Любить меня

***

Это похоже на сон. Кавех касается едва дрожащими пальцами края стола в своей комнате, проводит ладонью по его поверхности, задевает корешки книг Аль-Хайтама, которые прячет у себя периодически, чтобы позлить его, и поднимает первый попавшийся свиток. Он почти не осознает, что там видит — линии, пунктир, расчёты, цифры, смешной рисунок пустынного лисёнка в самом углу, — кажется, это какой-то его черновик, раз он всё ещё лежит, бесполезный, у стены. Ему это в дороге не пригодится, в Мондштадте нужны будут новый пергамент, новые перья — может быть, он найдёт и нового себя во время этого проекта, за который он хватается всё больше от отчаяния, чем от желания реализовать и построить хоть что-то достойное — уже в моральном плане, не в жизни. Хотя, кажется, себя он ищет уже так долго, что это даже становится иронично — как бы далеко он ни убегал, куда бы ни шёл, всё равно каждый раз возвращается в пустую квартиру. Кавех почти не чувствует подлинной радости, хоть и ощущает внутри себя некоторое чувство гордости, когда его заслуги признают, а в памяти стирается мысль, бьющая по вискам, — он всего лишь бездарный архитектор без гроша в кармане, и за душой у него ничего не лежит. Игнорировать её сложнее, пока он не занят работой. Заказчик оплачивает и дорогу, и проживание, и это, откровенно говоря, больше похоже на пыль в глаза, но Кавех жмурится и идёт вперёд — пока это не претит его мировоззрению, он не станет отказываться от возможности заработать денег и закрыть долг. Он хватается за любую работу, даже самую неказистую, связанную с его профессией: иногда приходит на стройки укладывать камни и выравнивать грунт, сажает цветы в чужом саду, доставляет строительные материалы, которые ему наказывают приобрести с опорой на его опыт. Кавех делает, делает, делает, делает, почти забывает, ради чего всё это, но в моменты, когда касается рисунка на руке — своего личного края бессознательности, — думает, что ради свободы. Кавех не привык просить, но впервые за долгое время решает, что нет ничего странного, если он позволит себе помолиться у статуи Архонта и попросить хоть немного помощи — в судьбу-то он, может, и не верит, а вот в богов не верить не получается. Чувства, мысли и всё остальное, не связанное с рациональным мышлением, можно отложить на дальнюю полку и забыть, как страшный сон, — Кавеху претит навязчивое мнение общества о том, что у судьбы на всё есть свои планы. Ему не нравится, что кто-то может решать за него, даже если родственные души — не всегда о романтической любви. Он хочет оставить себе иллюзию выбора. Кавех рассеянно собирает вещи, думает о проекте, о путешествии, о зарплате, о вине, о новых знакомствах, и старается не расстраиваться от того, что каждый раз это не вызывает в нём почти никаких чувств. Это не должно быть каждый раз так безразлично, но это всё ещё безразличие, сколько бы он ни закрывал глаза. Оставить записку на кухонном столе, прикрыть за собой дверь, проверить ключи — на этот раз точно, чтобы не возвращаться потом через несколько месяцев и не сидеть под дверью в ожидании возвращения Аль-Хайтама, как будто ему заняться больше нечем, а тот будто только и делает, что ждёт его всё это время — конечно, нет, — и он снова в дороге. Пока он в работе, в проектировании, в туши, запахе пергамента и диковинных цветов, жизнь очень кажется похожей на ту, о которой мечтал когда-то давным-давно мальчик внутри него, с восхищением рассматривающий рисунок на предплечье и заглядывающий в глаза родителям. Вера — настолько субъективное понятие, что Кавех сам иногда не понимает, не хочет ли верить в родственные души из гордости или уже по привычке; в нём почти не остаётся задатков для веры в то, что на его глазах было разрушено много лет назад. Сложно верить в вечное солнце, если видел, как оно гаснет, и сложно доверять свою душу людям, которые могут без зазрения совести отбросить её в сторону, даже не взглянув. Кавех не эгоист, но он не хочет для себя боли — он достаточно уже её испытывал, чтобы ценить спокойствие, даже если оно мнимое и даже если ему приходится собирать его по крупицам. Кавех из тех людей, которые, обжегшись, больше не суют руку в огонь. Он не хочет вырабатывать в себе какие-то привычки или подставлять вторую щеку. Черту города Кавех переступает с облегчением — новые места всегда кажутся ему чистым холстом, короткой, маленькой жизнью, которую он может прожить, как хочет, если очень хорошо притворится, что имеет на это право. В Мондштадте пахнет одуванчиками. Ветер здесь прохладный, спокойный, ласково треплет по волосам и гладит щёки — почти добирается до души. Пока Кавех не стоит на месте, он держит свою жизнь под контролем — вопреки всему тому, с чем он едва справляется, до грани ещё далеко. Он идёт уверенно, осматривается по сторонам, улыбается прохожим и позволяет себе погрузиться в атмосферу предстоящего праздника, который, как он надеется, действительно что-то изменит. Но какое ещё он надеялся получить впечатление от города, в котором идёт праздник, посвящённый любви и свободе? Кавех теряет весь свой настрой практически моментально, несмотря на необычную и интересную архитектуру и приятных людей — а рыцари Ордена и вовсе периодически подсказывают ему, где и что находится, когда он замирает посреди улицы, чувствуя себя потерянным; это он находит довольно милым. Город небольшой, обойти ещё можно за пару часов и ещё несколько плюсом к ним, если присматриваться к окружающему пространству, но Кавех начинает злиться намного раньше, чем успевает закончить свою самоимпровизированную экскурсию. Он не против чьей-то любви и имеет привычки считать себя приверженцем чего-то конкретного, одной стороны, но почему-то именно сегодня, видя счастливые лица людей вокруг и приехавший сюда по работе, Кавех ощущает себя как никогда одиноким. Ему не обидно, не больно, только немного тоскливо, а ещё немного — он злится на самого себя за то, какую жизнь он выбрал, потому что, вероятно, винить в этом больше некого и потому что он — как иронично — не верит в судьбу; минусов в этом тоже достаточно. Кавех искренне радуется за друзей, всегда поддерживает близких и никогда не завидует чужому счастью, если считает его чистым, потому что умеет сопереживать и умеет испытывать удовольствие от любви других, но новая обстановка, новые лица, их последняя ссора с Аль-Хайтамом — как следствие, ещё одна причина из списка «почему», по которой он уехал раньше — давят на него всё сильнее во время прогулки. Мехрак незатейливо жмётся сзади к его плечу, но Кавех вяло отмахивается, не чувствуя в себе сил идти на уступки собственной жалости — ему нужно выпустить пар, а не давить его внутри себя, и делает он это только одним единственным образом. Не то чтобы это правильно или сильно необходимо, но это почти привычка и на данный момент хороший способ приглушить эмоции — а ещё он может оправдать это желанием попробовать что-то новое. Не попытка забыться в очередной раз, чтобы не чувствовать себя так отвратительно, а естественный ход вещей — как почистить утром зубы или надеть сначала рубашку, а потом уже плащ, а не наоборот. Некоторые вещи становятся неотъемлемой частью жизни, Кавех не считает, что все они — зависимость, но иногда позволяет себе эту слабость. Он неловко оглядывается. — Прошу прощения, не подскажете, где здесь?.. — Кавех приближается парой быстрых шагов к одному из рыцарей, проходящему мимо, и взмахивает рукой, пытаясь смущённо объяснить, что ему нужно и при этом не показаться человеком, которого в новом городе интересует только… — А, таверна? — тот приветливо и понимающие улыбается, и, к своему счастью, Кавех не видит в его улыбке осуждения. Он показывает куда-то в сторону, оборачиваясь. — Идите вдоль домов, потом направо и вниз, там будет вывеска «Доля ангелов». — Очевидно, заметив его неловкость, рыцарь добавляет чуть веселее: — И с праздником Ветряных цветов вас. — Спасибо, и вас, — Кавех застенчиво трёт пальцами шею и машет ему на прощание, когда идёт в указанном направлении. Мехрак немного осуждающе — вряд ли на самом деле так, но Кавех привык додумывать его эмоции, будто они действительно имели место быть, или уже больше от того, что хотел видеть их хоть от кого-то ещё, кроме себя, — издаёт пиликающий звук. Кавех смотрит на него в ответ, изогнув брови. — Не надо мне этих восклицательных знаков на экране. И так тошно. Мехрак отвечает многозначительным многоточием, но Кавех делает вид, что не видит. Сегодня день не рабочий, он прибыл раньше, чтобы всё осмотреть, но теперь понимает, что идея эта — не из лучших. Он должен был быть здесь только завтра утром, но поспешно принятое решение и желание провести хоть немного времени наедине с собой и посвятить себя архитектуре города было сильнее — по крайней мере, в моменте. Кавех примерно догадывается, где находится гостиница, в которой ему забронировали номер, и помнит место, где завтра должен встретиться с заказчиком, а, значит, прямо сейчас ничто не мешает ему провести время привычным образом, если он, конечно, не потеряет — снова — счёт времени или не переступит грань своего бессознательного. Он касается метки под рукавом рубашки и трёт её чуть дрожащими пальцами, когда открывает дверь таверны — та немного скрипит в петлях — и проходит внутрь. Атмосфера здесь, к его приятному удивлению, почти не отличается от той, что снаружи — разве что немного более гротексная в плане очевидных вещей вроде деревянной мебели, простых украшений и недовольного взгляда бармена за стойкой. Кавех знает этот взгляд и это выражение лица — человека, которому не нравится влияние алкоголя на людей, он видит это выражение почти каждый раз, когда Аль-Хайтам встречает его на пороге своего дома, а сам он безбожно пьян. Ощущение это отталкивает, но Кавех всё равно садится на стул перед барной стойкой и дежурно улыбается, немного отпихивая Мехрак вниз, к ногам, чтобы не мельтешил перед лицом экраном, полным нотационных пикселей. Жизнь его была бы намного проще, если бы на свете не существовало родственных душ. Кавех не хочет надеяться, с языка его каждый раз скатывается терпкое «это глупости», но алкоголь всегда развязывает ему язык — он разочарован в понятии соулмейтов, но надежда в нём намного сильнее разочарования. Он не любит надеяться именно потому, что делает это из раза в раз, как будто не может без этого жить. Он думает — если бы только в моей жизни был кто-то, кому я могу безоговорочно доверить свою душу, я бы, возможно, был немного счастливее; он думает — если Боги придумали метки, чтобы упростить людям поиски и подарить им шанс на жизнь без одиночества, то почему я всегда чувствую, будто на всей планете есть только я один; он думает — я ненавижу надеяться на то, чего даже может никогда не случиться, и всё равно каждый раз ловит себя на том, что надеется. Кавех думает, что если очень долго убеждать себя, что красный — это синий, а синий — красный, однажды для него так и будет. Человек может поверить во что угодно, если сильно стараться, а Кавех старается, чтобы не верить. Получается из рук вон плохо. Алкоголь развязывает не только язык, мысли тоже становятся развязными, вялыми, честными — Кавех не просит любви, ему просто нужно, чтобы его хоть кто-то понял. Перед ним ставят стакан, осушает его Кавех довольно быстро. Затем ещё парочку, пока в голове не остаётся места для самобичевания. Его плеча касается чужая рука. — Я не удивлён, что даже в новом городе ты в первую очередь выбираешь место, где можешь напиться. Я не стану оплачивать твой счёт. Кавех, погруженный в свои прострационные размышления, вздрагивает от неожиданности, едва не проливая вино себе на брюки, и резко поворачивается в его сторону. Воздух становится тяжёлым, словно его залили бетоном — Кавех не задыхается только потому, что слишком возмущён его словами и слишком недоволен тем, что человеком, мешающим ему остаться наедине с собой, опять становится Аль-Хайтам. Если бы это был кто-то другой, это бы не было так обидно, это не казалось бы насмешкой судьбы, но кажется каждый раз, когда они находятся в одном