тогда зачем ты пошла на это? – спросила Джинни. – Это сложно. Я ему обещала, – нервно ответила Гермиона. – Это было частью нашего соглашения. Он должен был быть добр ко мне, оберегать меня, а я – подарить ему наследника. Но это переросло в нечто большее. – С этим не поспоришь, – Джинни встретилась с ней взглядом. – Как ты думаешь, я не права, что не завожу детей? По-твоему, все бы наладилось, если бы я уступила? – Я думаю, никто не может принять решение за тебя. Дети — это не щенки. Ты не сможешь отдать их обратно, если передумаешь. То, что у нас с Северусом четверо детей, не улучшило наши отношения, Джинни, – сказала Гермиона. – Профессор ничего не может поделать с тем, как он родился, но Гарри рассказал мне историю о Джун Твэйт. Как она умерла. Ты знала, что она была моей напарницей на уроках гербологии? – сказала Джинни. – Мне известно о Джун Твэйт. А ты знала, что именно Северус пишет половину тех писем, которые ты получаешь от меня? – спокойно ответила Гермиона. – Он читает твою почту? – Джинни была шокирована. – И отвечает на нее? Честно говоря, Гермиона была бы удивлена, если бы Гарри тоже так или иначе не заглядывал в почту Джинни. – Он слизеринец. Ты правда думаешь, что он не просматривает все до единого письма, которые приносят совы? Знаешь, ты вообще-то нравишься Северусу, – сказала Гермиона. – Гарри может вернуться домой, если захочет, – сказала Джинни, не отрывая взгляда от ложки, которую она сжимала в руках. __________________________________________ Поначалу Гарри был благодарен семье Снейпов за привычку после чая бездельничать в гостиной и читать, поскольку четверо детей до изнеможения донимали его своими играми, видя в нем идеальную возможность обойти запрет на использование магии несовершеннолетними. Но ко второй субботе Гарри уже не мог с этим справиться. Уже больше часа он валялся на ковре, пытаясь не махнуть рукой на «Жизнь Вронского», и это чуть не убило его. Ни у одного из Снейпов, ни у большого, ни у маленького, не было такой проблемы. На тот момент Фалес и Гермиона были самыми маленькими Cнейпами. И Сэти, и Птолемей уже догнали профессора. Малышка Нефер по росту стояла нос к носу с Гарри, что не слишком радовало. Что ж, хотя бы Гермиона была и останется невысокой. Он лениво подумал, сколько еще времени он будет выше Фалеса. Гарри оглядел комнату, пытаясь вычислить, когда эльфы объявят время ужина. Это принесло бы временное облегчение, но задало бы ему задачку совсем другого рода. Поскольку Гарри был здесь не на каникулах и не в качестве официального гостя, его вкусы не были учтены, а предпочтения хозяев поместья казались ему странными. Несмотря на схожесть взглядов Снейпа и Гермионы на книги и общие привычки, еду они любили разную. Они с Роном обычно находили это поводом для шуток на Рождественских каникулах. У Гермионы, которая была почти вегетарианкой еще в школе, развилась что-то вроде фобии по отношению ко всему мясному. Снейп же, с другой стороны, питался не просто мясом, а крупной и мелкой дичью, приготовленной с кровью. Дичью и печеньем. Он всегда понимал толк в печеньях. Насколько Гарри помнил, этот мерзавец таскал их в свой кабинет и в класс зельеварения полными тарелками. Судя по виду, они были с начинкой из желе и шоколадного крема. Правда, Летучая мышь-переросток никогда не считал нужным угощать ими студентов. Если бы он это сделал, они бы заподозрили, что печенья отравлены. Таким образом, во время приемов пищи перед ним стоял широкий выбор блюд – либо съесть какого-нибудь дикого животного, которое скорее слегка напугали огнем, а не приготовили на нем, либо овощи и зелень, приготовленные для Гермионы, и неизменно напоминавшие ему рацион его кузена Дадли. Что ж, по крайней мере, позже он сможет догнаться пудингом. Его поразило, как дети умудрились вырасти, питаясь подобным сочетанием блюд. Мерлин, он начинал зацикливаться на особенностях питания Снейпов. Гарри срочно нужно был что-то предпринять, пока он не сошел с ума. Он прочистил горло. На него тут же уставились двенадцать черных глаз. Забавно, а ведь он помнил, что раньше у Гермионы они были светло-карие. – Вы здесь слушаете магловскую музыку? – ни с того ни с сего спросил Гарри. – С чего бы это? – спросил Снейп, наморщив лоб сильнее обычного. – Просто так получилось, что у меня с собой виниловый проигрыватель и моя обширная коллекция пластинок, – на самом деле у него с собой были все его личные вещи, которые в уменьшенном виде уместились в кофре мотоцикла. Он надеялся, что Снейп не сочтет нужным это упоминать. Впрочем, это