Drugs

      Мимо серого домового фасада, покрытого слоем грязи и пыли от безжалостного городского ветра, шёл парень, на вид которому, лет двадцать пять. Улицы, лишённые цвета и жизни, словно нарочно окутывали в безысходность. А тяжесть ночи погружала город в темноту.       Фонари беспомощно сражались с мраком, излучая бледные жёлтые лучи, которые едва светили. Широкая дорога, обрамленная высокими зданиями тянулась вперёд скрываясь в ночи. Всё выглядело как тёмный коридор, затянутый паутиной незавершённых историй и потерянных надежд…       Парень шёл, но его ноги двигались почти механически, словно они ему не принадлежат. Шаги звучали приглушенно, их эхо отражалось о стены с которых давно стерлась краска, наполняя ночной тяжёлый воздух мрачной мелодией.       Джинсовая ткань плотно прилегала к подкачанным бёдрам, а на содранных коленях виднелись кровоподтёки. Черная футболка, исцарапанная и потёртая временем, на ней виднелся принт какой-то старой рок группы. Белоснежная, на вид новая дутая куртка, стала его защитой от прохлады приближающегося утра.       Продолжая плести ногами, он стянул помятую пачку сигарет из кармана, между пальцев ощущая шершавость бумаги. Это была последняя сигарета…       Пересохшие губы почти неподвижно сомкнули фильтр, и яркий огонь зажигалки вспыхнул, словно моменты реальности. Треск табака, а затем тонкая струя дыма вознеслась ввысь. Затянувшись поглубже, лёгкие наполнились тяжестью, а во рту едкий вкус химикатов с табаком просачивался через слизистую. Дым окутал лицо, словно прозрачный покров, и запах наполнил ночной воздух.       Глаза тяжёлые, утомлённые, они несли в себе всю тяжесть и несправедливость мира, пустоту и отчаяние. Ведь правду говорят, «глаза — окно души». Там тоска смешалась с непроницаемой тьмой.

***

      Дверь со скрипом пропускает в старую квартиру. Небольшое жилище, где стены уже обрели желтоватый оттенок от года на год. Мебель, которой было немного, покрыта тонким слоем пыли.       Округа, где находилась квартира, была в плачевном состоянии. Старые дома выглядели потрёпанными, почти заброшенными. Окрестности тёмные, с узкими переулками. Они казались опасными и забытыми.       Старая детская площадка. Но от неё осталась только одна еле живая качель, которая скрипела и стонала под ветром и горка, покрытая грязью и ржавчиной.       В этом районе время остановилось. На каждом углу можно увидеть разбросанный мусор, кто-то у подъезда оставил сломанную старую мебель. Улицы были пусты и мрачны, а стены зданий выглядели безжизненными.       В каждом углу опустевших комнат, разбросаны импровизированные пепельницы: жестяная банка, то старая любимая кружка детства, заполненная окурками. Они стояли там, как немые свидетели бесконечных ночей, проведённых в одиночестве, и тлели вместе с ним.       На кухне горы грязной посуды и остатки недоеденной еды — стагнация и запустение. Неразобранный картон от продуктов лежал на полу…       В этом месте, где стены скрывали прежние надежды, а воздух пропитан был запахом утраты, юноша находил убежище от мира за окнами. Здесь он мог позволить своим эмоциям бушевать и исчезать в этом проклятом пространстве, которое он называл домом…

***

      Старый деревянный стол. Открытые и недоеденные снеки, стеклянные бутылки разного размера и цвета. Недопитый виски наполнял воздух ароматом, а тлеющая сигарета, пуская дым, забиралась прямо в легкие. Где-то на полу, с краю дивана стоял стеклянный бонг, а на столе, в месте, где всегда было чисто, вырисовывались белые полосы порошка.       Руки трясутся, Винс скручивает оторванный кусок газеты в трубочку и наклонившись, вдыхает едкий химикат. Кашля уже нет, лишь небольшой зуд в носу, и уже по привычке, потирает его, чтобы быстрее всё впиталось…       Откинувшись на твердую спинку дивана, тело вмиг расслабляется, а зрачки, что были точками секундами ранее, стали широкими, блестят ярко, буквально светятся. Счастье ли это? Он ответит: «Да, это счастье».       Чувство боли притупляется, тело ватное, а в голове каша. Мыслей нет, она пуста, как и его тело, лишь оболочка, безжизненная, вымученная…