пространстве. Между ними вечность из недомолвок, ссор и сожалений, и каждая попытка в контакт воспринимается Кавехом как подножка. Он недовольно хмурится и патетично отворачивается, сначала решив, что будет его игнорировать, но шкала от «игнорировать» до «поругаться» моментально становится вдвое короче, когда это касается Аль-Хайтама. Мехрак возле ног издаёт вопросительное пиликанье, и Кавех без зазрения совести пихает его коленкой. — Ты что, преследуешь меня? — почти выплевывает он наконец, бросая на него короткий взгляд, и опускает подбородок. — Не нужны мне твои деньги! И вечно тебе нужно всё контролировать; это уже даже не смешно, что в незнакомом регионе из всех заведений ты выбираешь то, где сижу я. Он знает этому причину, как и знает, что Аль-Хайтам вряд ли делает это намеренно, но просто не может остановиться — даже если очень попытается, слова всё равно всегда быстрее мысли, скатываются с языка, замирают в пространстве между ними, тяжёлые, с привкусом жженого сахара, горькие — Кавех жалеет о них почти всякий раз после того, как произносит, и даже тогда не останавливается. Это почти как защита, как выставить вперёд руки при падении, притвориться, что не больно, не дать себя коснуться, не позволить себе слабости, а Аль-Хайтам всегда попадает по самому больному. Кавеха всегда много для него; Кавех «слишком» во всём, что делает, даже в том, что существует с ним рядом — он знает это, и не сопротивляется этому, и даже почти не злится. Их отношения почти как очевидная истина, собрать в одном месте факты и поставить рядом друг с другом: море солёное, вода мокрая, дождь идёт только сверху вниз, они с Аль-Хайтамом — не пара. Конечно, есть факторы, которые могут всё поменять, но не в их случае — тут вряд ли хоть когда-нибудь появится исключение, которое сможет перевернуть правило с ног на голову. Кавех мир видит искусством, иногда — уравнениями, когда дело касается его работы, а вот их отношения он не видит никак. Он бросает взгляд на руку Аль-Хайтама, расслабленно лежащую на поверхности барной стойки, пропорционально-идеальную, практически изящную, если бы к Аль-Хайтаму вообще можно было применить подобное описание, смотрит на его метку, прикрытую по большей части тканью рукава, и думает, что, вероятно, они двое — самое большое посмешище во вселенной. Он отворачивается, снова прижимаясь губами к краю стакана, и почти не глотает. Вино теперь совсем не кажется таким уж хорошим. — И одежда у тебя сегодня дурацкая, — снова говорит Кавех, не дав отреагировать на свои предыдущие слова, и поджимает губы, подспудно ожидая в ответ что-то вроде «такая же, как и обычно» или «тебя как раз-таки я и забыл спросить», потому что с этого всё всегда и начинается. Встреча, ссора, они расходятся, делают вид, что ничего не было, снова встречаются — и по новой. В мире нет ничего более постоянного, чем их препирательства. Скорее пустыню в Сумеру затопит водой, а харра станет голубым, чем они смогут поговорить спокойно. Аль-Хайтам — это никогда об эмоциях, всегда о безразличии; Кавех — наоборот. — Не понимаю, почему ты ищешь повод злиться на меня. Со своими клиентами ты куда более мягок, — произносит с недовольством Аль-Хайтам, как будто осуждает его, и Кавех знает, что это действительно так — они провели много бессонных ночей в спорах об этом. — Считаешь, это делает тебя лучше в чужих глазах? Он практически вскидывается от его комментария — почти по привычке щетинится, потому что иначе уже не может и потому что это раздражает. Постоянное присутствие, почти опека, и этот его тон голоса, и… Мехрак под его ногами начинает возиться, тянется к Аль-Хайтаму, и Кавех злобно на него цокает, заставляя вернуться на место. Это не слишком сильно мешает, но Мехрак почти всегда по непонятной — или очевидно — причине сам к нему тянется, то рисует улыбающийся смайлик на экране, то осыпает его довольным пиликаньем, то просто пытается мелькнуть рядом, и в такие моменты Кавех чувствует себя едва не преданным — так и до признания недалеко. Он смущённо краснеет, отворачиваясь. — Может, потому что Эмир не критикует меня за мою жизнь? — бормочет он себе почти под нос, смотря куда-то в сторону, пока бармен учтиво подливает вино ему в стакан. У Кавеха начинают путаться мысли, немного тяжелеет голова. Ему хочется высказать всё, что лежит на душе, и при этом вообще ничего не говорить, чтобы впервые Аль-Хайтам сидел в тишине и варился в собственной пассивной агрессии — а это именно она, иначе как интерпретировать это замечание в его в сторону? Но Кавех не молчит, добавляя: — И относится ко мне хорошо. А ты… — его голос поднимается на несколько тонов, но тут же возвращается к норме. — …только и делаешь, что ищешь повод поучить меня жизни. И без тебя знаю, что всё делаю не так, можно не тыкать меня в это носом. Не то чтобы он живёт как-то уж совсем плохо, но по-другому просто не получается — Кавех раз за разом возвращается к тому, что проживать эмоции и внутреннюю боль в одиночку слишком тяжело, слишком долго, слишком неприятно. Воспоминания, реальность, все его мысли, которые вертятся в его голове день за днём каждый раз, когда он ложится спать — «ты виноват», — и он уже не может сопротивляться желанию хоть как-то облегчить эту ношу. Алкоголь, быстрые знакомства, шутки, игнорирование мира, который давит ему на плечи — отсутствие семьи, комок эмоций в горле, долги, долги, долги. Кавех уже не помнит себя без этих шепотков за спиной, когда он идёт по улице, — «мать бросила его, отец умер», «я каждый вечер вижу его таверне», даже если на самом деле он их додумывает. Но Дори теперь берёт проценты — и он окончательно ломается. Нет никакого «прославленного архитектора», он знает, как люди видят его, знает, что все читают его, как открытую книгу, просто верят, что он справляется, хотя это не так. Аль-Хайтам единственный, кто знает. И, наверное, это одна из причин, по которой они не ладят. Кавех терпеть не может, когда его жалеют. Он помнит себя маленького, свою руку в широкой ладони отца, единственного, кто был