было бы вполне в его духе. – Какая она? – спросил Фалес, выглядывая поверх своей книги. – Ясное дело, не волшебная, – нахмурился Сэти. – Да, но как? – не отставал Фалес. – Как она получается без магии? – Она не захватывает так, как зачарованная музыка, но, если постараться, ее можно почувствовать, – объяснил Гарри. – Под нее совершенно невозможно танцевать, – сказала Гермиона, сморщив нос. – Маглы вообще-то делают это постоянно, – возразил Гарри. Гермиона впилась в него взглядом. Он заметил, что Снейп скрыл ладонью усмешку. Получилось не очень. – АКЦИО ВИКТРОЛА, АКЦИО ПЛАСТИНКИ! Все четверо детей набросились на коллекцию Гарри, как только она опустились перед ними на полу. – Сначала эту, – сказал Птолемей, мгновенно доставая из металлического ящика пластинку в самом потрепанном конверте. – Почему именно эту? – спросил Гарри. У него осталось мало воспоминаний о своем крестном Сириусе, но эта пластинка принадлежала ему и шла в комплекте с "Виктролой". Худосочный, измученный Азкабаном, волшебник больше остальных любил слушать ее, когда у него было плохое настроение. – Это всего лишь песня о мотоцикле. Снейп пристально посмотрел на него. – Нет, это не так. Это трагический романс. В каком-то смысле весьма мелодраматичный. Более того, это не магловская музыка. Когда я учился в Хогвартсе, эту хрень постоянно крутили по волшебному радио. Это было любимой песней Эванс... – Тогда почему на нем магловский лейбл? Откуда вы так много знаете? – спросил Гарри. – Я, конечно, не всемогущий Альбус Дамблдор, но я учился на одном курсе с мисс Эванс в Хогвартсе, – пожал плечами Снейп. – Это произведение было ее любимым? – снова спросил Гарри и посмотрел на Гермиону, а выражение лица Снейпа становилось все более невыразительным, стремясь к непроницаемой маске. Ему и в голову не приходило, что Снейп знает о его матери больше, чем то, что он увидел в омуте памяти. Он умоляюще посмотрел на Гермиону. – Северус, – произнесла Гермиона с легким намеком на ожидание в голосе. – Ну ладно, ладно! Все лица мужского пола и даже некоторые призраки отмечали ее достоинства. Это не обошло и меня, ведь я в то время тоже был подростком. Моя прабабушка назвала бы ее "хорошо воспитанной", – начал рассказывать Снейп, демонстративно смотря в сторону. – Был бал, рождественский бал, его с таким же успехом можно было назвать битвой за внимание мисс Эванс. Я был всего лишь одним из дюжины претендентов на приз. Вопреки надеждам всех остальных, она согласилась потанцевать со мной. Как назло, на меня наслал проклятие высокомерный придурок в очках, который был так похож на нашего уважаемого гостя. В результате я лишился дара речи и был покрыт фурункулами с головы до ног, поэтому ни о каком танце на балу не было и речи. Поттер-старший не попал туда из-за отработки. Насколько я понимаю, Эванс провела весь вечер с неким Сириусом Блэком. Что вполне объясняет сентиментальную привязанность последнего к этой мелодии, о чем свидетельствует потрепанное состояние пластинки. Гермиона бросила на Гарри взгляд, говоривший о том, что Снейп зашел уже достаточно далеко для одного субботнего вечера. Гарри никогда не поймет, что происходило между этими двумя. – Поставь эту мелодию, Гарри. Ты потанцуешь со мной, Северус? Это ведь зачарованная музыка, правда? – сказала Гермиона, протягивая руку мрачному старому придурку. У Гарри не укладывалась в голове мысль о Снейпе, влюбленном в его мать. За все эти годы он узнал его лучше, чем когда-либо знал Сириуса, а от отца у него остались только колдографии. Он давно перестал испытывать ненависть к своему бывшему профессору, но было странно признаться самому себе, что они стали близко общаться. Не так, как с Роном, но они прекрасно понимали худшие стороны друг друга. Возможно, это сделало их даже ближе. Снейп коротко кивнул и взял Гермиону за руку. Гарри был вынужден отдать ему должное: двигался он прилично. _________________________________________ На двенадцатую ночь пребывания Гарри в Снейп-холле Северусу приснился сон, который вовсе не был кошмаром. Мягкие изящные ножки в красивых туфельках подобно поцелуям порхали по полу из душистого кедра. Магловские уличные фонари, напоминая экзотические растения, отбрасывали в столовую желтый свет. Она налила портвейн в два бокала с позолоченными ободками и поставила их на буфет. Некоторые детали были четкими: яблочные зернышки в носовом платке, игральные кости, узор на коврике. Остальное было расплывчатым. По комнате разносилась песня, слов которой было не разобрать, и запах, не поддававшийся