***

      Еле слышный топот ведёт до ванной. Кинувшись на белоснежный когда-то унитаз, парень извергается желочью, вперемешку с ещё не переварившийся лапшой и алкоголем, коим он запивал свой недообед.       Сильный стук в дверь оглушает, а затем резкий, быстрый топот, долбит по ушам. Перед глазами мутная пелена. Дверь открывается с сильного удара ногой, оглушая, бьется о старую стиральную машину.       Винс чувствует, как его больно оттягивают за волосы, белые, точнее, уже пожелтевшие концы, отросшие черные корни ярко выделяются.       Его откидывают куда-то в сторону. Он головой больно бьётся о плиточную стену. В глазах всё плывет, и челюсть сильно сжимают, заглядывая в глаза. Кто это? Быть может, смерть пришла… Но, уж больно красивая. Может так и надо?       — У-уйди от меня! — еле слышно шипит, отталкивая тело от себя.       Чёрный силуэт ненадолго пропадает, затем вернувшись, его обливают чем-то тёплым. В нос ярко ударяет алкогольный аромат и через всю эту муть он видит, как вспыхивает маленький огонёк.       — Я считаю до трёх, Винс. Если ты не встанешь, то я подожгу тебя и твою пропитую дыру! — угрожает. Скалится и только сейчас Кавински видит, знакомое очертание лица.       — Уйди! — толкает и ноги подгибает под себя, а точнее, пытается. — Том, ты мразь, ясно? — язык еле связывает два слова. И во рту привкус такой… неприятный.       — Пиздец… — выдыхает Томас, зачесывая свои как смоль чёрные волосы. — И что я нахуй опять сделал тебе?! Ответь!       Бывшие соседи уже не раз жаловались на шум, крики и громкую музыку. Не раз вызывали полицию и Винс не раз сидел по пятнадцать суток в участке. Но пришло время и соседи съехали. Приличные люди заменились на таких же…       Теперь и соседи устраивают «вечеринки», теперь Кавински никто не беспокоит. Разве что, сами же соседи, приходят, словно тут бордель. Хотя по виду своему квартира действительно превратилась в притон, куда может зайти каждый.       — Ты, Том, мне толкнул очередную хуйню! — сквозь зубы проговаривает. Щурится и пытается зрение в норму привести. — А теперь, прошу, съеби пожалуйста. Дай мне сдохнуть.       И уже по привычке, спокойно, говорит. Словно уже считает что мёртв…       Кавински на пол валится, ноги подгибает и причмокивает сладко, подкладывая ладошки под щеку. Так и не скажешь, по виду, что человек пропащий. Лежит себе, губки дует, а длинные реснички подрагивают.       И снова его куда-то тянут. Тащат за руки, а Винс ноги волочит, пытается отбиться. Но все бестолку. Том сильнее, хоть и тощий.       — Куда ты меня тащишь?! — очередная попытка отбиться.       — Проспись сначала, а потом уже поговорим, — холодно отвечает, пыхтит и закидывает ватное тело на диван.

***

      Утро не дарит улыбку, счастье, или что оно там должно дарить. Прокуренные шторы еле скрывают утренний свет и тело ломит так, словно его проехал асфальтоукладчик. Руки снова трясутся, в голове единственная мигающая мысль: «доза». Кавински тянет руку ощупывая край стола.       Открыв кое-как один глаз, он видит бутылку, на дне которой осталось ещё немного. В глотке как раз сухо, нужно выпить. Он тянется и допивает оставшиеся маленький глоток. Даже не замечает, что рядом на стуле сидит тело, спящее. Чёрное пятно.       Проморгавшись и прокашливая скопившуюся кислую мокроту, он толкает парня в плечо.       Том мычит, а Винс, также механически, по привычке, берет белый пакетик высыпая порошок на уже законное место и уже было хватает вчерашнюю трубочку. «Сейчас дрожь пройдет», но его больно дергают за руку, так, что он валится на бок.       — Ты ахуел?! — злится. Но руку держат крепко, из этой хватки так просто не выбраться.       — Нет! Это ты ахуел, в конец, Винс. Что за дурь ты принял, что вчера она тебя чуть в могилу не загнала? — голос привычно холодный. Спокойный. Но Кавински знает, что Том злится.       — А это ты у своего дилера спроси, у кого эту дурь и купил! — ядом плюется и продолжает вырываться. Всё же тело требует, руки трясутся сильнее, а в голове слово ещё ярче мигает красным светом «срочно».       — Ты долбаёб? Я тебе ничего не приносил, — бровь выгибает и смотрит обеспокоено. — Мой товар Всегда чистый, — выделяет Томас. — Ты мне лучше скажи, где ты был вчера, может там ты и взял эту дрянь?       Да, сейчас бы вспомнить, откуда он шёл вчера. Но в голову всё возвращается мелкими отрывками. Том смотрит на мучающегося парня и тяжело вздыхает. Устал ли он? Да, устал. Устал следить за Винсом, как бы он не согнулся где-нибудь под раковиной, в ванной у толчка. Ещё хуже, от передозировки очередной химии, что берет у кого попало.       — Я не помню.       — Ты заебал меня, знаешь это? — говорит Том, но все же помогает. В очередной раз. Достаёт из внутреннего кармана куртки сверток бумажки и кидает на стол. — На вот, это поможет, — кивает подбородком.       Кавински в спешке разворачивает бумажку и наклоняется, протягивая руку в сторону, к полу. Взяв бонг высыпает в нужное место ароматные сухие листья Марии. В спешке ищет зажигалку. Заметив суету, Том протягивает ему свою, и поджигает. Помогает.       Плотный клубок белого дыма наполняет сосуд. Приятное бурление застоявшейся воды охлаждает, тянется прямо в лёгкие. Винс втягивает в себя сильнее, чтобы не упустить ничего. Набрав полную грудь затыкает отверстие пальцем, чтобы не упустить в воздух лекарство.       Тело постепенно расслабляется, но рука крепко держит, словно бонг это спасательный круг. Но его вырывают.       Томас снова поджигает и несильно вдыхает. Приятная тяжесть в теле постепенно обнимает, греет, успокаивает.       У Кавински больше не трясутся руки. Да и само тело не ощущается, а лёгкие будто больше не работают. И кажется, сердце не бьётся, но это не страшно.       — Спасибо, — коротко отвечает. Мягко, уголками губ улыбается и расплывается по дивану.       — Должен будешь, — ухмыляется Том и делает новую затяжку.       — Для тебя, всё что угодно. Лю-би-мый, — цедит Винс проговаривая каждую букву.