Любить меня

***

Когда Аль-Хайтам засыпает, Кавех лежит несколько долгих минут, вслушиваясь в дыхание позади и напряжённо стискивая пальцы в кулаки, прежде чем осторожно сесть на краю кровати и медленно обернуться. Не то чтобы он сейчас способен хоть как-то рационально мыслить, даже толика трезвого его ума сейчас заключена исключительно в глубинах пьяного тела, но последнее, чего он хочет, — это быть замеченным. Стыдно будет объяснять. Он и себе-то объяснить ничего толком не может. Всё внутри бьёт набатом по вискам и кричит «надо уйти как можно скорее», и он не знает, почему, но доверяет этому чувству больше, чем себе. Он не уверен, что поступает правильно, и абсолютно уверен, что всё, что он сейчас делает, глупо, но всё равно тихо встаёт на ноги и тянется к своей накидке, которую поспешно натягивает на подрагивающие плечи. Всё в порядке, убеждает он себя, лихорадочно обуваясь. Я просто выхожу подышать воздухом. Ничего странного. И я не обязан отчитываться. Кавех едва не сносит вешалку возле двери, когда Мехрак больно тычется ему углом в бок, и шипит на него, прикладывая пальцы к губам. На экране у Мехрака появляется стрелка и восклицательный знак, и Кавех внезапно послушно вспоминает, что дверь вообще-то очень сильно скрипит — и ему не хочется проверять, достаточно ли этого звука, чтобы разбудить человека. Он закрывает лицо ладонью, шумно вздыхая, и пытается понять, насколько сильно ему дискомфортно находиться сейчас в этом номере — достаточно ли, чтобы он совершал очередные глупые поступки, или ещё не очень? Черта дискомфорта ползёт выше всё быстрее, пока он думает о том, как сейчас выглядит. Он уже не может остаться, это будет глупо. Мехрак издаёт пиликанье, и Кавех машет на него рукой. Заметив открытое окно и не дав себя подумать, идёт в ту сторону, перегибаясь через подоконник. Первый этаж, второй — он не помнит, а в темноте и пьяный не понимает, как далеко земля, но всё же решается, сжимая подрагивающими пальцами деревянную раму. Он сбегает от своей родственной души — разве не иронично? Вся его жизнь — трагикомедия, в которой он постоянно пытается делать вид, будто всё идёт по плану, и широко улыбается наблюдающей публике. Это уже даже не забавно. Эта мысль заставляет Кавеха снова посмотреть в сторону кровати. Он замирает на мгновение, позволяя чувству неясной тоски и обиды заполнить лёгкие, и поспешно наступает на подоконник. Мехрак взволнованно юркает вперёд и снова показывает что-то на экране — Кавех не смотрит, ему некогда, и он хочет уйти, он не может больше ни секунды находиться рядом без ощущения паники и кома в горле, а это значит, что его не остановит ни Мехрак, пытающийся воззвать к его логике, ни второй этаж. Он тянется к ближайшей ветке дерева, едва касается её пальцами, беззвучно ругается и мягко ступает вперёд, чуть не рухнув при этом вниз от очередного быстрого движения со стороны. — Да отстань ты наконец, — он раздражённо отпихивает от своего лица Мехрак, упорно пытающийся ему что-то сказать, и тут же жалеет о грубости в словах, но не успевает никак её сгладить. Тот делает непонятное движение и неожиданно пропадает в темноте ночи. Кавех, потеряв его из вида, делает ещё несколько шагов вперёд по ветке, а затем соскальзывает, вскрикнув и нелепо взмахнув руками в попытке поймать равновесие, и падает на землю. Почти весь удар приходится на локти и спину, и Кавех едва не бьётся головой, но всё же падать с ветки лучше, чем вываливаться из окна — по крайней мере, если забыть о том, как именно он на это дерево попал.

***

Тигнари входит в Мондштадт далеко за полночь: ярко горят фонари, свет скользит по выщербленным камням, отплясывают глубокие тени в трещинах и проёмах и устилают тратуар, когда Тигнари проходит мимо очередного островка света. Тигнари привык к темноте, его глаза видят больше и лучше, но ему странно от того, какое всё вокруг искусственное и неживое, и даже цветы, украшающие каждый дом и каждую клумбу, кажутся ему потерянными и выдернутыми с места своего рождения, и мало его радуют. Он знает, что для многих людей это не так, но ничего не может с собой поделать. Природа всегда была важна для него. Он останавливается у одного из домов и смотрит вверх, находит взглядом луну — её свет немного успокаивает его, хотя он знает, что ему по идее не о чем переживать. Но мысли о том, что он один и что он никак не может отвязаться от ощущения, что человек, который для него важен, предоставлен сам себе, не оставляли его на протяжении всего времени пути. Внезапно он замирает. Он слышит что-то ещё до того, как на самом деле понимает, что это звук, и резко озирается. Тигнари знает, что сможет защититься в случае опасности — любой, — но следует своим инстинктам. Он задерживает дыхание и отступает в тень, каким-то чудом замечая странное движение сбоку; Тигнари опускает руку на лук и чуть поворачивает голову, внимательно и напряжённо всматриваясь, готовый сделать следующий ход — вступиться за кого-то, помочь или обезвредить в зависимости от того, что именно он увидит. Но он не успевает даже оформить эту мысль, как в его ноги врезается что-то твёрдое и тёмное, и в следующее мгновение Тигнари понимает, что тень — ни что иное, как Мехрак, который кажется ему обеспокоенным, хотя, конечно, механизм не должен таким казаться. Тигнари медленно убирает руку с лука и тянется к Мехраку, чтобы коротко