Опасный соперник / Tyger! Tyger!

Профессор защиты от темных искусств стоял перед огромной картиной, возвышающейся над большим вестибюлем Министерства Магии. Изображение на ней было вопиюще неточным и недостоверным. Альбус Дамблдор рассказывал ему, что когда-то в вестибюле был фонтан, но теперь на его месте располагалась лишь зона отдыха. Предполагалось, что на картину нужно смотреть снизу вверх. Но, честно говоря, даже если изображенное на ней и не соответствовало действительности, она все равно была очень хорошей. Это натолкнуло учителя защиты от темных искусств на тоскливую мысль о том, что для нынешнего поколения волшебников Британии Альбус Дамблдор – всего лишь громкое имя. А им бы не помешал такой человек рядом. Им всем. Он, безусловно, не был исключением. По крайней мере, он сам до сих пор очень живо помнил старика: развевающаяся белая борода, невероятно голубые глаза, бесконечные запасы лимонных леденцов и всегда наготове какая-нибудь чепуха, идеально подходящая к случаю. А действительно ли он помнил ЕГО? Помнил ли он его именно таким, каким он был на самом деле, или его мозг, с годами утратив детали, заменил самые важные из них на ложные? А может он, подобно картине, испытывал ностальгию по эпохе, которой уже не существовало? Он снова посмотрел на полотно. Оно трогало своей патетичностью и глубиной, но было очень далеко от действительности. Однако, при всем при этом, он очень сомневался в том, что если бы ему пришлось рисовать картину самому, он сделал бы это по-другому. Он наблюдал за вечно повторяющейся сценой, изображающей героев, одержавших победу над Волдемортом в последнем, решающем сражении. Гарри Поттер, выглядевший невероятно молодым, сильным и храбрым, с триумфом спускался по ступеням, тогда как, по его собственным словам, он, шатаясь и спотыкаясь, еле вышел из комнаты, и его без остановки рвало почти в течение часа после того, как он спас волшебный мир. На картине он был изображен юным героем, обнимающим Дамблдора со слезами на глазах. В реальной жизни Гарри потребовалось два года, прежде чем он нашел в себе силы сказать старику больше трех слов. Рональд Уизли. Который заседал в Визенгамоте. О котором отец мастера защиты от темных искусств когда-то заметил: «Если бы он мог связать два предложения вместе, не создавая впечатления, что находится под действием КОНФУНДУСА, он был бы председателем суда вместо тебя, моя дорогая». В отличие от того памятного дня победы, на этой картине Рон Уизли вовсе не лежал без сознания на полу с позеленевшим лицом. Вместо этого молодой Рон сидел на ступеньках со свирепым видом, а Гарри снова и снова поднимал его на ноги, чтобы он встал рядом с ним. Директрисы Макгонагалл на картине не было. Профессора Лонгботтома тоже. Фактически, из всех, кто принимал участие в финальной битве, художник изобразил только пятерых. Само собой разумеется, с родителями мастера защиты от темных искусств художник тоже все напутал. Вместо того, чтобы лежать покрытым рвотой на носилках целителей из больницы Святого Мунго, его отец на картине выглядел лишь слегка растрепанным и опирался на руку матери. Серьезно, он не раз видел этого волшебника после простого похмелья, и он был в гораздо худшем состоянии. Осталась только его мать. По какой-то причине художник не стал рисовать ее в школьной мантии, в которую она почти наверняка была одета в тот день великой битвы. Нет, он нарисовал ее в простом сером шерстяном платье, которое мастер защиты от темных искусств помнил с детства, и в нем она выглядела невероятно взрослой для восемнадцатилетней девушки, даже для восемнадцатилетней Гермионы Снейп. Нет, тогда еще Гермионы Грейнджер. Кажется, он впал в маразм. Преждевременный маразм в нежном семидесятилетнем возрасте. Неужели художник сделал это намеренно, чтобы подчеркнуть романтические отношения пары, но при этом избежать непристойности ситуации? Было бы крайне возмутительно, если бы его отец в профессорской мантии целовался с девушкой в гольфах, не так ли? Конечно, он мог бы просто изобразить все правдиво: Гарри Поттер и Северус Снейп рыдают и блюют, Рон Уизли валяется без сознания, Альбус Дамблдор пытается усмирить оставшихся Пожирателей смерти, а Гермиона Грейнджер-подросток ухаживает за ранеными и выкрикивает приказы всем, кто готов слушать. Слишком тяжело, грязно и сумбурно, чтобы вызвать что-то большее, кроме логичного желания отвести взгляд. По крайней мере, в том виде, в котором профессор Лонгботтом