бар

Талант — это способность верить в успех.

Джон Леннон

            Ким Сокджин всегда отличался пунктуальностью — сколько себя помнит, он мог проводить десятки минут на улице, прежде чем в самую последнюю секунду появиться на пороге того места, где его ждали. Чуть позже он научился приходить минута в минуту — люди ценили это его качество чуть больше всего остального, не переставая восхищаться его умением подгадывать время. Однако сейчас он опаздывает. Мать Чонгука, которой он мысленно пожелал долгих лет жизни, выела ему все мозги, испортила безмятежное утро, а после, как ни в чем не бывало, усадила завтракать, посочувствовав тому, что ему пришлось ехать из одного края города в другой ради своего бестолкового друга — то есть, ее сына. Сокджин, промокнув губы салфеткой после необычайно жирной яичницы, не ответил ни на один из ее выпадов, не видя в этом никакого смысла. Чонгук поставил перед ним конкретную задачу — забрать из дома несколько важных вещей, а если получится, то все сразу, и привезти ему до начала учебы. Джин, честно говоря, не понял причину такой спешки, ведь сам Чон не появлялся на парах уже больше недели, откровенно прогуливая их в качестве протеста своей матери. Будь Ким более хорошим другом, он бы непременно попросил того не забивать на собственное будущее и не хватать лишних отработок и долгов, но ему это не нужно. Ни Джину, ни самому Чонгуку. Они оба, являясь студентами одного из лучших университетов, имели совершенно разные цели на эту жизнь, и то, что Чонгук продолжал сливать свою, его никак не касалось. Сокджин не был ни творческим, ни свободным душой человеком, а потому неземных желаний Чонгука не понимал, однако это не мешало им обоим вести свою ни к чему не обязывающую дружбу. Джин уже собрал все необходимые вещи: что-то из одежды, белья, обуви и старых конспектов, которые, на удивление, сохранились и понадобились Чону, чтобы нагнать все хвосты. Единственное, что действительно удивило, это просьба забрать висевший над входом ловец снов — Ким даже не знал, что у Чонгука, имеющего на них какой-то необъяснимый бзик, в комнате находился абсолютно идентичный тому, какой был и в баре, судя по словесному описанию. Сокджин подмечал многое, однако сохранял непоколебимое молчание. Перед своим прощанием с матерью Чонгука, принявшей его даже более чем благосклонно, он оставил ей копию той статьи, которая была написана про Ким Тэхёна. Сам Сокджин практически не участвовал в процессе ее создания, разве что отвечал за более сносное оформление, чем тот корявый шрифт, который выбрал Чонгук. Его мать даже не взглянула на написанное — ее больше привлек максимальный балл, выставленный рукой преподавателя в правом нижнем углу. Джин зло усмехнулся, напоследок посоветовав ей прочесть то, что вышло из-под руки ее сына, а после покинул этот душный ветхий дом, ощущая тяжесть даже не из-за съеденной этим утром жирной пищи, а из-за той атмосферы, в котором ему пришлось провести несколько часов. В таком состоянии он и показывается на пороге закрытого бара, о котором знал со слов Чонгука, однако сам ни разу не был, потому что не любитель подобных заведений. Над головой шумит ловец снов, привлекая внимание редкого персонала, которому откровенно все равно на то, что внутрь зашел кто-то посторонний: Джина никто не пытается остановить или хотя бы спросить, что он тут забыл. Его такое отношение забавляет. Он натыкается взглядом на стоящего за барной стойкой мужчину, который в ответ смотрит также внимательно и чуть настороженно, и, поняв, что это тот самый Хосок, идет прямиком к нему, чтобы спросить, как в этой вычурной обстановке разыскать Чонгука. Звонить тому нет смысла — его телефон с недавних пор постоянно на беззвучном, а то и вовсе отключен, чтобы не донимали всякие беспокойные мамы. Джин, заинтересованно оглядываясь по сторонам, медленно приближается к стойке, волоча за собой внушительную сумку, из которой выглядывает приметный ловец снов — совесть не позволила класть его на самый низ, ведь он бы непременно сломался. — Доброе утро. Где я могу найти Чонгука? — насколько это возможно, дружелюбно начинает Джин, хотя весь его вид выдает нескрываемое раздражение, оставшееся после посещения дома друга. Хосок смеряет его легким прищуром, облокачиваясь о край закрытого шкафчика, и складывает руки у груди, выражая своей позой не закрытость, а всего лишь легкое недоумение. — Чонгука? — Он здесь работает, — терпеливо поясняет Сокджин. — Я его друг, — указывает