его погладить. — Так это ты, — шепчет он, коротко улыбаясь. — А где же твой хозяин? На экране появляется три восклицательных знака, он мигает и быстро облетает Тигнари вокруг, всем своим видом показывая, как он взволнован. Это заставляет Тигнари подобраться, как перед прыжком, и он снова прислушивается: звуки неподалёку становятся громче и яснее, и в миг, когда Мехрак, подпрыгнув, устремляется туда, показывая, чтобы Тигнари шёл за ним, он понимает, что это всё не просто так. Первая мысль «о боже, Кавех» сменяется на «а что ты ожидал», и тут же растворяется в необходимости понять, что, собственно, прямо сейчас происходит. Тигнари моргает, в последний момент успевая сделать шаг назад, и смотрит на темный силуэт перед собой, в котором сразу распознает Кавеха собственной персоной. Пару мгновений Тигнари тратит на то, чтобы проморгаться, потому что в глубине души не мог даже представить, что их встреча будет именно такой: он полагал, что ему придётся приложить усилия, или, хотя бы, наведаться в ближайший трактир, чтобы найти его — кроме того, Тигнари даже не был уверен, что не опередил Кавеха, хоть тот и ушёл из Сумеру раньше. Реальность оказывается намного интереснее и чувство юмора у неё прекрасное — человек, о котором он думал всего десять минут назад, теперь лежит перед ним, упав… с дерева?.. Какого черта он вообще делал на дереве? Тигнари поднимает голову и смотрит наверх, а затем пожимает плечами. — Ты что там делал? — спрашивает Тигнари и садится рядом с Кавехом на корточки. В нос ударяет резкий запах перегара, и он морщится, отворачиваясь. Тигнари терпеть не может, когда Кавех пьёт. — Только не говори, что это снова из-за Аль-Хайтама, потому что это уже слишком, не находишь? — он протягивает Кавеху руку, но не касается, позволяя ему самому выбирать, хочет ли он его касаться. — Сможешь подняться? — Нет, — вздыхает Кавех с новой волной раздражения, опуская голову на мокрую от росы траву и даже не думая о том, каким образом Тигнари вдруг оказался в Мондштадте, если собирался оставаться в Сумеру. Затем, не дав ответить, хватается за его руку и, сдерживая стон из-за ноющей боли в спине, встаёт. В голове у него звенит, и, кажется, подступает истерика — потому что иначе он не может объяснить внезапное желание рассмеяться и заплакать. Кавех смотрит в участливое и спокойное лицо напротив и думает — когда его жизнь повернула не туда, что он сделал такого, что она его так наказывает? Это нелепо. И он нелепый. И причины всего происходящего тоже нелепые. Кавех хватается за волосы и всё же рвано смеётся. — Не говорить про Хайтама? Тогда мне придётся вообще никогда не говорить, ты же знаешь… …все мои проблемы вечно связаны с ним, потому что он моя родственная душа, а я самый невезучий человек на планете. Он не произносит эти слова, но они как будто заполняют собой всё пространство воздуха между ними, забираются под одежду, касаются ледяными прикосновениями кожи. Кавех что угодно бы отдал за возможность не чувствовать и не думать лишнего, поменял бы в себе сердце на механизм и заставил бы его работать в режиме бесконечной работы, но он не может. Ему бы расстаться с этим извечным желанием сделать себе хуже, наказать за что-то, чему он не может найти даже причины, но каждый раз, когда он пытается, получается ровно наоборот. Как ему объяснить, что случилось, если единственное, о чём он мечтает, это чтобы его жизнь была просто спокойной? Кавех устало упирается лбом в макушку Тигнари, позволив себе небольшую слабость, едва не валится и тут же выпрямляется снова. Его тошнит, и вряд ли он так уж приятно пахнет — он знает, как Тигнари относится к вину, поэтому сглаживает тишину тихим: — Неважно тогда. Я просто хотел подышать воздухом. Да отстань, — Кавех хмурится, когда Мехрак ластится к его руке, и, помедлив, всё же пару раз ласково стучит ногтем рядом с ручкой. — Не возмущайся. Тигнари вздыхает и на мгновение сильнее сжимает его пальцы в своей руке, словно может хоть немного этим помочь, удержать его подальше от того края, на котором Кавех застыл, — год за годом, день за днем ничего не меняется, и Тигнари уже даже не может поверить, что когда-то было иначе, что когда-то между ними не стоял Аль-Хайтам вечной призрачной историей, от которой невозможно было избавиться. Он всегда здесь, незримый, отравляющий разум; если бы Тигнари был другим человеком, он, наверное, злился бы, но вместо этого он разворачивает свои чувства и видит одно сплошное противоречие. Никто из них не виноват, что всё сложилось именно так. Тигнари не страдает от того, что реальность именно такая, не переживает и не пытается что-то изменить, даже если порой ему хочется избавить Кавеха от страданий. Тигнари понятия не имеет, кто его родственная душа, где она и что с ней, и ему это даже неинтересно. Он не из тех, кто отрицает судьбу, но мысли его никогда не задерживаются на том, что она ему предписала. Это абсолютное безразличие поначалу удивляло всех вокруг него, а затем просто стало ещё одной страницей в невидимой книге жизни, описывающей Тигнари. Ему нравится быть собой. Он бессчетное количество раз видел, как люди страдают от того, что, как им кажется, они не могут изменить, и каждый раз удивлялся. Жизнь у них только одна. Он не хочет тратить её на душевные драмы, на желания, которые никогда не будут осуществлены. Тигнари знает, что это просто