бар

Ты была очень хорошей матерью. Ты сделала то, за что я всегда буду тебе благодарен: ты оставила меня в покое.

Уильям Сомерсет Моэм. Театр

            Почти все, кто его знает, ошибочно полагают, что ему нравится ночное время: бесконечные вечеринки, алкоголь и сигареты, непонятные компании и громкая музыка. Возможно, это и есть правда, но только насчёт последнего, потому что музыка — это действительно его все. Другое его попросту не привлекает, даже больше — откровенно пугает и отталкивает. Наверное, единственный и самый главный минус работы в баре, не считая его владельца, это позднее возвращение домой. Или, скорее, слишком раннее — то время, которое нельзя назвать ни утром, ни ночью. Как же Чонгук его ненавидит. До открытия метро еще несколько часов, на собственную машину он не заработал, а те деньги, которые услужливо ему выделяет Ким Тэхён, передавая через посредника в лице своего бармена, Чонгук не намерен тратить на такси, потому что это выйдет слишком дорого. Не то чтобы бар находится далеко от его дома, в котором он и без того не появлялся уже несколько дней, но идти пешком, волоча за собой футляр с гитарой, все равно не хочется. А иного выбора нет. Чонгук бы мог остаться в баре, однако он все же выбирает появиться на пороге небольшого двухэтажного домика, где в ожидании изводится его мать. Чонгук глубоко и шумно вздыхает, вываливаясь из прокуренного зала бара, перед этим попрощавшись с Рин и Хосоком, которых клятвенно уверил в том, что вызовет себе такси. Вряд ли они действительно купились на его откровенную ложь, но не стали интересоваться и копать глубже — это не их проблемы и, тем более, не их дело. Чувствуя фантомное касание перьев ловца снов, который специально задел перед своим уходом, Чонгук сжимает нервно зудящую руку в кулак и, оглянувшись по сторонам, срывается с места, почти бегом пересекая полупустынные улицы. Он старается смотреть только вперед, боясь наткнуться на чей-нибудь взгляд, из-за которого вмиг становится мерзко. Почему-то люди в такое время смотрят только так — будто собираются совершить самое гнусное преступление. Чонгуку почти постоянно мерещатся шаги за собой, однако, чуть притормозив и обернувшись, он никого не видит. Это может быть его фантазия, а, может, какой-то случайный прохожий действительно шел вслед за ним, прежде чем свернуть на свою улицу — парень уже ни в чем не уверен. Он только крепче сжимает лямку от футляра на плече и ускоряется, внутренне радуясь, что сегодня по привычке надел свои красные разношенные конверсы, которые были с ним еще со старшей школы. Чонгуку иногда кажется, что они неубиваемые, хотя время их, конечно, беспощадно потрепало, как и сам хозяин, который носит их и в дождь, и в слякоть, и даже в морозы. Они пережили вместе с ним самые значимые моменты жизни и проживут еще столько же… значимых. Неподалеку показывается облупленная крыша дома. Парень чуть сбавляет шаг, выравнивая дыхание, и всматривается в окна, пытаясь понять, спит ли его мать или нет. Она может и всю ночь провести без света в ожидании своего непутевого сына, которому уже давно наплевать на ее переживания и заботу. Чонгук аккуратно открывает заржавевшую калитку, которая издает громкий неприятный скрип, слышный почти на всю неприметную улицу. Он отстраненно смотрит на стоящие сбоку мусорные баки, из которых доносится отвратительная вонь, и запоздало понимает, что мать опять забыла заплатить за своевременный вывоз мусора, хотя он сам точно помнит, что оставлял ей на это деньги. Как же его это достало. Чонгук морщится, ступая по протоптанной к дому тропинке, по бокам от которой лежит разросшийся неухоженный газон. Парню совсем некогда заниматься еще и им, хотя ему, помешанному на чистоте, откровенно неприятно смотреть на свое же запущенное жилище. Дома его встречает огроменный слой пыли, который он может различить даже в полумраке занавешенных окон. Он раздраженно кидает свои ключи на полку, не беспокоясь о возможном шуме, и только собирается подняться по лестнице в свою комнату, как на пороге словно из ниоткуда появляется его мать. Чонгук брезгливо осматривает ее — несчастную худую женщину за сорок, не принимавшую душ, по его меркам, около