всегда рядом, его смерть, своё одиночество — кажется, оно тянется именно с того периода. Почти как карма настигает всякий раз, стоит только Кавеху подумать, что, в целом, всё не так плохо. Когда он в первый раз видит свою метку на чужой руке, он почти верит, что всё можно исправить. Но она делает только хуже — его жизнь проседает в земле ещё на несколько дюймов. Безразличие родственной души — не то, что Кавех хотел получить. — Он тобой пользуется, а ты ведёшься, как последний дурак. Он коротко смотрит на Аль-Хайтама и вскидывает брови. — Не твоё дело, с кем я общаюсь. Должны же у меня быть близкие друзья. Не только тебе занимать место в моей жизни, ты в ней лишь по той простой причине, что мне негде жить. Если бы соулмейта можно было выбирать, Кавех бы никого не выбрал. Он хочет понимания, но знает, что у человека с такой же меткой он его не найдёт. Он даже не собирается искать — это бессмысленно, как искать иголку в стоге сена, как бросить в море монетку и вернуться за ней через десять лет. Это не отчаяние, только если последняя ступень перед ним — в этом вопросе Кавех позволяет себе оставаться реалистом. Строить жизнь с родственной душой, которая понятия не имеет, что такое чувства, — как добровольно ставить голову под плаху и ожидать, что в последний момент лезвие превратится в бабочек и боли не будет. У Кавеха в жизни и так проблем достаточно, он не хочет делать ещё хуже. В конце концов, Аль-Хайтам даже прав. Они с Эмиром не то чтобы дружат, но неплохо общаются, и Кавех помнит, что тот пока не нашёл своего соулмейта, а это значит, что, в целом, они могли бы попробовать. Всяко лучше, чем ждать, пока река изменит направление или что её начало вдруг окажется в другом месте. С Аль-Хайтамом ему незачем даже пытаться. Он даже боится об этом подумать. Кавех хочет быть мечтателем — является им во многих вопросах, кроме отношений. Он снова бросает взгляд на чужую руку, на этот раз отворачивается, едва его взгляд успевает опуститься, и смотрит в свой стакан. Ему не стоит думать об этом слишком много, иначе его сознание под влиянием алкоголя явно устроит что-то, за что ему потом будет стыдно. Мехрак опять тычется ему куда-то в бедро, и Кавех по привычке отодвигает его ладонью. Ещё нравоучений от собственного артефакта ему не хватало. Аль-Хайтам раздраженно хмурится — Кавех видит это краем зрения — и его рука сжимает край барной стойки. Кавеха этой злостью не напугать — он видит её почти каждый день, когда приходит в чужой дом, и слушает чужое мнение о том, в чем Аль-Хайтам даже не разбирается. Он обвиняет его постоянно, во всём, что находит, как будто это приносит ему облегчение — но Кавеху, конечно нет. — Нравится раздвигать ноги перед человеком, которому плевать на тебя? — его голос впервые звучит так надтреснуто, а сам Аль-Хайтам выражается такими словами. — Мне неясно, по какой причине ты упираешься. Ты просто закончишь, как твой отец, если не будешь слушать. — Заткнись, — он со всей возможной оскорблённостью ударяет стаканом по столешнице, ловит недовольный взгляд бармена и моментально тушуется, но на Аль-Хайтама смотрит так, будто ещё мгновение — и он на него кинется. Кавех сжимает пальцы в кулаки и поджимает губы. Их общение — игра, кто больнее ударит, кто сильнее надавит на болячку, вот только если у Аль-Хайтама, кажется, слабых мест и вовсе нет, то тот же каждый раз очень удачно нажимает на все ноющие синяки. Каким образом они вообще могут находить общий язык, если он постоянно говорит что-то подобное? — И иди в Бездну со своими нравоучениями, понял? — цедит Кавех практически сквозь зубы, нервно хватает сброшенный не так давно плащ и накидывает его себе на плечи так яростно, что, вероятно, виси он на вешалке, ей бы досталось так же, как и столешнице. Кавех не смотрит больше в его сторону, пока ищет по карманам кошелёк и продолжает говорить, потому что позволить себе промолчать — всё равно что подставить вторую щеку под все эти полные критики комментарии и позволить Аль-Хайтаму понять, что он может говорить что и когда угодно. А это не так. Это никогда не было так. — Кавех, ты… Он реагирует абсолютно на всё: на неправильную интонацию, на мимику, на движения тела, на слова, даже если они не несут какого-то скрытого смысла, но не может игнорировать это, когда дело касается Аль-Хайтама. Он закроет глаза, если комментарий ему сделает Тигнари, закроет, даже если это будет Сайно, с которым они ладят чуть меньше, но проигнорировать Аль-Хайтама — всё равно что признать поражение. Кавех ему не проиграет, даже если это никогда не было битвой. — Не буду мешать тебе, — он наконец выуживает несколько монет и кидает их на поверхность стола, бармен ловко их ловит и кивает головой. Кавех поворачивается к Аль-Хайтаму, успевает заметить на его лице мелькнувшее выражение удивления и яростно добавляет: — Можешь не переживать, мистер я-всегда-всё-делаю-идеально-в-отличие-от-остального-мира, когда вернёшься в Сумеру, я уже соберу вещи и ты меня больше не увидишь. Лишь бы ты больше не ныл мне под ухом, как я тебе надоел. Он больше ничего не добавляет, хотя ему есть, что сказать, и выскакивает из таверны, чувствуя, как начинают гореть от злости щёки и сам он тоже как будто горит изнутри. Мехрак медлит всего мгновение, замирая возле барной стойки, но всё равно послушно летит за ним — Кавех тут же находит в нём излюбленного слушателя, хотя делает от порога всего с десяток шагов, и совершенно не заботится о том, как выглядит со стороны его разговор с артефактом. — Нет, ну ты слышал? Он видит во мне какие-то недостатки и считает, что имеет право менять меня! Ещё чего? Либо такой, как есть, либо никакой — вот, что я тебе скажу, — Кавех идёт быстрым шагом, не смотрит, куда именно, но его это не особо сейчас волнует. Его волнует эта очередная ссора, боль внутри, тупая и тяжёлая, он злится, ему плохо, у него кружится голова от алкоголя, хотя выпил он недостаточно, чтобы не контролировать себя; вечерний прохладный воздух резко отрезвляет. Мехрак рядом вопросительно приподнимается в