особенность его характера, что ему повезло, и он не настолько эгоцентричен, чтобы верить, что его точка зрения самая правильная, но, как и все, с трудом встаёт на место, которое ему непонятно. Это, правда, нисколько не лишает его эмпатии. — Как ты оказался на дереве? — спокойно спрашивает Тигнари ещё раз, чуть иначе формулируя вопрос, и смотрит наверх. Взгляд скользит по веткам к открытому окну, чернеющему над ними зловещей тенью, и внезапно его осеняет. — Ты что, сбежал? А, прости, вышел подышать свежим воздухом, точно. — Так! — моментально щетинится тот, вскидывая руки в жесте капитуляции, и лицо его приобретает возмущённое выражение. — Вот только не надо этого твоего сарказма а-ля я-вижу-и-так-но-всё-равно-тебя-осуждаю, ладно? Я просто не мог там находиться: душно, простыни в горошек, обои голубые, и всё такое, — он невесомо отмахивается, отворачиваясь, и делает шаг в сторону. — А дерево стояло рядом с окном, ничего странного. Не то чтобы ему есть, куда ещё пойти посреди ночи, когда он практически без денег, а заказчика он даже в лицо до сих пор не видел, но стоять так просто под окном и вот так беспечно разговаривать, когда он буквально сбежал от Аль-Хайтама — так себе идея. И тянет начать жаловаться или хотя бы рассказать, что произошло, чтобы не дать этой пустоте внутри окончательно всё разъесть. Кавех не привык пользоваться чужой добротой и не любит, когда его жалеют, но Тигнари — всегда исключение. Это как вернуться в тёплый дом, лечь на колени кому-то надёжному и взрослому, кто лучше разбирается в жизни, чем он сам, и просто позволить себе быть слабым и услышанным. Тигнари именно такой. Он слушает, отвечает, никогда не осуждает, плетёт ему косы, отпаивает чаем и укладывает спать в гостиной, когда Кавех точно так же, как сегодня, не может находиться рядом с Аль-Хайтамом дольше пары часов. Даже одна мысль о нём вызывает стойкое привычное раздражение, и уже сам факт того, что думать о нём является привычкой, вызывает в Кавехе далеко не приятные чувства. Он не знает, что сказать, чтобы успокоить Тигнари, потому что не хочет врать, но и драматизировать он не хочет тоже — ему просто нужно поесть, или отоспаться, или прогуляться, или, может, провалиться под землю и чтобы о нём никто никогда не вспоминал. Кавех трёт метку на руке, хмурится, зная, что Тигнари идёт за ним, и останавливается посреди площади у фонтана, внезапно застопорившись. Куда дальше? Так далеко он не думал. — Мне опять негде ночевать, — делится он вдруг, придавая своему голосу весёлые нотки, и смотрит на Тигнари с улыбкой. Тот вскидывает брови. — Кажется, приверженец ночёвок под открытым небом как никогда кстати на меня наткнулся, что думаешь? Мехрак сбоку лезет ему под руку. Кавех не хочет навязываться, но знает, что Тигнари никогда так и не подумает. Это проще, чем с кем-то ещё; как быть уверенным, что тебя читают с каждого движения, и не бояться этого. Я просто не мог там находиться. Тигнари смотрит Кавеху в спину, но, на самом деле, вглубь себя. Он понятия не имеет, что это значит. Он понятия не имеет, почему Кавех всё ещё остаётся с тем, кто причиняет ему боль, находится, с кем ему невыносимо: эти чувства не имеют ничего общего с любовью, но, похоже, это было не так уж важно для него. Тигнари знает, что отпустить сложнее, чем царапать себя изнутри, потому что боль становится привычной; знает не потому что понимает, а потому что видит это долгие годы, не только у Кавеха, но и у других людей вокруг себя, и иногда чувствует себя деревом, которое тянет из почвы самое лучшее, пока вокруг всё увядает. Ему достаточно и того, что есть, даже если иногда всё внутри него замирает от тревоги, когда он смотрит Кавеху в лицо и видит, как глубоко внутри себя он находится. Он, может, и хочет большего, но не настолько, чтобы разрушить чувство, которое окатывает Кавеха, стоит только прозвучать имени Аль-Хайтама — он не понимает, как можно отобрать у того, кто тебе дорог, что-то важное, даже если кажется, что ты знаешь лучше него, что именно ему нужно. Поэтому лишь обнимает, гладит, слушает, смотрит в глаза, лечит, как может, душу, держит за руку — и иногда перед сном, заплетая ему косы, представляет, как забирает все его тревоги и выбрасывает прочь, разрушая то, что ему кажется скверной, проникшей в самые корни. Архонты свидетели, он не собирается разрушать себя ради Кавеха, но он — единственный, ради кого он готов был отложить в сторону своё спокойствие. Иногда это всё, что он может для него сделать. Тихий плеск воды в темноте и тишине приятно соединяется с едва слышным гулом каменных стен. Тигнари касается плеча Кавеха и ведёт ниже, до самого локтя, нежным движением. Его не обманывают ни весёлый тон, ни дерганные движения, которые, кажется, должны символизировать бодрость. Тигнари не понимает, зачем Кавеху вообще пытаться его обмануть. — Я и правда думал переночевать в роще неподалёку, — спокойно говорит Тигнари и улыбается кончиками губ, поймав взгляд Кавеха. — Но, полагаю, сначала стоит найти место, где мы могли бы перекусить. Я долго шёл, а ты, полагаю, и не подумал, что тебе нужна еда, так ведь? Так что давай где-нибудь сядем и подумаем, что делать дальше. А ты всё же расскажешь мне, что случилось. Кавех устало улыбается ему. Он находит это очаровательным — то, как Тигнари изо всех сил сначала сопротивляется, а потом сдаётся, говорит