определению – одновременно пряный и смолистый. Тяжелая входная дверь громко захлопнулась за ней. Вьющиеся волосы взметнулись вверх, медленно закрывая собой луну. Она шагнула в тень дерева, и он увидел, как она медленно исчезает. Гарри ворочался в незнакомой постели, чужой сон полностью захватил его. Но лицо его матери, которое видел во сне Северус, разум Гарри Поттера заменил на лицо одиннадцатилетней дочери профессора зельеварения. Утром Гарри чинно и благородно ушел мириться со своей женой. ___________________________________________ В сентябре следующего года Северус, облокотившись на кафедру, с нескрываемым отвращением наблюдал за первокурсниками, сидящими за партами в классе зельеварения. Они снова принялись за свое. Пялились на нее, как альпинисты-акрофобы на гору Эверест. В этом не было ничего удивительного: она была на голову выше многих из них, как умственно, так и физически. Птолемей и Сэти были лишь немногим лучше своих сверстников в приготовлении зелий, от сыновей мастера зелий можно было ожидать гораздо большего, - да, они достаточно преуспели в этой области, но она совершенно их не воодушевляла. В то же время Нефер была такой же блестящей ученицей, как и ее мать. Как будто неотесанных болванов, пялившихся на нее, интересовало именно это. Он уставился на клочок пергамента, который нашел ранее на этой неделе. Тот факт, что его дочь сочла необходимым сделать нелестную карикатуру на себя, было свидетельством упрямства его породы. «ОБЫЧНАЯ ДЖЕЙН СНЕЙП», - гласила подпись. И рядом с невероятно точным изображением носа, который она унаследовала от него, она написала – «САМОЕ ЛУЧШЕЕ ВО МНЕ». Ситуация с «Джейн» раздражала его больше, чем он хотел признать. Настаивать на том, чтобы ее называли Джейн, когда она стала студенткой Хогвартса, было чистой воды упрямством с ее стороны. Это было прихотью? Самоотречением? Странным желанием быть ничем не примечательной девушкой? Временами она была такой же непонятной, как и ее мать. Дамблдор видимо был совершенно не в себе, когда сказал, что ее состояние неопасно. Еще шесть таких лет сведут его в могилу. Профессор Снейп перевел хмурый взгляд на трех самых отъявленных нарушителей этого года, комплект из близнецов и их верного спутника, так сказать, третью опору их треножника. Кастор и Поллукс. Почему волшебники не могли придумывать более оригинальные имена для своих отпрысков? Трех из четырех пар близнецов, которых он учил на протяжении многих лет, звали либо Кастор и Поллукс, либо Ромул и Рем. Он решил выделить этих троих особо, решив пресечь их косые взгляды хотя бы на сегодня. – Мистер Файн, мистер Говард, мистер Файн. Должен ли я напомнить вам, что это урок зельеварения, а не женской анатомии? Мы здесь для того, чтобы изучить правильный метод приготовления простого умиротворяющего бальзама, а не для того, чтобы размышлять о фигуре моей дочери, – медленно произнес он. Нефер бросила на него сердитый взгляд, который был в точности как у Гермионы, и одними губами в молчаливом упреке произнесла: – Папочка, прекрати! Он мог справиться с этим небольшим приступом обиды и раздражения. В конце концов, он ежедневно имел дело с его источником и умудрялся неплохо выживать. Он встретил ее пристальный взгляд смущенной улыбкой. Каждый ребенок Снейпов имел свои отличительные особенности. Птолемей связывал каждое задание с книгой, которую он прочитал накануне вечером. Было забавно получить эссе об аконите, которое плавно переходило в трактат о политических махинациях болгарских ведьм тринадцатого века. Сэти не упускал случая нарисовать диаграмму независимо от темы и имел особое пристрастие к подсчетам. Северус предполагал, что это каким-то образом связано с одержимостью его матери списками. Тем не менее, ни один ученик за все годы обучения не сдавал ему пергамент, в котором упоминалось бы о 3-ем зелье 568-й страницы 73-й книги, стоящей на 2-й полке 49-го библиотечного стеллажа. Но именно так мальчик и устроил свою вселенную. От этого у Спраут начал дергаться левый глаз. Нефер – он отказывался идти на поводу у ее детской прихоти и называть ее Джейн – выдвигала резкие ультиматумы по поводу обращения с ее одноклассниками. Ничто так не веселило его, как слова «Вы довели Иветту Ларкин до слез, вам должно быть стыдно!», написанные печатными буквами в виде строгого предупреждения внизу свитка с описанием ситуаций, в которых безоар может не подействовать. Он лениво размышлял, какое любопытное чудачество в свои пергаменты добавит Фалес. Может быть, шутки в начале каждого нового абзаца?