на себя. — А это его вещи, — кивает на лежащую на барном стуле сумку. — Так где он? — Чонгук здесь только играет по вечерам. Почему бы вам не созвониться с ним и не отвезти все это к нему домой? — звучит подозрительно в ответ, на что Сокджин приподнимает брови, а после сводит их к переносице, хмурясь и отчаянно пытаясь что-то понять. — То есть… — начинает Ким с заметной заминкой, — вы утверждаете, что Чонгука сейчас нет и он не появлялся? — Уже как неделю, — кивает Хосок, заметно задумавшись, а после комично переводит взгляд на кабинет владельца, сопоставляя собственные наблюдения со сказанным другом Чонгука. Джин прослеживает за тем, куда он смотрит, примечая закрытые двери, но не решается наглеть и без спроса лезть в помещения, в которые ход ему воспрещен. Однако вопросов в голове становится только больше, а времени до начала пар, на которых Чонгук обещал появиться, — все меньше. Сокджин изначально не планировал здесь задерживаться: хотел по-быстрому закинуть вещи и прихватить друга на занятия, но тот не перестает удивлять. Ким кидает взгляд на часы в форме совы, слегка спешащие по времени по сравнению с его телефоном, досадливо поджимает губы, после чего вновь обращается к Хосоку, немо наблюдающему за его метаниями: — Если он появится, отдадите ему эту сумку, хорошо? — просит он. — И скажите, что он безответственный мудак. — Такое я могу говорить только нашему начальству, — с важным видом отвечает Хосок, перегибаясь через стойку, чтобы забрать сумку с вещами и спрятать ее во внутренних шкафчиках. — И я оставлю вам это, — Джин протягивает оригинал статьи, написанной Чонгуком, и кладет его на блестящую поверхность. — Думаю, вам будет интересно почитать о вашем… владельце бара. Занимательный персонаж. Хосок скептично щурится, не совсем понимая контекст последних слов, и еле сдерживает себя от любопытства взглянуть на конечный результат работы Чонгука, на которую тот затратил много сил и энергии. Бармен сам тому свидетель: видел, как Чон несколько вечеров подряд сидел за стойкой, попивая сладкий сок, и что-то кропотливо писал в своем блокноте, изредка советуясь по поводу выбора того или иного слова, будто бы Хосок что-то в этом понимал. Он мог разве что подсказать подробности о личности «успешного» человека, который стал главным героем данной статьи, однако Чонгуку это было не нужно. Более того, он не позволял заранее заглянуть в свои наброски, боясь, что это станет достоянием всего бара. Конечно, здесь всем было интересно узнать, что такого может написать барабанщик про того, кто нашел его буквально на улице и дал не просто работу, а возможность дышать. И вот этот шанс предоставляется с легкой руки друга Чонгука, который оставляет эту статью в качестве маленькой гадкой мести за то, что Чон вновь решает пропустить пары и вместе с ними карточные бои во время лекций. На самом деле, Джин просто хочет, чтобы это увидел кто-то еще, помимо него самого и их преподавателя, потому что, как бы Чонгук этого ни отрицал, выходит у него… хорошо. Потому что творческая душа будет творить во всем. И даже если Чон не видит себя ни в качестве литератора, ни в качестве журналиста, это не отменяет того факта, что он действительно талантлив. Может быть, настолько, что работники этого бара так же, как и Джин, скажут ему об этом и тем самым заложат мысль о том, что совсем бросать учебу — в качестве протеста матери, которая изначально и заставила его отказаться от музыкального факультета, — это не правильное решение. Сокджин уверен в том, что музыка и даже этот бар вместе с его странным владельцем не «прокормят» Чонгука так, как сфера журналистики… но он, конечно же, Чонгуку об этом никогда не скажет. Это не его дело и не его жизнь, даже если он ненавязчиво пытается повлиять на судьбу небезразличного ему человека. Сокджин уходит, не прощаясь, лишь в последний раз взглянув на закрытую дверь, будто что-то осознает, и оставляет Хосока в томительной тишине и ожидании того, когда можно будет беспрепятственно посмотреть статью. Бармен пока что не собирается ни с кем ею делиться. Разве что с Рин, имеющей такой же любопытный носик, как и у него самого, и с виновником торжества, которому и посвящено написанное. Он хватает несколько красиво сшитых листов и, сказав проходящему мимо официанту, что отлучится на пару минут, скрывается в подсобном помещении, где расположены личные шкафчики сотрудников. Тусклый свет позволяет различить каждую строчку. Хосок ощущает себя каким-то