недели, если не больше, и без приветствия обходит стороной, чтобы, наконец, закрыться в спальне и попробовать подремать оставшиеся пару часов до того, как сработает будильник. Однако мать ловко хватает его за запястье, останавливая, и пронзает таким взглядом, будто он действительно в чем-то перед ней виноват. — Где ты был? — это первое, что она произносит спустя месяц молчания, которым пыталась наказать Чонгука. И если раньше — когда он был несмышленным подростком, зависящим от материнского внимания — это срабатывало, то теперь нет. Чонгук жестоко усмехается, с силой вырывая свою руку, из-за чего слегка отшатывается, ударяясь спиной о деревянные перила лестницы. — Если ты забыла, то это не ты со мной не разговариваешь. Это я с тобой не разговариваю. Туда-сюда на качелях. Чонгуку стыдно за самого себя: потому что долгие годы позволял этой женщине упиваться собственной значимостью. Ведь это так легко — привить своему же ребенку чувство вины по поводу и без, а после, подкрепив то молчанием и игнорированием, заставлять его из раза в раз извиняться. Только чтобы еще ощутить себя жертвой. Для его матери эта роль настолько привычна, что он даже не удивляется тому, когда в очередной раз слышит: — Какой же ты неблагодарный! Я растила тебя… все для тебя делала. Ничего не жалела. А в ответ получаю это, Чонгук. Он на секунду прикрывает глаза, изо всех сил закусывая нижнюю губу. Все равно старается сдержаться, чтобы не сказать еще больше обидных слов, ведь, как бы ни сильна была его злость на эту женщину, это же его мама. Из-за которой ему пришлось слишком рано повзрослеть. Чонгук вытаскивает из кармана джинсов смятые купюры и, не дав опомниться, вкладывает ей в ладонь, сжимая ее пальцы, после чего мгновенно отстраняется. «—А ты меня любишь? — Люблю. — Сильно-сильно? — Сильно-сильно. — Точно любишь? Скажи еще» На глаза наворачиваются непрошеные слезы. — Лучше заплати за дом, мам. Ты совсем его запустила, — неозвученным остается «как и саму себя». Женщина ошарашенно смотрит на него в ответ, но от денег не отказывается, что вызывает улыбку на чужом уставшем лице. Чонгук очень устал — ему бы прилечь и чтобы никто не трогал, усугубляя состояние. Но мать этого не понимает. Не думает о том, что своими вечными упреками делает хуже не только их отношения, но и моральное состояние своего сына. Чонгуку хочется обычной тишины и чуточку сна, но вместо этого он получает: — Опять зарабатывал деньги, продавая себя? Сколько можно?! Я запрещаю тебе появляться в том чертовом месте!.. — Запрещай дальше. Парень тут же прижимает руку к мгновенно покрасневшей щеке. — Позорище. Я пытаюсь сделать из тебя человека, но ты плевать хотел на все и всех. Только и знаешь, как крутиться в своем баре, хотя мог бы найти приличную работу. Ему уже давно не десять, чтобы использовать ремень. В ход идут только руки. — Все сказала? — и опять молчание в ответ. — Доброй ночи. Чонгук напоследок одаривает ее ненавидящим взглядом и бегом поднимается по лестнице, запоздало понимая, что перед этим опрометчиво бросил гитару в прихожей. Он уверен, мать не станет портить его вещи, но все же едкое предчувствие заставляет его вернуться и вновь пересечься с матерью, оставшейся в коридоре. На ее глазах снова слезы, которые раньше вызывали в Чонгуке неуместное чувство вины, зато сейчас — лишь желание поскорее от них отгородиться и сделать вид, что никогда их не видел. Мать молчала неделями, продолжила бы это делать и дальше, на радость им обоим. Парень аккуратно поднимает футляр, раскрывая его, чтобы вскользь проверить целостность гитары, с которой в последние дни обращался совсем небрежно из-за того, что у самого все мысли не на месте. Зачастую он расстроен и растерян, и это сказывается не только на нем самом и его внешнем виде, но и на его инструментах тоже. А он ведь совсем не хочет их ломать — денег на новые он пока что не соберёт, сколько бы Ким Тэхён не одаривал его своей милостью. Ким Тэхён… — …так и знай, что я натравлю на него все инстанции! Чонгук медленно оборачивается, поднимаясь с колен и забирая гитару. — Ладно, — нарочито спокойным тоном произносит он, пропустив все то, что было сказано до этой роковой фразы. — Только перед этим