воздухе в ответ на его монолог, но Кавеху уже нечего добавить, поэтому он чуть качает головой. Он потихоньку начинает успокаиваться, на душе становится пусто, глухо, как в пещере, но в этой даже эха нет. Кавеху хочется вернуться, сказать: «Поверь, я сам не знаю, о чём я думаю, я не понимаю, что со мной происходит, и я больше любого другого человека мечтаю изменить в своей жизни хоть что-нибудь, пожалуйста, не дави на меня, разве ты не видишь, что мне от этого больно, разве не понимаешь, что меня твои слова задевают больше, чем чьи-либо ещё?». Он просто хочет, чтобы Аль-Хайтам хоть раз заметил, как он старается, как изнывает от усталости, обратил на него другое внимание, но это только подспудные желания, Кавех не позволяет им формироваться в полноценные мысли, не даёт себе права на ещё одни слабости — хватит и алкоголя. Просить от Аль-Хайтама эмоций всё равно что просить Мехрак обернуться настоящим человеком. Аль-Хайтам понятия не имеет, каково ему, он никогда не был на его месте, никогда не испытывал его чувства, не смотрел на мир его глазами, и, хотя это несколько низко, Кавех мстительно думает, что посмотрел бы на него, если бы они однажды поменялись местами, но ему тут же становится за это стыдно. Кавех опускает голову, замедляет шаг. Это неправильно, так что он насильно успокаивает себя. Невозможно вспыльчивый, он каждый раз снова и снова ведётся на эти провокации, как будто ему мало проблем в жизни. Аль-Хайтам, даже если намеренно пытается его задеть, всё равно не достоин такой реакции. Красивая, но несчастная любовь — ирония судьбы, родственные души, которые притворяются, что ненавидят друг друга. Как же сильно Кавех хотел бы его действительно ненавидеть. Они, вероятно, просто обречены на это — бесконечный виток непонимания, в котором они крутятся. Кавех не верит в судьбу именно по этой причине — его собственная родственная душа не пытается его понять, не то что ответить взаимностью. Кавех уверен, что Аль-Хайтам даже не в курсе, что у них одинаковые метки — прятать её от него оказывается проще, чем он думал. Кавех даже не хочет пытаться объяснить. Ему надоело страдать. Он поднимает взгляд, Мехрак тут же, как живой, ластится к его руке снизу, пытаясь утешить. Кавех слабо улыбается и чуть трёт пальцами его верхний уголок, слушая подобие механического мурлыканья, — это даже мило. — Ладно уж, Архонт с ним, с этим Аль-Хайтамом… Покажи лучше координаты нашей гостиницы. Пойдём и забудем этот вечер, будто это мой пьяный бред. Обо всём остальном он подумает завтра, когда окончательно протрезвеет и когда обида не будет так очевидно душить его. Пока они идут, Мехрак периодически удивлённо останавливается возле каждой стены, как маленький ребёнок, которого впервые вывели на детскую площадку, а Кавех думает, что, вероятно, немного погорячился. Он не хотел съезжать, даже если Аль-Хайтаму в самом деле неприятно делить с ним дом. Может, он мазохист, раз позволяет себе всё ещё об этом задумываться, когда и так понятно, что ему не рады, но ведь… они постоянно ссорятся, разве нет? Кавех едва не спотыкается о неровно торчащий кирпич в кладке дороги, коротко оборачивается, по инерции, но не концентрирует на этом внимание, начиная подниматься по лестнице. В целом, неважно. Если нужно, он готов уехать, просто придётся поискать, куда, и как-то организовать свою рабочую деятельность, чтобы хватало моры на аренду нового места жительства. Слишком много неудобств, но Кавех, в конце концов, не лишён гордости — и раз уж так вышло, то он ничего не может с этим поделать, слов назад не вернуть, а извиняться он не намерен, потому что ему не за что. Он не считает себя неправым — Аль-Хайтам не имеет права учить его жизни, говорить, что можно, а что нельзя, с кем ему общаться, а с кем не заводить знакомств. И они вряд ли уже помирятся, они почти никогда этого не делают, только притворяются, что ничего не происходило. Они ведь даже не друзья, пусть и… Кавех по привычке трёт пальцами метку, останавливается возле лавочки, медлит, затем садится. Мехрак снова тычется ему в руку, он его рассеянно гладит, смотря в пространство и вдыхая ярко выраженный запах цветов и выпечки. Кавех вдруг понимает, что его накидка держит лёгкий аромат духов Аль-Хайтамом. Он замирает, прислушиваясь к нему, понятия не имеет, как это произошло, но никак не пытается исправить. В городе мягкий, гладящий ветер, ощущение спокойствия, лёгкость, умиротворение предстоящего праздника, не так, как в Сумеру — без шума и суеты. Атмосфера домашнего уюта и семейного ужина. Может быть, ему остаться в Мондштадте? Здесь приятные люди, хорошие заказы, хоть и маленькая территория для их реализации, но это ведь не проблема — сам регион довольно немаленький, строить здания можно где угодно. Неплохая перспектива, если можно будет договориться с заказчиком о длительном контракте, то тогда большая часть возникшей проблемы с переездом будет решена. Кавех не хочет действовать на эмоциях, но сегодня почему-то мысль, что он должен съехать, особенно чётко оседает в его голове. Сколько можно это терпеть? Он ведь не хочет себе худшей жизни, в самом деле, и раз уж Аль-Хайтам так сильно желает, чтобы Кавех что-то менял, он начнёт именно с этого. Кавех поднимается на ноги и через пару минут, наконец окончательно успокоившись, подходит к зданию, к которому его подводит Мехрак. В Мондштадте — мягкий запах ветряных астр, выпечки и одуванчиков, которые ещё не успели побелеть, почти горячим вторым солнцем, если бы Кавех мог представить себе, что оно действительно пахнет. Он проходит внутрь гостиницы, неторопливо переступая порог и с интересом оглядываясь по сторонам — его встречает приятная девушка с милой улыбкой и аромат свежего постельного белья, доносящийся, очевидно, с верхних этажей. Кавех останавливается возле стойки регистрации, пока Мехрак снова, как маленький ребёнок, заинтересованно мелькает рядом с его ногами, не зная, в какую сторону метнуться, и опускает на её поверхность выписку с оплатой номера, о котором ещё заранее позаботился его