преступником или вором, узнающим то, за что вышестоящие люди вполне могут его убить, и усмехается собственным мыслям. Во всех словах чувствуется тонкая душа Чонгука — такие формулировки может подбирать только он. Сразу начинает казаться, будто он просто льет воду, ведь ничего дельного про владельца бара им не написано, однако если читать между строк, если лично знать директора, если видеть его глазами молодого барабанщика… Хосоку действительно нравятся некоторые фразы. «Можно ли назвать Ким Тэхёна успешным человеком?» «Его успех исчисляется теми потерями, которые он несет, пытаясь остаться на плаву». «Он видит талант во всех своих сотрудниках, однако о себе отзывается простым: «Повезло». Так ли ему повезло, как он убеждает всех вокруг, или ему не хочется признавать тот факт, что приписываемый ему успех — это следствие его не всегда верных решений?». Хосок делает пару снимков, чтобы отослать их Рин, а после возвращается в главный зал, решительно подходя к кабинету директора, чтобы просунуть статью через узкую щель в дверях — он часто практикует такое, когда Тэхёна нет на месте, а ему срочно надо оставить документы. Впрочем, он мог бы отдать это и лично в руки, но вся прелесть в том, чтобы Ким прочитал это наедине с самим собой, даже если и хочется посмотреть на его реакцию. Статья на грани обвинения — так об успешных людях еще никто не писал. Так может только Чонгук. Чонгук, который, увидев, как знакомая рука двигает бумаги вперед по полу, аккуратно поднимается с места, пытаясь не издать лишнего шума, и дожидается, пока человек по ту сторону отойдет подальше. Он узнает собственную статью еще до того, как толком умудряется ее рассмотреть, однако прямо перед ним возникает бессовестный Ким Тэхён, который, приложив палец к своим губам, прося ничего не говорить, поднимает статью и, несколько раз встряхнув ее от несуществующих пылинок, прижимает к себе. Защищает. Чонгук чуть щурит глаза, но сдается, потому что сам днями ранее показал тому черновой вариант без оформления, ожидая, что Ким Тэхён скажет хоть что-то по поводу написанного. Владелец бара в тот вечер только усмехнулся, обозвав Чонгука жестоким, и после ни словом, ни действием не выразил ни единого чувства, будто вышедшее из-под руки барабанщика ни капли его не задело. Тэхён зачем-то прячет статью в свой ящик, прекрасно зная, что, каким бы наглым ни был Чонгук, тот никогда не полезет в чужие вещи, и усаживается на кресло, одним только взглядом давая понять, чтобы Чон вернулся к кровати, на которой ночевал последнюю неделю. На парне сейчас — объемная базовая футболка и такие же шорты, а на ногах красуются яркие носочки «с пальцами», которые директор, впервые увидев, обозвал извращением моды, соответственно, носящих их людей — извращенцами. Чонгук на такое только закатил глаза, а после, словно фокусник, вытащил еще одну пару, которую торжественно вручил Киму, ожидая, что рано или поздно тот прогнется и примерит на себя столь уютную вещь. Тэхён все еще их не распаковал, предпочитая ходить по собственному кабинету-спальне в домашних тапочках, хотя раньше не утруждал себя этим и не снимал уличную обувь. С вынужденным переселением Чонгука пришлось поступиться некоторыми привычками. — Джин был здесь, — задумчиво произносит барабанщик, присаживаясь на самый край разворошенной постели, на которой проснулся совсем недавно. — Черт.. — Он не знает, где ты живешь? — намеренно отстраненно спрашивает Тэхён, нагло закидывая ноги на свой стол и спиной ложась на мягкое кресло, чтобы иметь отличный обзор на замявшегося Чонгука. — Я сказал ему, что не ночую дома, и просил привезти свои вещи сюда. Думаю, он догадывается. — Ты куда-то переезжаешь? — звучит в ответ с легкой издевкой. — Очень смешно, директор, — вмиг огрызается Чонгук, переводя на него раздраженный взгляд, а после с каким-то смирением в голосе добавляет: — Я не вернусь домой. — Вернешься, — констатирует Ким, пронзительно заглядывая в чужие глаза, непонятно блестящие в полумраке кабинета. — Однако всегда можешь остаться здесь. Чонгук задумчиво закусывает нижнюю губу, зубами оттягивая нежную кожицу чуть ли не до крови, прежде чем зализать то место, где сам себе сделал больно. В голове — множество мыслей, которые он хочет собрать в несколько предложений, но у него не выходит. За последнюю неделю в его жизни произошло слишком много всего, чтобы он мог найти этому хоть какое-то объяснение. Скорее, во всем виноваты его импульсивность и безотказность