хорошенько подумай, на чьи деньги будешь жить дальше. На самом деле, эта угроза звучит не в первый и не в последний раз среди стен их захудалого дома. Чонгук обычно злился, что-то начинал рьяно доказывать, защищать бар и его владельца перед собственной матерью, прежде чем, в конце концов, понял, что это было абсолютно бессмысленно. Женщину невозможно ни в чем переубедить: голос ее болезни сильнее голоса разума. Чонгук зачастую забывает, что она просто больна. И порой думает, что лучше бы физически, а не душевно: он бы ухаживал за ней, кормил с ложечки, выносил из-под нее судно и, по крайней мере, считал бы себя лучшим сыном в мире, ведь не бросил ее одну. А после, когда эта секундная бредовая мысль исчезает, словно ее и не было, он приходит в себя с осознанием, насколько же он ужасен — желать своей матери именно такой судьбы, будто бы жизнь и без того не обошлась с ней плохо. И ведь с ним самим тоже — плохо. Он смотрит на свою маму с такой нескрываемой болью во взгляде, что в моменте ему начинает казаться, будто у него разрывается сердце, а в голове набатом звучит только одна фраза: «А ты меня любишь? Сильно-сильно?». А человек перед ним, вероятно, давно уже позабыл о том, что такое любовь. И так горько ему становится от этих мыслей, так нестерпимо грустно, что он даже не находится с тем, что бы сказать еще, да побольнее. Против этой женщины он не имеет никакого оружия, кроме собственных едких слов. Заслужила ли она их? — Выметайся из дома, Чонгук. И ночуй там, где ночевал все эти дни. — Серьезно? Ты меня выгоняешь? Ты? — Ты не оставляешь мне иного выбора. Как только одумаешься — милости прошу. Хотя, мне кажется, Ким долго тебя терпеть не станет. — Что-то он терпит меня вот уже несколько лет. Конечно, это гораздо меньше, чем терпишь ты. Чонгук знает, что это все — ненадолго. Мать спустя несколько дней начнет забрасывать его сообщениями в попытках удержать свой контроль, а после обратно включит свою излюбленную тактику молчания и игнорирования. Такое уже было, Чонгук все очень хорошо помнит. Он вернулся буквально на следующий день, подгоняемый чувством вины, и потом еще долго жалел о том, что поддался ему. Сейчас же такого в нем нет. Даже более — он с каким-то облегчением понимает, что больше не хочет сюда возвращаться. В это место, где ему постоянно гадко и неприятно. Где один только вид матери заставляет его думать о том, что он, вероятно, и правда ужасный сын, который несправедливо обращается с больной женщиной, требующей только чуткости и заботы. Он уходит в разрозненных чувствах, взяв с собой только несколько сменных вещей, тетрадь, барабанные палочки и гитару. Если что, попросит Джина, который явно импонирует его матери, забрать остальное. Тому не привыкать из раза в раз прикрывать задницу своего лучшего друга. Чонгук смотрит на время на телефоне, понимая, что ему осталось спать каких-то полтора часа до того, как зазвенит будильник, оповещающий о начале учебного дня, и мысленно всех проклинает. Он не может пропустить сегодняшние пары, потому что ему, как и остальной группе, предстоит писать семестровый рейтинг, к которому он абсолютно не готов, а после у него намечена встреча с Юнги. И, наверное, это единственное, что вызывает в нем отголоски радости, ведь, каким бы уставшим он ни был, новые знания в области музыки он готов поглощать без разбора. На глаза вместо многочисленных пьяниц попадаются только редкие прохожие, выгуливающие собак, и люди на остановке, ожидающие своих автобусов, чтобы поскорее добраться на работу. Улица, словно оборотень, меняет свою ипостась. Зато Чонгуку теперь спокойнее идти обратно к бару, который, он точно знает, уже закрыт, а ключей от главного зала у него нет — еще давно он потерял их по невнимательности, а просить сделать новые ему не позволила собственная гордость. Не хотелось иметь очередной повод для насмешки от директора. Парень заворачивает в проулок, натыкаясь взглядом на полную урну, специально установленную для курящих сотрудников, и проходит мимо нее и черного хода дальше. Он оборачивается по сторонам, словно какой-то вор, и чувствует себя крайне неуютно, когда останавливается возле двери, о существовании которой не знают даже Хосок или