об их отношениях больше, чем любые другие слова. Так происходит почти всегда, и благодарность заполняет всё его тело нежным теплом; Кавех тихо смеётся и отмахивается. — Ты скажешь, что я опять сделал глупость. Как будто я и так не знаю, — отвечает он спокойно, замечая краем зрения начавшую закрываться лавку с едой, единственное, куда они ещё могли податься, и ускоряет шаг, идя в ту сторону. Может, им повезёт, и там осталась ещё пара рыбацких бутербродов или вроде того — Кавех действительно не ел и даже не думал об этом, пока Тигнари не напомнил. Ему уже даже не стыдно за эту безответственность относительно себя. — Напомнить не будет лишним, — фыркает Тигнари спокойно, останавливаясь рядом, и девушка за прилавком, уже взявшаяся за лампу, замирает и приветливо им улыбается. — Особенно, если это опять он. — Ага. Опять, — как ни в чём не бывало подтверждает Кавех, беззастенчиво рассматривая оставшиеся блюда. Только сейчас он начинает чувствовать голод, и это даже забавно. Как будто без помощи и указаний Тигнари он даже дышать разучится и забудет, для чего это вообще нужно. — Да неважно, Нари, просто жизнь у меня такая, я собираю все возможные неприятности и проглатываю их. Можно парочку? — он показывает на бутерброды и вынимает из кармана мешочек с морой, но Тигнари его опережает. Кавех не возражает. Они уже давно прошли период споров касательно денег. Иногда Тигнари действительно хочется запереть Кавеха в своей хижине и промыть ему мозги, чтобы он, наконец, признал, что не обязан соглашаться на что-то паршивое просто потому, что ему это предлагают. Кавех говорит, что это просто такая жизнь и что с этим нужно смириться, но Тигнари рядом с ним уже больше десятилетия, он знает каждой клеточкой своего тела, что это не тот случай, как и то, что Кавех не создан для смирения. Тигнари смотрит на него и думает: ты заслуживаешь больше, чем просто проглатывать то, что подкидывает тебе жизнь. Он отсчитывает мелочь, чтобы заплатить за еду, и думает: ты заслуживаешь больше, чем эти остывшие бутерброды и дешёвое пойло. Он идёт за ним следом и думает: ты заслуживаешь больше, чем безразличие Аль-Хайтама. Вслух он не говорит ничего. Знает, что это бесполезно. Тигнари отлично учится на своих ошибках, поэтому позволяет людям, даже тем, кто важен для него, совершать свои. Жизнь Кавеха принадлежит только ему, и Тигнари уважает его право делать выбор. — Просто дверь скрипела и я не нашёл ничего лучше, чем выйти через окно. Зато вышло достаточно романтично: я практически свалился на тебя с дерева, разве не интересный опыт? — осторожно смеётся Кавех, чувствуя внезапную неловкость за то, что оправдывается перед ним, и быстро меняет тему: — Я не помню, чтобы ты собирался выезжать из Сумеру в ближайшее время. — Было бы ещё романтичнее, если бы ты сломал себе шею, — говорит Тигнари, улыбаясь кончиками губ. Они неспешно идут по тёмной улице от одного тёплого круга света к другому, почти касаясь друг друга плечами. Никто из них не ведёт другого, но оба они идут, не сговариваясь, к воротам. Каменные стены давят на Тигнари всё сильнее. — Ох уж эти рыдания при свете луны, так романтично, — он несильно подталкивает Кавеха плечом и, мгновенно среагировав, удерживает за запястье, когда он незначительно отклоняется чуть дальше, чем нужно. Прикосновение приятно покалывает на кончиках пальцев, даже когда Тигнари выпускает его руку. Может, оно и к лучшему, что Кавех решает сменить тему, потому что Тигнари не очень хочется обсуждать свои чувства прямо сейчас, когда всё так запутано и нелепо. Вопрос жалит его. Он не уверен, что обижен, но что-то в груди бессмысленно переворачивается, когда он думает, насколько они иногда далеки, даже если, положа руку на сердце, ближе друг друга у них нет никого. — Удивительно, как быстро меняется мир вокруг, когда ты не обращаешь на него внимание, да? Меня пригласили закончить здесь исследование, — коротко говорит Тигнари, не позволяя быстрому, неправильному чувству распространиться по венам. — Коллега написала. Кавех неловко смеётся, смущённо отворачиваясь и касаясь пальцами шеи — он чувствует укол совести, потому что слышит в голосе Тигнари тот самый поучительный тон, которым обычно говорит — ты снова где-то ошибся. Кажется, он действительно слишком сильно сосредоточен на том, что происходит у него внутри, чтобы открыть глаза и посмотреть вокруг. А ведь мир не ждёт его, он торопится, бежит, стремительно и неотвратимо, и если прямо сейчас Кавех не решит исправить хоть что-то, он, вероятно, не сделает этого уже никогда — просто не соберётся с духом. Бесконечно жалеть себя и надеяться, что лучшее само придёт в его жизнь, оказывается, не слишком удачный вариант. Осознание того, насколько он на самом деле плохой друг, раз не интересовался делами Тигнари и не знал о его поездке, болезненно давит на виски. Кавех прикрывает глаза, когда они покидают город и выходят на мост, и трёт пальцами переносицу — он хочет снести все свои мысли подчистую и оставить там только те, которые имеют смысл и не приносят разочарования. Тигнари слишком понимающий, чтобы оставить его одного, а Кавех не настолько глуп, чтобы не понять, что тому это не даётся так уж просто — без последствий не обходится почти ничего. Ему стыдно, но этот стыд почти перманентный, фонический, как дыхание или ходьба. Кавех привык, но думает, что, пожалуй, это