заказчик. Она принимает слегка смятый долгим путешествием лист и отворачивается к какому-то своему списку; Кавех не отвлекает, продолжая витать в своих мыслях — почти расслабленно-холодных, оседающих на пальцах, стоит только коснуться виска кончиками, — и думает, что здесь, в новом регионе, проблемы у него всё равно остаются старые. От них не убежать и не спрятаться, как бы он ни старался, как бы ни стремился, даже если не явно, а только подспудно; от судьбы не убежишь — Кавех занимается этим каждый день на протяжении уже нескольких лет, но, очевидно, не слишком удачно, раз она вновь и вновь нагоняет его и дышит в спину. — Я прошу прощения… — начинает девушка за стойкой смущённым тоном голоса, и Кавех поднимает на неё рассеянный взгляд, пытаясь сфокусироваться на картинке перед собой. Девушка — Элиза, судя по нашивке на рубашке, — чуть вертит в руках его несчастный и без того негладкий документ. — Вы должны были прибыть в город завтра, господин?.. — Кавех, — подсказывает он севшим голосом и коротко кашляет, затем кивает. Мехрак вдруг замолкает, уткнувшись экраном в его бедро. Кавех по привычке опускает на его гладкий, металлический уголок ладонь. — Всё верно, я должен был быть в городе завтра, но выехал немного раньше, — он осекается, понимая, что что-то не так, и добавляет: — Что-то с номером? Разница же всего в одну ночь, неужели бронь не считается? — Мне очень жаль, просто, понимаете, сейчас из-за праздника в городе наплыв гостей, поэтому свободных номеров нет, — Элиза начинает лепетать всё тише и тише, но взгляд не отводит. — Конкретно ваш номер пока ещё занят, мы не рассчитывали на ранний приезд клиента, поэтому собирались готовить всё к завтрашнему обеду… Но, послушайте, я могу предложить вам другой номер, он чуть дешевле и двухместный, пока что там никого нет… Какое-то неприятное чувство поднимается внутри всё выше и выше, пока полностью не охватывает всё его тело. Кавех устало закрывает лицо ладонью; ему кажется, что этот день пытается проверить его на прочность, добить, раскрошить, надавить на плечи так сильно, чтобы он осел на колени, и всё ждёт, когда же это произойдёт. Элиза смущённо и дежурно улыбается. Кавех уточняет, не отнимая руки от лица: — Пока что?.. — Как я уже сказала, сейчас разгар праздника, а Мондштадт город маленький, здесь не так хорошо развит гостиничный бизнес, поэтому, если придёт человек и ему необходимо будет место, есть вероятность, что мы будем вынуждены поселить вас вдвоём… — она почти перебивает его, видя, как он открывает рот для ответа: — Я приношу свои глубочайшие извинения, господин Кавех, мне, правда, очень жаль! Это лишь на одну ночь, и не факт, что вам в самом деле придётся тесниться… Видя, что он всё равно не особо в восторге, она снова выдавливает свою, очевидно, самую дружелюбную улыбку. — В качестве компенсации за неудобство предлагаем вам бесплатные завтраки в течение всего времени вашего пребывания в нашей гостинице. И, конечно, за эту ночь платить вы не будете. Он замирает уже заинтересованнее и всерьёз задумывается о перспективе согласиться и не устраивать сцен, к чему у него обыкновенно особенно лежит душа. Если не придётся платить за дополнительную ночь, хотя он и не рассчитывал на это, да ещё и получит бесплатные приёмы пищи, что в его случае совершенно удачно, то разве может он жаловаться? В конце концов, она права: это только на ночь и не обязательно, что ему придётся с кем-то делить эту комнату. А если и придётся, Кавех уверен, они уж как-нибудь договорятся. Он переводит глаза на Элизу, слишком сильно нервничающую, и даже ощущает толику вины за то, что заставил её так волноваться — она, видимо, стоит здесь целыми днями и постоянно встречает привередливых клиентов, которые не понимают, что работники гостиницы тоже люди и что некоторые обстоятельства просто не могут зависеть от них. Он не надеется на везение и не просит удачи, он слишком устал, чтобы спорить, и он не хочет портить вечер ещё одному человеку сегодня. Кавех наконец кивает, и Элиза выдыхает с облегчением, даже не скрываясь. Спустя мгновение она оставляет себе документ, а ему протягивает ключ. — Спасибо за понимание, вот ваш ключ. Сегодня ваш номер «тридцать один», это на втором этаже. Прошу вас, вам в ту сторону. Мехрак быстрее него направляется туда, где находится лестничный пролёт, и Кавех, едва успев попрощаться, идёт за ним быстрым шагом, рассматривая ключи и номер на брелке — тот поблёскивает в свете настенных автоматических фонариков и слабо бликует на стены. Из-за путешествий по работе ему часто приходится ночевать не дома — не в доме Аль-Хайтама, — но эта ночь отчего-то кажется особенно тяжёлой. Это не поддаётся никакому рациональному объяснению, да и о каком вообще объяснении может идти речь, когда он до сих пор так невероятно пьян, даже если это не чувствуется? Кавех вставляет ключ в дверной замок, неуклюже поворачивает, пускает Мехрак первым, а затем проходит в комнату. Устало скидывает туфли у порога, чуть толкает Мехрак в бок, когда тот замирает у него перед лицом, мешая и прося внимания, и стягивает плащ. Усталость копится с каждой секундой, и ему всё больше хочется просто лечь в чистую постель и забыться сном до завтрашнего утра. До этого момента все проблемы и заботы можно игнорировать — неплохая стратегия, которой он придерживается каждый раз, когда ему не хочется что-то решать. Кавех валится поверх покрывала на огромную кровать, не раздеваясь, и утыкается носом в приятно пахнущие подушки. Всего на минутку глаза прикрою, а потом лягу нормально, думает он, прямо в это же мгновение ощущая, как сознание постепенно проваливается в темноту бессознательности. Перед тем, как окончательно погрузиться в состояние между сном и реальностью, Кавех слышит негодующее пиликанье. Позже. Минута — и он со всем разберётся. Кавех не спит, скорее лежит в полудрёме, но, когда слышит скрип открываемой двери и первых не очень осторожных шагов за порог комнаты, всё же неохотно сквозь бессознательность признаётся себе, что хотел бы спать и не