директора, которые в совокупности дают что-то совершенно неожиданное. Настолько, что никто из работников бара — даже Рин и Хосок — не догадывается о том, что Чонгук здесь буквально поселился. Кабинет директора Кима всегда был местом закрытым, однако с приходом Чонгука его дверь совсем перестает открываться: парень умело создает вид, будто каждый вечер приходит в бар после учебы, чтобы отыграть свою смену, а после — возвращается домой, хотя на самом деле сворачивает за угол, чтобы с другого хода попасть внутрь помещения. Он и сам не знает, для чего скрывает ото всех факт собственного проживания рядом с Ким Тэхёном, которому откровенно плевать на нарушение личного пространства: кабинет изначально и был сделан для того, чтобы здесь было возможно переночевать. Однако он сам не остается — каждый вечер с тех пор, как Чонгук вынужденно занял его кровать, куда-то уходит, чтобы с утра помешать сну барабанщика своим присутствием. Чон не имеет представления, где живет директор и не трудно ли ему каждый раз ездить туда-сюда, но не решается об этом спросить, принимая за данность. Конечно же, Ким Тэхён никогда не останется рядом с ним. — Имеет ли ваш аттракцион щедрости хоть какие-то ограничения? — внезапно спрашивает Чонгук, разрушив повисшую тишину. Директор в ответ по-доброму усмехается, приняв эту «шпильку» в свою сторону. — Успешные люди всегда щедры. Разве не ты об этом писал? — Мне просто интересно, как скоро вы попытаетесь вышвырнуть меня отсюда, — парень обводит взглядом комнату, в которой уже успел наследить: его присутствие видно невооруженным глазом. Если сюда попадут Хосок или Рин, то непременно обо всем догадаются. — Потерплю тебя еще недельку, — с важным видом отвечает Ким Тэхён, толкнув язык в щеку. — А затем вышвырну, — он намеренно выдерживает паузу, наблюдая за реакцией Чонгука, который выглядит так, будто прямо сейчас начнет собирать свои немногочисленные вещи. Как же легко его оказывается обидеть. Тэхён очень часто об этом забывает. — На учебу. А ты о чем подумал? — Я отчисляюсь. — Через мой труп, — тут же раздается жестокое в ответ. — Я не твоя мать, но ты вынуждаешь меня поступать так, как она. Посмеешь написать заявление — и вылетишь из бара быстрее, чем из университета. Колючий разговор резко превращается в острый. Чонгук тут же вскакивает на ноги, ошарашенно уставившись на человека, от которого ожидал услышать все, что угодно, но только не это. Ким Тэхён — единственный из всех поверивший в его мечту стать музыкантом, просто не может такое произнести. И на секунду Чон убеждает себя в том, что ему это показалось, однако чужой настороженный взгляд мигом приводит его в чувства. Ощущается как предательство. Может, это оно и есть. — Не ставьте мне условия, которых не сможете выполнить, — находится парень с ответом, взяв себя в руки, хотя своей реакцией уже успел показать достаточно. — Думаешь, я не выгоню тебя? — правильно понимает сказанное Тэхён, наблюдая за тем, как Чонгук в несколько шагов оказывается рядом с ним. Прямо напротив уложенных на стол ног, которые директор и не думает убирать, вальяжно разлегшись на кресле. Всем своим видом выражает напускную безмятежность, будто бы не секунду назад бессовестно сыграл на чужом страхе. Что в барабанщика больше никто не верит. — Согласен, это было бы досадным упущением для нас обоих. Однако ты сам написал: «Его успех исчисляется теми потерями, которые он несет, пытаясь остаться на плаву», — с нескрываемым удовольствием в голосе цитирует Ким. — Если мне придется пожертвовать тобой ради твоего же успеха — я непременно это сделаю. Сколько всего таится за этими словами — намек даже не на будущее, а на общее прошлое, которое они оба стараются не вспоминать, и настоящее, которое усиленно игнорируют. — Как же сильно вас задела эта вшивая статья, — грубо отзывается Чонгук, прежде чем кладет ладонь на чужое выпрямленное колено, изо всех сил начиная его сжимать. Тэхён удивленно приподнимает бровь, чувствуя прикосновение через ткань широких брюк, но не пытается его сбросить, прекрасно понимая, что Чонгук забывается. И позволяет ему это делать. — Правда глаза режет? — Лучше сладкая ложь, слышал о таком? — звучит в ответ с двойным дном. — Тогда соврите, что никогда — никогда — не попытаетесь от меня отказаться. — Я попытаюсь. Чонгук прикрывает глаза, продолжая самовольно держать руку на остром колене, и впивается в него пальцами. Попытался. Уже. До этого момента врать у Ким Тэхёна получалось лучше всего.