Рин, думая, что она ведет в подъезд совмещенного здания. Но это не так. Чонгук на секунду замирает, а после боязливо шкребет по металлической поверхности вместо того, чтобы постучать. Даже не надеется, что его услышат. Телефон потерял последние проценты еще по дороге сюда. Парню откровенно некуда податься, потому что Джин живет в общежитии, а с Юнги они не настолько близки, чтобы проситься к нему переночевать. Да и тем более, телефон все равно разряжен. Чонгук досадливо опускает уголки губ и жмурится. Он не вернется домой, даже если ему придется безуспешно простоять здесь до открытия бара или до начала пар. Он садится на холодную землю прямо возле урны, ставит сбоку гитару и нарочно несколько раз бьется головой о кирпичную стену, пытаясь согнать сон. Еще немного, и он действительно заночует на улице от безысходности, потому что очень сильно устал. Слишком длинный день, слишком тяжелая ночь. Ему бы свернуться где-нибудь клубком, но пока что получается только прижаться лбом к своим подрагивающим коленкам и в наваждении прикрыть глаза, утешая себя мыслью, что не заснет. В такой обстановке — около прокуренной урны и на заплеванном асфальте — у него точно не выйдет. — Иди сюда, — доносится откуда-то со стороны, прежде чем он непонимающе распахивает глаза, находя себя прямо на земле. По его ощущениям прошло не больше пяти минут, а потому он как-то глупо спрашивает: — Ты услышал?.. После чего запоздало осознает, что продрог буквально до костей, а на небе уже ярко светит солнце, которое почему-то ничуть не греет. Чужие руки поднимают его с асфальта и сами отряхивают, пока он усиленно трет глаза, пытаясь убрать с них болезненную припухлость. Бессонная ночь никогда не проходит бесследно. — Увидел на камерах, — терпеливо поясняет низкий голос. — Тебе очень повезло, что я не спал. Пойдем, Чонгук. Я накормлю тебя завтраком. И ни единого вопроса о том, почему тот находится здесь в такое время и в таком виде. Почему не позвонил и не предупредил о своем приходе. Почему банально не попробовал постучать в те двери, через которые его любезно сейчас проводят и которые, вообще-то, всегда для него открыты. Чонгук оказывается в темном узком коридорчике, одна дверь которого ведет внутрь чужой комнаты — кабинета директора, а вторая — куда-то наверх, на второй этаж, где парень никогда не был, потому что это что-то вроде чердака со всяким барахлом и сломанной мебелью, которая когда-то стояла в баре. По крайней мере, он так решил. Тэхён проводит его через первую, прикрывая ее и останавливаясь за его спиной. И кто знает, что почувствовал этот невозмутимый директор, когда увидел на камерах лежащее под урной тело… и до боли знакомый футляр. Чонгук оборачивается к мужчине, уязвленно замирая. А после, различив что-то в его взгляде, в несколько шагов подходит к нему и осторожно утыкается лбом в его спальную футболку, собравшуюся в мелкие складки. Директор кладет свою руку на его спутанные волосы и аккуратно начинает гладить, не решаясь обнять и хоть что-то произнести. Только чутко следит за тем, не говорит ли ничего сам Чонгук, но тот сохраняет молчание. Грудная клетка ходит ходуном. Тэхён вслушивается в чужое сбивчивое дыхание, ощущая его всем своим телом. Чонгук всегда был таким громким. — Мне больше некуда пойти, — наконец произносит он, но Ким не может различить его непонятные слова, приглушенные тканью футболки и смешанные с редкими всхлипами. Ему приходится буквально оторвать от себя парня, прежде чем попросить его повторить сказанное еще раз, но тот воспринимает это по-своему. Соленые губы на своих не оказываются чем-то новым. Помнится, Тэхён уже успел их попробовать, а теперь ему позволяют сделать это вновь… и он не пользуется моментом. — Оставайся здесь, — только и произносит, видя этот вопрос во взгляде Чонгука, который секунду назад пытался его поцеловать и был небрежно прерван. — Сколько хочешь. Я тебя не прогоню. Чонгук заторможенно кивает, неосознанно прикасаясь к своей нижней губе, а после проводит по ней языком, ощущая старый кислый привкус алкоголя. Он не пил в этот вечер, как и во все прошлые, а значит… «—А ты меня любишь? — Люблю. — Сильно-сильно? — Сильно-сильно. — Точно любишь? Скажи еще».