просыпаться — и, уж тем более, не реагировать на приход человека, наличие которого он явно не предпочёл бы его отсутствию. Ему бы пролежать так всю ночь в одиночестве, на новом месте, не вставая, и не думать о том, что кто-то может зайти или выйти в любой момент или что ему придётся с кем-то взаимодействовать, когда он не совсем контролирует свои мысли, но не всем желаниям дано сбываться, так что он только лениво приоткрывает один глаз и смотрит в сторону коридора. Видит тёмную фигуру, неясную и расплывающуюся, и в следующее мгновение приподнимается на локте, узнавая запах. — Ты что здесь делаешь?.. — у него кружится голова, и Кавех хватается ладонью за висок, жмурясь, но затем почти сразу распахивает глаза снова, смотря на Аль-Хайтама так, словно тот пришёл посреди ночи выкрасть весь его реквизит вместе с Мехраком и самостоятельно построить дом где-нибудь за пределами города. Сознание неохотно складывает все пазлы — Аль-Хайтам пришёл почти сразу после него к стойке регистрации, и девушка тут же поместила его в номер, который он занял. Кавех поджимает губы. Мехрак сонно — насколько это возможно для механизма, который в действительности лишь притворяется сонным — тычется ему в спину. — Очевидно, ночую, — отвечает тот, отворачиваясь и снимая обувь. — Так не пойдёт, — перебивает он сам себя, поднимаясь на ноги и игнорируя выражение лица Аль-Хайтама, которое практически невозможно было прочесть. Кавех стоически делает вид, что занят застёжкой накидки, когда приподнимается, чтобы схватить её со стула. Его голос слегка дрожит, как и пальцы, а в голове оглушающая пустота. — Ещё не хватало, чтобы мы один номер на двоих делили. Сейчас мы спустимся и тебя, куда-нибудь выселят. К кому-нибудь ещё… Он бормочет, и бормочет, и бормочет, почти не в силах прекратить, потому что спальных мест в номере больше нет, потому что он слишком пьян, чтобы мыслить разумно, потому что в нём не остаётся ни одной малой толики желания сопротивляться чувству, которое разрывает его изнутри, и потому что Аль-Хайтам пьян тоже. Кавеху это не нравится. С какой стороны ни глянь, всё плохо. Это нужно как-то решать, причём решать незамедлительно, пока Аль-Хайтам снова не решил, что он самый главный и что последнее слово за ним — а так происходит почти постоянно. Да, это всего одна ночь. И да, эту одну ночь Кавех предпочёл бы провести с кем угодно другим. Он проходит мимо в сторону двери, но тяжёлая рука в последний момент хватает его за шиворот, заставляя остановиться. — И куда ты собрался? Внутри у Кавеха всё обрывается — он ни за что не переживёт этот десяток или меньше часов до того момента, как ему выделят другой номер, он точно не переживёт, не сможет, сделает какую-нибудь глупость, а потом провалится под землю от стыда и смущения. Раньше, всякий раз, когда он был пьян, всегда уходил в свою комнату — и никогда не оставался с причиной своего беспокойства наедине. Пока его разум полон бездумных идей и безумных желаний, Кавех может сотворить что угодно. Его взгляд медленно скользит с двери на Аль-Хайтама, у которого так и не меняется выражение лица, а затем обратно на дверь. Хочется возмутиться, но совершенно нет сил — держат его крепко, уйти не дадут. Кавех вздыхает, выпрямляясь и довольно грубо вырывая накидку из захвата чужой руки. — А ты чего руки распускаешь? Тебя прельщает со мной ночевать или что? — а голос всё равно подрагивает. Их ссоры никогда ещё не заканчивались тем, что им приходилось делить одну комнату, и Кавех боится, что всё ему расскажет — своей родственной душе, самому близкому и одновременно далекому человеку, который смотрит так, будто нет ничего естественнее — оказаться там, где они сейчас находятся. Не будет читать ему нотации? Ничего не выскажет? Кавех снова хмурится. — Девушка за стойкой… — Уже ушла спать, — перебивает его Аль-Хайтам и отворачивается. — Ты сейчас уже ничего не сделаешь, даже если попытаешься. Кавех закатывает глаза, но покорно молчит и больше не предпринимает каких-либо попыток уйти. Хочется бросить капризное «дурак», но почему-то не поворачивается язык — в голове вертится совсем другое. Он отворачивается, начиная обратно расстегивать плащ, — и не может определиться, расстроен он или нет тем фактом, что они остаются здесь вдвоём. Ему жарко, жар этот поднимается изнутри, это волнение, ожидание, страх, томление и очень много пошатнувшейся гордости, но ещё больше — неуверенности, полной несмелой надежды. Мешанина из чувств и ощущений, коктейль эмоций, который тянет его на метаморфическое дно, которого он касается всякий раз, когда думает об их связи и о своей метке. Он надеется, что в темноте не будет видно рисунка, но рубашку всё равно не снимает, старательно приспуская рукав. — Мне всё равно, где ты будешь спать, но кровать я тебе не уступлю, — произносит Кавех тихим голосом спустя пару минут напряжённого — возможно, только для него — молчания и забирается обратно, на этот раз под одеяло. Мехрак пиликает возле тумбочки, на экране у него появляется куча вопросов, но Кавех его игнорирует. — Я не собирался настаивать, — произносит Аль-Хайтам в ответ так спокойно, что Кавех даже сомневается, что правильно услышал. Он краем глаза следит за тем, как Аль-Хайтам проходит к креслу неподалёку, у окна, и ему кажется, что от выпитого алкоголя и усталости у него начались галлюцинации. — Неужели? — спрашивает он быстрее, чем успевает подумать. — Брезгуешь? — Ты можешь определиться с причиной? — Аль-Хайтам поворачивается, поджимает губы, и Кавех резко уводит взгляд в сторону. Он чувствует себя единственным, кто ведёт себя сейчас неправильно, поэтому молча тянет пальцами одеяло, укрываясь им поверх одежды. Ему хочется поговорить, но он не знает, о чём. Ему хочется довериться, но он не знает, будет ли это больно. Что-то заставляет его ответить: — Не могу. Честно и открыто, почти без подводных камней, если бы они имели место быть в этом мгновение, а затем кивает на другую половину кровати. Аль-Хайтам ничего ему не отвечает, и Кавех решает, что так даже лучше, чем говорить — потому что, очевидно, разговоры не для них, они не умеют делать это спокойно. В этом, вероятно, есть доля его вины. Когда кровать прогибается под чужим весом, Кавех заставляет себя мысленно пересчитать лепестки цветов на вазе на тумбочке рядом, лишь бы не позволять себе чувствовать, — один, десять, тридцать четыре, сорок два… он сбивается и начинает с начала, но в темноте практически не видит, где продолжается и заканчивается узор, поэтому прекращает примерно на седьмой попытке, когда, кажется, и сердце должно успокоиться, и пульс вернуться в норму, и Аль-Хайтам — уснуть. Кавех прислушивается к ровному дыханию за своей спиной и понимает — не спит. Он кутается в одеяло чуть плотнее, чтобы сделать хоть что-то, но затем сразу раскрывается обратно — становится душно. Только ему так невыносимо жарко?.. Порыв открыть окно кажется очень заманчивым на протяжении минут десяти, но Кавех ему не поддаётся, как бы ни хотелось, — если он встанет, ему обязательно придётся встречаться с Аль-Хайтамом глазами, даже если не на самом деле, а только мысленно, всё равно придётся, Кавех уже продумывает это в своей голове настолько детально, что по телу проходит дрожь, — он на грани падения в ту бездну, которая считается чёрной дырой, а не тейватским адом, всепоглощающей и оглушающей до белых точек перед глазами. Кавех игнорировать чувства учится на протяжении жизни, это как заставить себя проглотить обед впервые за несколько дней вопреки тошноте и комку в горле, чтобы заставить тело функционировать, — избегание становится вторым именем с тех пор, как он понял, что это удобно. Уклониться от ответа, умолчать о том, что он в действительности думает, запихнуть поглубже дурацкие привязанности, которые имеют основу лишь в прихоти дурацкой судьбы — и не более. Кавех думает — ему не нужны эти чувства, они неудобные, они мешают, они портят ему жизнь, значит, нет смысла давать им хоть малую толику места в его существовании. Кавех думает — пример родителей в значительной степени показал ему, как именно судьба распоряжается людьми, которых связала друг с другом, и он не хочет, чтобы то же самое случилось и с ним; не хочет, поэтому сделает всё, чтобы этого не произошло. Кавех думает — от Аль-Хайтама так вкусно пахнет — спокойствием, если бы оно могло быть запахом; домом, если бы он мог быть человеком; любовью, если бы Кавех всё ещё мог в неё верить, — что ещё мгновение — и он повернётся, чтобы уткнуться носом в его плечо. Ему так этого хочется — не думать ни о сложностях, ни о последствиях, — что он почти начинает верить, что может позволить себе небольшую слабость. Он судорожно вздыхает, закрывает глаза и пытается заставить себя заснуть, но сон не идёт, будто чужое присутствие нарочно отгоняет от него любые сновидения, заставляя вариться в собственных бесконтрольных мыслях, то и дело касающихся того, о чём он предпочёл бы не вспоминать. Через мгновение всё его рациональное мышление, за которое он так отчаянно цепляется, когда Аль-Хайтам рядом, даёт сбой. Красный экран, восклицательные знаки, пиликанье Мехрака в метаморфической черепной коробке — Кавех сдаётся. И прежде, чем он успевает позвать Аль-Хайтама по имени, окончательно теряя последнюю гордость и рассудок, слышит хриплое: — Мне жаль. …и думает, что ему послышалось. Кавех не шевелится и не реагирует, только перестаёт дышать, удивлённо смотря в стену перед собой и пытаясь убедить себя, что это не галлюцинации пьяного мозга — выпил он не так много для подобных слуховых перипетий, — но язык успевает ответить быстрее, чем он — подумать. — Всё в порядке, — тишина в номере наполняется странной горечью. Это же извинение, верно? Он ответил правильно, если сказал, что не в обиде? Он ведь не в обиде? Кавех пытается прислушаться к ощущениям внутри, но внутри нет ощущений, там есть дрожь и лава, расплавляющая его лёгкие и ребра и мешающая сделать полноценный вдох. Кавех не берётся считать, что знает Аль-Хайтама лучше всех на свете, более того, он уверен, что понятия не имеет, что у того в голове, но вот именно сейчас, когда между ними всего пара десятков сантиметров, ему кажется, что всё действительно в порядке. Он и мечтать не мог бы о порядке лучше. Только если бы… Раз уж сегодня они так старательно делают вид, что не причиняют друг другу боль намеренно, может он позволить себе чуть больше дерзости? Совсем немного, если потом они оба притворятся, что ничего не было, снова закроют глаза на любое малейшее проявление близости, возможной между ними. Кавех вяло протягивает назад руку, не оборачиваясь и почти ни на что не надеясь, но, когда чужие пальцы так же лениво касаются его ладони, чувствует умиротворение. Это похоже на перемирие. Он молча подтягивает руку к себе ближе, так, чтобы он мог её видеть, и Аль-Хайтам без особого сопротивления — наверняка тоже достаточно пьяный, чтобы не реагировать на странности — придвигается ближе, почти дышит в затылок, но это не кажется интимным, больше осторожным, словно он боится спугнуть. Кавех несильно сжимает его пальцы, поворачивает кисть, чтобы рассмотреть чужую метку, и линии узора — мягкого, нежного, как медленное и долгое прикосновение пера к бумаге, — в который раз болезненно давят на горло. Кавех сглатывает. Ему так много хочется сказать. И о стольком он уже давно молчит. Когда-нибудь эти тайны проглотят его с головой без возможности всё исправить, но в этот момент… в этот момент, пока ещё есть время делать вид, будто ничего не происходит, Кавех снова выбирает не разговор. На языке вертится предательски-влюблённое «придурок» вместо тысячи трусливо-невысказанных «кажется, я люблю тебя», но ни то, ни другое не произносятся. Кавех закрывает глаза, расслабляясь и отпуская чужую руку, и позволяет себе чувствовать — только на одну короткую ночь, когда ему не будут задавать вопросы, — а затем он снова вернётся в реальность, в которой все неудобные чувства можно просто проигнорировать. Кажется, им обоим даётся это достаточно просто, чтобы они могли продолжить ещё какое-то время. Но это будет завтра.

***