не должно быть привычкой. — Это замечательно, — наконец заставляет он себя произнести и улыбается через силу, потому что Тигнари заслуживает намного более лучшего, чем просто слова ради слов. — Забавно, как учёные Сумеру не могут вытянуть тебя из твоего дома, но, стоило только старой знакомой заикнуться про Мондштадт, и ты тут как тут. Он говорит какие-то глупости, чтобы заполнить тишину — и внутри и снаружи, — поэтому даже не даёт ответить, и продолжает: — А город пользуется популярностью, кстати, не находишь? Я ведь сюда тоже по работе приехал, — Кавех останавливается на середине моста и по наитию смотрит в воду. Ветер в Мондштадте действительно совсем другой, тёплый, мягкий, нежный, касается волос и гладит по-матерински кожу, как обнимает, и это ощущение защиты и принятия заставляет его немного расслабиться. Он вздыхает. Ему не нужно играть никакие роли, не нужно притворяться, но он так устал, что ему постоянно нужна чья-то помощь, чтобы оставаться на плаву, что это уже невыносимо. Кавех упирается локтями в каменную кладку, сжимая в пальцах бутерброд, и, не поворачиваясь, говорит: — Я рад, что ты приехал. Извини меня, если обидел, ты же знаешь, из меня не очень хороший друг. Зато из тебя самый лучший. Он чуть улыбается, когда Тигнари тоже смотрит в воду, но по лицу не может понять, о чём именно тот думает. Дело, конечно, не в приглашении, не в работе, не в научной деятельности — в глубине души Тигнари понимал, что именно здесь делал, потому что в миг, когда коснулся Кавеха, все в нём успокоилось и перестало куда-то безудержно тянуть, лишь бы успокоить зуд души. Тигнари тоже опирается на каменную кладку и смотрит вниз, на приятную гладь спокойного озера под ними. Даже эта непривычная, будто бы тоже очеловеченная, подстриженная природа всё же была приятнее, чем безжизненный камень. Тигнари уважал архитектуру и всегда восхищался тем, как Кавех искусно создавал что-то новое из ничего, но никогда на самом деле не понимал, зачем людям закрывать себя в коробках, когда перед ними был целый огромный мир, который можно было исследовать, использовать и преобразовывать. — Степень хороший-плохой исключительно субъективна, — говорит Тигнари и смотрит на Кавеха из-под ресниц. Он гладит его взглядом по лицу, по растрепанным волосам, и улыбается в ответ. Он может сколько угодно не понимать его мотивы и злиться, когда он не заботится о себе, но каждый раз, когда они оказываются рядом, Тигнари чувствует внутри себя ту же тишину, как когда занимается делом всей своей жизни. — Мне достаточно того, что ты мне даёшь, и я бы не хотел, чтобы на твоём месте был кто-то другой, Кавех. — Ты слишком… — он пытается найти слова, но их слишком много и одновременно недостаточно, чтобы описать его мысли и чувства, так что Кавех только смеётся и, поддавшись порыву, прижимается плечом к плечу Тигнари. — Ты слишком добрый! Но я тоже рад, что ты мой друг. Не думаю, что кто-то смог бы понять меня лучше, чем ты. Он говорит это искренне, потому что верит в это и знает, что связь родственных душ не всегда работает — и не всегда это работает хорошо. В их с Аль-Хайтамом случае это больше похоже на издевательство, чем на подарок судьбы, и Кавех видит в этом некоторую иронию. Если бы он мог выбирать себе соулмейта, выбрал бы кого-то вроде Тигнари — любить его кажется очень простым. Повезло тому, кто является его судьбой — Кавех не завидует и не претендует, но чувствует тоску, как будто уже завтра единственный, кому он может довериться, оставит его одного. — Нари-Нари, знаешь, я думаю, хороший человек хорош во всём. Это я к тому, что… — Кавех улыбается ему, — …твоя родственная душа ведь Сайно? Ты не говоришь, но мне кажется, что это он. В общем, вы же отлично смотритесь, и я уверен, что тебе стоило остаться с ним или хотя бы позвать его с собой, а не утешать меня здесь посреди ночи на мосту с холодными бутербродами, даже если ты не хочешь, чтобы вместо меня был кто-то ещё. Он со смешком взмахивает своим бутербродом и наконец откусывает его с краю. Томатная паста и рыба — для него не лучшее сочетание, но для организма, впервые за сутки принявшего еду, это явно божественное снисхождение, так что он молча ест. Тигнари долго смотрит сначала на Кавеха, а затем на воду, на которой дрожит лунный свет, такой непривычно яркий, что он, со своим зрением, видит каждую песчинку на противоположном береге. В Сумеру свет по ночам тусклый, глубокий, тени вязкие, звуки громкие — ночью лес живет, переливается и меняется; здесь мир к ночи застывает, окрашенный голубыми лучами, и светится волшебным спокойствием. Он чувствует, как гулко бьётся в груди сердце, ударяясь о рёбра, как пульсирует, проталкивая странные, горькие мысли, которым Тигнари обычно не позволяет иметь над собой власть. Он долго молчит, прислушиваясь к звукам вокруг него, пока они не сжимаются в своеобразный кокон, который защищает его от чувств, к которым он, как ему казалось, давно привык. — Я не знаю, — наконец говорит Тигнари и усмехается, снова посмотрев на Кавеха. Он по инерции протягивает руку и стирает большим пальцем с его подбородка томатную пасту. Должно быть, это странно. Тигнари, в общем-то, всё равно. — Не знаю, кто моя родственная душа, Кавех, мне всегда было безразлично. Даже если это Сайно, что это изменит? Мне хорошо с ним, но мне хорошо и с тобой, так что в этом нет никакого