рассказывал эту историю, она была еще более хаотичной. А он был склонен верить профессору Лонгботтому. Даже если ту часть, где Гарри, пошатываясь, выходит из Тайной комнаты с отцом мастера защиты от темных искусств на руках, было трудно переварить. Если бы его родители в тот день действительно стояли на крыльце школы и мечтательно смотрели друг на друга, он был уверен, что Невилл упомянул бы об этом. По его мнению, пара, которая извлекает максимум пользы из брака по расчету и постепенно влюбляется друг в друга, не может быть причиной большого скандала и никакого особого драматизма не создает. Он именно так себе и представлял развитие их отношений; любое предположение о том, что они мило и с большим удовольствием общались друг с другом до свадьбы, всегда вызывало негодование с обеих сторон. Кроме того, его родители были крайне немногословны по этому поводу. Он был уверен, что между двойным агентом и школьницей не было бурного тайного романа, даже если он и считал их подходящей друг другу парой. Неразлучной и неделимой. Он полагал, что в этом он ничем не отличается от художника. Он не мог смотреть на старые школьные колдографии своей матери, не ожидая, что ее крошечная фигурка, казавшаяся совсем маленькой на фоне облака ее собственных волос, вот-вот упрется руками в бока и начнет распекать одинокий трепещущий черный силуэт на другой стороне группового снимка. Или поцелует его в щеку и заставит покраснеть, несмотря на то, что ни на одной из этих старых колдографий мастер зелий ни разу не повернулся и не бросил тот знакомый тоскующий и горящий желанием взгляд, минующий море голов между ними и адресованный только ей. Это была квантовая вселенная. Опыт лишь подтвердил мнение, которое ему внушали с детства: будущее широко открыто. Пророчество – ничто иное, как статистическая манипуляция, разминка от скуки. Случиться могло все, что угодно, и часто так оно и было. Эта маленькая девочка с растрепанными волосами могла бы быть вполне довольна, выйдя замуж за одного из своих одноклассников. Предложение его отца было не единственным, которое она получила. По словам Лонгботтома, волшебники практически ползали по телам своих павших товарищей, чтобы заполучить ее. Но он подозревал, что точка зрения его коллеги в этом отношении была несколько преувеличена. А этот волшебник в черном, державшийся особняком от остальных, вполне мог провести остаток своей долгой жизни в одиночестве. Профессор не мог заставить себя представить своего отца с другой ведьмой. В любом случае, ничего из этого не было предопределено. Вообще ничего не было предопределено. Волдеморт мог победить. Думать иначе означало бы считать борьбу с ним бессмысленной. Любовь не была непреодолимой силой. Она была результатом принятых решений и совершенных действий. Или, как сказал бы его отец, «Предназначение - удел слабовольных идиотов». Жизнь строится из того, что ты сам создаешь. Из усилий. Решимости. Работы. То, что разделяло его родителей, было сродни замку Хогвартс, скрывающем в себе зеркало Ениалеж, высокие башни для поцелуев, теплые уютные подземелья, бесчисленное количество Выручай-комнат, и даже одного-двух боггартов. Возможно, за их любовью стояла и Тайная комната, но он в этом сомневался. А если и так, то это никого не касалось, кроме них самих. Он снова пристально посмотрел на картину. Несмотря на то, что она не соответствовала правде, она казалась правильной. Вся ложь, изображенная на ней, была правдивой ложью. Если Северус Снейп в тот день и не искал опоры у Гермионы Грейнджер, то он делал это множество раз после этого, так что в какой-то степени это и становилось правдой. Если она и не любила его в тот день, когда умер Темный Лорд, то любила достаточно долго после. И любит до сих пор. Возможно, в этом и заключалась цель искусства и памяти — превратить прозаический уголь опыта в алмазы истины. Его отец, вероятно, назвал бы все это «проявлением незрелой эмоциональности» или «мерзким собачьим дерьмом», в зависимости от настроения. Не то чтобы старик не умел быть поэтичным в лучших традициях; просто у него не хватало терпения на чужую философию. Он наклонился поближе, вглядываясь в подпись. Сэти. Просто Сэти, без фамилии Снейп. По его мнению, брат сделал это только для того, чтобы разозлить старика. Профессор защиты от темных искусств обдумывал все это, когда услышал громкое «кхм» из-за приоткрытой двери. – Профессор Снейп? Ваш выход. __________________________________________ Он обвел взглядом аудиторию, состоявшую из выдающихся ведьм и волшебников. Он еще не понял, было это более или менее волнительно – выступать на церемонии собственного назначения директором одной из величайших школ чародейства и волшебства, когда твоими родителями были Северус и Гермиона Снейпы. Вышеупомянутые предки тоже были здесь. Они сидели бок о бок, позади кафедры. Он увидел, как маленькая рука его матери исчезла в ладони его отца. Не будь она его женой, можно было бы сказать, что растрепанное облако ее седых волос посягает на его личное пространство. Справа от отца сидел его тезка, Северус Джеймс. Он был субтильным волшебником, даже ниже и худощавее Гарри. Фалес подозревал, что такой рост достался ему от бабушки. У него был безошибочно узнаваемый фамильный нос Снейпов, который занимал непропорционально много места на его маленьком поттеровском лице, и сверкающие зеленые глаза славного аврора Гарри под тяжелыми раскосыми веками мастера зелий. Настоящей неожиданностью стала корона каштановых кудрей, которая обрамляла его лицо подобно ореолу самого необычного из ангелов. По другую сторону от Северуса Джеймса сидел Мартин, собственный сын профессора защиты от темных искусств, его длинные волосы были похожи на волосы его кузена. Он по-прежнему больше всего был похож на леди Снейп. Рядом с Гермионой сидели Ван Му и Сэти, такие же безупречно одетые и причесанные, как всегда, — произведения искусства сами по себе. В аудитории присутствовали и Нефер с Гарри, они сидели, прислонившись спинами к стене, как старые авроры, которыми до сих пор и являлись. Впереди них сидели Птолемей и Энди, в самом центре двух рядов, сплошь состоящих из глаз – пронзительных черно-карих и изредка голубых, носов – больших и крючковатых, маленьких и вздернутых, волос – рыжих, черных и темно-каштановых, прямых, волнистых и безмерно кудрявых, а еще всех остальных возможных сочетаний Гермионы Грейнджер и Северуса Снейпа, которые смогли воплотиться в их детях и внуках. В толпе родственников он заметил Принцессу в сопровождении первого красавца Британии, но Берил предсказуемо не было, она скорее подверглась бы Круциатусу, чем стала присутствовать на чем-то подобном. Он считал, что в конечном итоге, когда-нибудь потом, история перепишет и сегодняшний день. Люди будут помнить, что он был самым молодым директором за последние двести пятьдесят лет, и забудут слухи, которые приписывали это назначение безудержному протежированию, кумовству и любым другим гнусным манипуляциям, вплоть до наложения Империуса на всех членов Визенгамота. Ему было интересно, что история сделает с ним и Берил. Либо сотрет все упоминания об их связи, либо превратит ее в его жену. Вот ЭТО уже точно было дерьмо собачье. История любит все упрощать, тогда как на самом деле люди и их поступки бесконечно сложны и изменчивы. Независимо от того, сколько цветов и оттенков у вас было в начале, будущие поколения сделают все возможное, чтобы изобразить вас в черно-белых тонах. Он прочистил горло и улыбнулся. – Я хотел бы представиться для тех из вас, кто не входит в эту толпу моих кровных родственников. Меня зовут Фалес Северус Антонио Проперций Друзас Неро Снейп, и, очевидно, вы, люди, совсем сошли с ума, раз выбрали меня директором школы чародейства и волшебства Хогвартс. Послышались веселые возгласы, варьирующиеся от неуверенных смешков до заливистого хохота. – Он также безнадежен, как и Дамблдор, – пробормотал его отец немного громче, чем следовало. – Я хотел бы поблагодарить тех из вас, кому я обязан за мое присутствие здесь сегодня. Визенгамот – за назначение на пост; моих родителей, лорда и леди Снейп, — за очевидное; и, самое главное, я должен поблагодарить великого Альбуса Дамблдора за то, что он заставил моих родителей вступить в брак. Однажды он поведал мне историю о том, что, когда он впервые предложил моему отцу жениться на Гермионе Грейнджер, тот ответил, что скорее отсосет у козла. Фалес сделал паузу, надеясь, что ответом ему не будет ошеломленное молчание. Но увы, так оно и оказалось. – Конечно, – добродушно добавил он, – это было до того, как моя мать приручила его. Судя по тому, что я слышал, мой отец не всегда был такой доброй душой, как сейчас. За своей спиной он услышал тихое хихиканье. Оно исходило от его матери. Секундой позже его отец запрокинул голову и разразился безудержным хохотом. Только тогда остальная аудитория осмелилась последовать его примеру. Конец.