смысла. Тигнари никогда не приходило в голову спрашивать у Сайно, как выглядит его метка, да и в целом он действительно не обращает на это никакого внимания, а не притворяется, потому что не хочет потворствовать судьбе. Он знает, что для многих людей это важно — Коллеи однажды пыталась объяснить ему, в чём на самом деле смысл, но он принял это лишь как академическую информацию, которая была любопытна, но не имела значения в реальной жизни. — Я убеждён, что судьба — это не только метки, — Тигнари едва заметно ударяет двумя пальцами по бедру с правой стороны, как раз там, где скрыта от посторонних глаз его метка. — То, что мы стоим здесь с тобой, тоже судьба. То, что мы однажды встретились, что нашли общий язык, общие темы, поняли, приняли особенности друг друга и остались рядом — больше, чем просто рисунок, и не всегда лишь наш выбор. Выбрал бы Тигнари Кавеха, если бы мог редактировать историю их отношений и влиять на собственные чувства? Он понятия не имеет, и не хочет об этом думать. Ему нравится всё таким, какое оно есть: даже если порой в одиночестве, думая о вечности, позволяет тоске отравить свою душу; даже если порой слушать о чужой боли сложнее, чем переживать свою; даже если порой рассказы Кавеха оставляют ожоги там, где обычно спокойно пылает что-то живое и искреннее всякий раз, когда он смотрит ему в глаза. Кавех молчит ещё несколько мгновений, чувствуя тупую горечь в лёгких от того, как неправильно и странно звучат эти слова — им хочется сопротивляться и не хочется их слушать, но он знает, что Тигнари всегда такой, что для него нет рамок, границ, условностей, что он делает то, что считает нужным, и что ему в целом безразлично на то, какие там у судьбы на него планы. Но Кавех не такой. Он так не может и не умеет, хоть и очень старается игнорировать, но всё равно каждый раз поддаётся попыткам что-то наладить с человеком, у которого на руке такой же рисунок, как у него. Может быть, он просто мазохист. В это поверить даже легче, чем в родственные души. — Было бы славно, будь это так, — наконец отвечает он, вяло отщипнув от остатков хлеба несколько крошек и бросив их в воду. Рыбы там, почувствовав рябь поверхности, тут же бросаются к ней. Он, может, точно такой же — видит возможность попробовать и пытается, даже если знает, что ничего не получится, всё равно ждёт вместо упавших листьев кусочек хлеба. — Хорошо, наверное, когда соулмейт тебя не беспокоит. Просто… Кавех еле слышно шипит, раздраженный тем, что не может собраться с мыслями. — Просто мне кажется, если я сделаю это, может, я буду счастлив? Ну, ты понимаешь, — он тихо фыркает и выпрямляется. Бутерброд заканчивается слишком быстро. — Я так долго избегаю Аль-Хайтама, что порой думаю, может, в этом всё и дело? В сопротивлении. Может, мне просто надо к нему привыкнуть и позволить судьбе решать самой. Не просто же так существуют родственные души, не может быть ошибки в том, что мы с ним чужие… Он судорожно вздыхает, отталкивается от края моста и, не оборачиваясь, идёт дальше. — Впрочем, неважно. Сегодня я и так думаю об этом слишком много. Идём куда-нибудь подальше от города. Тигнари кивает. Что ещё он может сделать? Что-то тяжёлое и терпкое разливается в груди, опускается в желудок — он всегда знал, что рядом с ним Кавех не рассматривает счастье, но это всё равно уязвляет его куда больше, чем он хочет. Тигнари сам никогда не гнался за этим чувством; чаще он чувствует спокойствие, чем что-то сильнее, ярче, глубже — даже рядом с немногими, кто ему дорог. Может, он и ощущал что-то подобное когда-то давно, но уже не помнил: воспоминания легко стирались из его памяти, оставаясь лишь набором историй, в которых уже не было души. Ещё в юности, слишком чувствительный и улавливающий каждый звук и движение, Тигнари решил, что проще будет спрятаться от всего мира, чем привыкать к его раздражающей повсеместности. Не умеющий наладить общий язык с людьми, он предпочёл никому не доверять, ни с кем не контактировать и никому не открываться. Это был путь, который Тигнари выбрал и по которому следует до сих пор, пусть и с небольшими уступками. Он чётко знает, что и сейчас не позволит Кавеху увидеть, что именно значат для него эти слова. Тигнари и сам не собирается останавливаться на этих чувствах, не собирается зацикливаться, думать о чём-то, что он никогда не получит, чему он даже не знает определения, потому что никогда не касался своей душой — Тигнари давно научился запирать свои эмоции так глубоко, что порой забывал об их существовании. Он потратил так много времени, пытаясь защитить себя, пытаясь не хотеть и не чувствовать, что у него никогда не было времени на что-то столь легкомысленное, как счастье. Может, Кавех и прав. Просто Тигнари этого не понимает. Тигнари идёт следом за ним, привычно не вымолвив ни слова в ответ на его длинную речь, и думает, что это довольно простая схема, описывающая всю их совместную историю: Тигнари стоит на месте — духовно, творчески, эмоционально, — пока Кавех куда-то тянет его за собой, пока, в конце концов, не растворяется где-то далеко впереди. — Моя мама покинула племя, когда мне было десять, — внезапно говорит Тигнари, когда они спускаются с моста и шаги их становятся мягче и тише на мягкой от ночной влаги земле. Он никогда не рассказывал Кавеху ничего подобного, и удивляется, понимая это только тогда, когда начинает говорить. Может, он не такой уж хороший друг, каким Кавех его видит. — Ты знаешь, что представители моего народа одиночки, но если мы образуем пару, то чаще всего навсегда. Это был позор. Нам с отцом пришлось покинуть племя и долгое время мы жили вдали от цивилизации. Я не хотел даже думать о маме, пока сам не стал взрослым и не начал понимать, что она поступила правильно. Они с отцом были так несчастны друг с другом, они просто не могли перестать причинять друг другу боль, хотя они очень старались, — Тигнари едва заметно усмехается. — У них на двоих была одна метка, и мама говорила, что это самая безумная шутка судьбы. Не знаю, было ли это ошибкой, но, думаю, для них было бы лучше, если бы они никогда не встретили друг друга. Это, на самом деле, похоже на шутку. В голове Кавеха не укладывается, что кто-то, помимо его родителей, может так сильно противоречить естественному укладу мира. Он всегда рассчитывал, что это исключение, что такое бывает очень редко, но вот, оказывается, родители Тигнари тоже не были счастливы, а это значит, что и Кавех, возможно, никогда не сможет? Мысль эта оседает в горле противным липким комом, который Кавех не может проглотить. Такой жизни он себе не желает. Он не желал бы такой жизни никому. Он знает, что Тигнари не принимает слов утешения, поэтому просто отвечает тихое: — Мои родители были родственными душами. Они познакомились ещё в университете, нашли там друг друга и всегда очень сильно любили, — Кавех коротко откашливается, но почти сразу продолжает, потому что не хочет, чтобы эта история осталась незаконченной так же, как в жизни. — Я думал, так и должно быть, если честно. Они были счастливые, понимали друг друга с полумысли, но, когда папа умер, мама почти сошла с ума от горя… Ты знаешь, не смогла больше жить в Сумеру, и меня видеть тоже, я… Я думал, это естественно — когда теряешь родственную душу, чувствовать себя так. Но это не значит, что он хотел быть брошенным. Это не значит, что хотел расти один, без родителей, что никто не подумал о нем, что все жалели его мать, которая потеряла мужа, но никто не думал о нём, который потерял отца. — Ты не виноват в том, что твоя мама потеряла свою родственную душу, как я не виноват в том, что моя мама ушла, — говорит Тигнари, позволив на мгновение молчанию разлиться между ними приятной тишиной. Он знает, как история, произошедшая много лет назад, может причинять боль. Он знает, что Кавех цепляется за это, и, может, оттого не хочет отпустить ситуацию с Аль-Хайтамом. Он понятия не имеет, как ему помочь. — Она должна была думать о тебе. Есть вещи важнее этих меток, важнее собственных чувств. Долг. Дружба, может быть. Ответственность, которую мы на себя берём. Тигнари понятия не имеет, зачем это говорит, но слова сами срываются с его губ. Когда отец покинул этот мир, он долго не мог понять, как снова разглядеть в нем краски. У него никого не было. Пустота. Тёмное пятно там, где раньше была жизнь. Тогда ему казалось, что любовь не могла быть сильнее этой боли, но она была: он понял это значительно позже, и теперь не мог до конца принять, что женщина, которая родила и вырастила Кавеха, позволила этой боли отнять у неё то, что было важнее всего. Кавех потерял самого близкого человека, но многие в бытность их учёбы в Академии ужасались лишь истории о трагичной любви. Тигнари от этого тошнило, и даже сейчас, спустя время, он чувствует слабые отголоски гнева. Любовь. Родственные души. Если бы люди перестали носиться с этими понятиями, как с писаной торбой, все было бы проще. — Думаешь, можно выбирать самому? — спрашивает вдруг Кавех. — Судьба — не свод правил, которым нужно безоговорочно следовать, — тихо говорит Тигнари. — Это смешно. У нас есть выбор: ты и я, я и Сайно, ты и Аль-Хайтам… Бесконечное множество вариаций, если так продолжать, потому что весь этот город, — Тигнари машет рукой за свою спину, — полон сотен людей, приехавших сюда со всего Тейвата. Ты правда думаешь, что должен быть только один выбор? — А если ошибусь, то будет понятно, почему, — тихо фыркает Кавех, не смотря в его сторону, и устало опускается на поваленное дерево, которое оказывается очень кстати рядом. Он уже почти не чувствует влияние алкоголя, только вселенскую усталость и расслабленность. — Не знаю, Нари. А ты бы выбрал кого-то ещё? Вопрос слетает с губ против воли, он и не успевает толком подумать о том, как это звучит и что вообще он пытается выяснить — просто кажется естественным спросить об этом, когда Тигнари так упорно пытается дать ему понять, что они могут выбирать самостоятельно. В этом всё и дело? В том, что он уже выбрал для себя кого-то другого, поэтому не даёт шанса Сайно? Разве может подходить кто-то больше, чем родственная душа? В голове Кавеха это не укладывается. — Я не уверен, что у меня был выбор, — говорит Тигнари, улыбаясь кончиками губ. Он смотрит на Кавеха, нежно касается взглядом его лица, трогательно-острого в лунном свете, обрисовывает его черты прежде, чем снова посмотреть ему в глаза. Для него это всё так просто. Бездна, из которой он не собирается выбираться; не хочет ничего менять, делать шаг, ломать то, что есть, потому что никогда не думал ничего получить. Зачем весь этот разговор? Тигнари садится с ним рядом и опускает ладонь на бедро Кавеха, опираясь о него, чтобы удержать баланс. Ему это не нужно, но он всё равно хочет этого: прикоснуться, быть ближе, взять больше, чем отвёл для самого себя меру. Кавех смотрит на него из-под ресниц, такой невыносимо близкий, что Тигнари не может избавиться от мысли, что пошёл бы на поводу у судьбы, если бы так вышло, что у них была бы одна метка. Ради него, наверное, оно того стоит. — Но я бы ни на что это не променял, — ещё тише добавляет Тигнари и, осторожно взяв Кавеха за руку, прикасается губами к костяшкам его пальцев, нежно-нежно, как будто он был хрупким листом экзотического цветка. Кавех замирает и, кажется, не дышит, потому что боится упустить что-то хрупко повисшее между ними в пространстве воздуха — мягкое и нежное, что может разрушиться от одного неосторожного движения или даже взгляда. Он смотрит, не моргая, потому что это больше, чем просто обещание быть рядом — почти как осознание собственной важности хоть для кого-то в огромном, холодном мире, который кажется чужим. Кавех думает, что, вероятно, Тигнари прав. Они действительно связаны, просто иначе, по-своему, вряд ли для друзей вроде них действительно нужны какие-то знаки судьбы или метки, чтобы это понять. Так даже проще, здесь не нужно быть уверенным, он и так не сомневается, что его не оставят. Кавех слабо улыбается ему, когда он отпускает его руку и выпрямляется. Он не понимает, о чём тот думает, но глаза у него так блестят, словно они только что поделили на двоих один очень большой секрет, который больше никому не дано знать. Это не опасно — дружба с небольшой привилегией в чувствах и прикосновениях; Кавех не чувствует отторжения или странности в том, что происходит между ними, хоть ему и кажется, что он меняет в себе что-то неуловимое, но очень важное. — Я тоже. Спасибо, — отвечает он и опускает ладонь на макушку Тигнари, несильно взъерошивая его волосы. Кавех знает, что он не особо любит, когда так делают, потому что это практически жест слабости, но ему позволено, так что он решает воспользоваться этой небольшой возможностью. Уши Тигнари прижимаются к голове, когда Кавех убирает руку, и он тихо смеётся. Внутри у него становится очень тепло. — Хорошо, что ты приехал. Теперь мы можем вместе провести чуть больше времени, а то я стал редко к тебе заходить. Тигнари запихивает глубоко внутрь себя чувство, о котором давным-давно позабыл. Желание попросить о большем, желание разделить большее, то, что он никогда не получит, то, что у него не будет, о чем он не может просить, потому что знает, сколько бы разговоров между ними ни было, сколько бы радости они ни разделили вместе, между ними останется ниточка, связывающая Кавеха и Аль-Хайтама. Тигнари привык к этому чувству и научился не обращать на него внимание; выбросил его, как и все, что не приносит удовлетворения. Он улыбается Кавеху в ответ. Кавех искренен. Он знает, чувствует. Он говорит то, о чем думает, то, в чем уверен, и тепло в его золотых глазах касается кожи Тигнари, будто прикосновениями. Он надеется, что Кавех чувствует то же самое, что ему в самом деле хочется быть с ним здесь сейчас, что он не хочет сбежать так же, как из той комнаты в гостинице. Душно, простыни в горошек, обои голубые… Ничего странного. Быть человеком, который вызывает такие ощущения, последнее, чего Тигнари хочет в этой жизни. — И я постоянно пропадаю на рейдах, — с прежней мягкостью говорит Тигнари, не винясь, а просто не позволяя Кавеху взять всю ответственность на себя. — В последнее время в лесу очень неспокойно. По правде, где-то в середине пути я начал жалеть, что покинул его и оставил Коллеи одну. Она способная девочка, но мне всё же… А, впрочем, не суть. Надо когда-то учиться делигировать, — он помолчал пару мгновений, отвернувшись, и улыбнулся кончиками губ. — Я тоже рад, что приехал. — Мне кажется, нам стоит как-нибудь сходить вместе по делам, — Кавех не сдерживает облегчённой улыбки, касается пальцами чужого плеча, тихо смеётся и тут же отстраняется, устремляясь дальше по мосту. — Кажется, ты говорил, что хочешь наведаться в пустыню, изучить растения. Если я буду рядом, смогу подстраховать. Что думаешь? — Это было бы отлично, — говорит Тигнари и улыбается кончиками губ. Хотя слова звучат формально, он действительно находит это восхитительным, только не знает как ещё выразить. Он хочет, чтобы Кавех пошёл с ним. Он хочет его для себя, хочет, чтобы рядом никого больше не было — эгоистично и нелепо, но он не может избавиться от ощущения, что даже в этот миг они не вдвоём. Он думает о пустыне, о её приятном зное, и по коже его прокатывается тёплая волна, оставляя мурашки. Если Кавех будет с ним, он определённо найдёт каждую минуту прекрасной. Тигнари не поэт, и не умеет выражаться аллегориями, но он точно знает, что чувствует. Всегда. — По правде, ты первый, кто вообще согласен на подобное. Коллеи избегает пустыню, а Сайно задыхается от разговоров уже через полчаса после того, как мы покидаем город. Так что… Спасибо. Тигнари бросает на Кавеха взгляд из-под ресниц. Они идут по тропинке бок о бок, и Тигнари думает о том, почему вообще начал говорить это, и о том, что Кавех вполне может отказаться, если подумает, что для него это не самая хорошая мысль, и что ему не стоит давить на него так поспешно, потому что он не может остановить поток своих желаний. Он ведь знает Кавеха. — Даже если мы так и не соберёмся, то всё равно спасибо. Намерение — вот, что важно.

***