Прикрытие

      Осеннее утро. Серый свет пробивался сквозь занавески, которые Кай никогда не открывал — они висели тяжёлыми складками, собирая пыль и тени по углам. В коридоре пахло старой древесиной и сыростью. Где-то за стеной тикали механические часы, оставшиеся ещё от родителей. Он не выкинул их. Не потому, что они были дороги. Просто привык к их мерному, навязчивому звуку.       Кай проснулся от птиц. За окном начинали щебетать какие-то птахи, и он с досадой поморщился в подушку. Обычно он вставал раньше — до того, как мир начинал шуметь. Но сегодня он дал себе слабину. Или просто не хотел вставать.       Он полежал ещё немного, разглядывая трещины на потолке. Обои в его комнате были старыми, в некоторых местах отходили от стен, обнажая тёмные пятна сырости. Кай смотрел на них почти с любопытством — как смотрят на что-то, что никогда не исправишь. Или просто не хочешь исправлять. Однако где-то в паутине различных мыслей закралась одна: когда он покончит со всеми своими делами, то обязательно возьмется за них.       Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, сбрасывая остатки сна. В доме было тихо. Холодно. Но он привык.       Кай встал, накинул старый халат — выцветший, старый, но удобный — и вышел в коридор. Спускаясь вниз, он заведомо знал, какая из лестничных половиц скрипнет под ногой.       В гостиной было темно, даже несмотря на утро, шторы здесь тоже не пропускали свет. Мебель стояла тяжёлая, с резными спинками, по углам — пыль. Когда-то в этой комнате было уютно. Кай помнил тот уют. Помнил запах маминых духов, отцовский смех, Уинтер, которая маленькой бегала между стульев.       Сейчас от всего остались только стулья. И часы. И тишина.       Он прошёл на кухню. Включил радио — негромко, чтобы заглушить пустоту. Голос диктора, утреннее шоу, кто-то обсуждал вчерашнее собрание. Кай прислушался.       «…Андерсон вновь призвал граждан к бдительности. Его предложение установить дополнительные камеры поддержали большинство присутствующих…»       Кай усмехнулся, наливая стакан воды из фильтра с разводами от капель.       Он стоял у окна, глядя на мокрые ветки, когда услышал шаги Уинтер. Сначала пятка, потом носок. Она всегда так ходила, когда ещё не проснулась окончательно. Или когда не решалась войти.       — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.       — Доброе, — ответила она. Голос севший, будто она долго молчала: день, два, три и заговорила только сейчас.       Кай повернулся, улыбнулся — той спокойной, открытой улыбкой, которая всегда действовала на людей. Но внутри он отметил, как она выглядит: бледная, под глазами тени, волосы спутаны. Она не спала. Или спала, но плохо.       — Ты плохо выглядишь.       Уинтер вздохнула, проходя к кофеварке.       — Не спалось.       — Отчего же?       Она не ответила. Налила себе кофе, обхватила чашку ладонями. Кай заметил, как дрожат ее пальцы. Чуть-чуть. Он замечал все изменения в ее поведении. Моментально ощущал, когда она хочет что-то спросить или выжидает момент, чтобы вывалить все, что надумала себе.       — Ты вернулся в третьем часу, — сказала Уинтер после небольшой паузы, и подошла к нему, все так же держа в руках чашку кофе и не поднимая уставших глаз на брата. Она смотрела туда же, куда и он пару секунд назад, как будто пыталась разглядеть во всем сером пейзаже за окном его философию.       — Было много дел.       — Каких?       Кай улыбнулся шире.       — Откуда такой резкий интерес к моей личной жизни?       Уинтер поднесла чашку к губам, но не отпила. Посмотрела на него поверх ободка.       — Я слышала про нападение на женщину в супермаркете. Клоуны.       Кай наклонил голову, изображая участие.       — Да, я видел новости. Брукфилд Хайтс становится опасным местом.       — Поэтому ты ночью не спишь? — спросила Уинтер. — Думаешь, как сделать его безопаснее?       — Я политик, Уинтер. Это моя работа.       — Раньше, — сказала она, и голос её стал чуть твёрже, — раньше ты не был политиком. И ты был другим. Живее, что ли.       Кай замер на секунду. Улыбка не сползла с его лица, но глаза потемнели.       — Живее?       — Ты смеялся по-настоящему. Ты мог просто сидеть и молчать. Со мной. Не просто присутствовать, а по настоящему быть рядом. А теперь… — она повела рукой, — теперь ты все время что-то планируешь, просчитываешь, где-то пропадаешь и я даже не знаю где.       — Это называется взросление, — сказал Кай спокойно.       — Нет. — Уинтер покачала головой. — Это началось не после взросления. Это началось после выборов.       Кай замер. Пальцы, державшие чашку, сжались чуть сильнее.       — После выборов, — повторил он. — Ты про какие выборы?       — Недавних, Кай. — в ее голосе тотчас послышалась нотка злости. И обиды на его попытку сойти за дурака. — Та ночь. Когда объявили, что выиграл Трамп. Ты… — она сглотнула, — ты был счастлив. Ты орал. Смеялся. Измазал лицо читосом и бегал по дому, кричал что-то про «новую эру величия». А я сидела в своей комнате и не могла поверить. Это были не просто выборы, Кай. Это было что-то другое. Словно мир сломался.       Она помолчала.       — А потом, — тихо продолжила Уинтер, — потом началось то, что происходит сейчас. Нападения. Разбои. Страх. Как будто та ночь что-то впустила. Или выпустила.       Кай смотрел на неё несколько секунд. Потом тихо рассмеялся — беззлобно, почти тепло.       — Ты думаешь, я из-за выборов стал другим? — спросил он.       — Я не знаю. Но когда я смотрю на тебя сейчас, Кай, то всегда вижу того парня, который бегал по дому с оранжевым от читоса лицом и кричал, что мир изменится навсегда. — Она покачала головой. — Только теперь ты не бегаешь и не кричишь. Ты действуешь.       Кай долго смотрел на неё. Потом взял её чашку, отпил глоток, поморщился.       — Слишком горячий.       Вернул чашку и снова кинул взгляд к окну. За стеклом моросил дождь — мелкий, нудный, который постепенно усиливался, как будто проецировал настроение сестры. Кай смотрел на мокрые ветки, на серое небо, на лужи, в которых отражались верхушки деревьев.       — Может ты и права, — сказал он тихо. — Та ночь что-то изменила. Не во мне. Вокруг нас. Люди вдруг перестали притворяться. Страх перестал быть чем-то постыдным. Он стал… топливом.       Он посмотрел на Уинтер.       — Я просто решил, что если мир рушится, я могу собрать его заново. По-своему. Чтобы никому не было страшно.       Уинтер молчала. Обхватив чашку ладонями, смотрела на него. Пальцы перестали дрожать.       — И ты веришь в это? — спросила она. — Что ты делаешь это для людей?       — А ты не веришь?       — Я не знаю, — ответила она. — Раньше я знала, во что ты веришь. Сейчас… сейчас я вижу только тень. И я не знаю, кто прячется за ней.       Кай повернулся к ней, оставляя дистанцию в шаг. Не взял за подбородок, не коснулся — просто стоял. Между ними было пустое пространство, но Уинтер чувствовала его так же отчётливо, как если бы он стоял вплотную.       — Ты думаешь, я тень?       — Я думаю, что человек, который был моим братом, сейчас смотрит на меня чужими глазами. И это пугает меня больше, чем все, что творится в этом городе.       Кай смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом его лицо смягчилось — почти незаметно. Он протянул руку и коснулся её плеча — легко, как делал, когда она была маленькой. Только сейчас в этом жесте не было тепла. Только привычка.       — Ты боишься меня, Уинтер? — спросил он.       Она не ответила. Смотрела в пол. И в тишине, повисшей между ними, память вынырнула сама собой — без спроса, без предупреждения.       Ей семь лет. Они с Каем сидят на заднем дворе, и он учит её ловить светлячков в стеклянную банку. Он смеётся — громко, искренне, запрокинув голову.       — «Смотри, Уинтер, они как маленькие звёзды. Только тёплые». А потом он отпускает их всех — открывает крышку и говорит:       — «Им лучше на свободе. Мы тоже должны быть свободными».       Уинтер закрыла глаза на секунду. Когда открыла, Кай всё ещё стоял перед ней, и в его взгляде не было ни капли той теплоты, которую она помнила.       — Ты был другим, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты заслонял меня от отца, когда он напивался. Ты садился рядом, когда я плакала из-за парней в школе. Ты молчал, когда мне нужно было просто, чтобы кто-то был рядом.       Она подняла глаза, которые остекленели.       — А теперь я смотрю на тебя и вижу чужого человека. И я боюсь тебя. Боюсь того, что ты можешь сделать. Боюсь того, что ты уже сделал.       Голос дрогнул, но она не отвела взгляд.       — Я хочу верить, что ты всё тот же. Что ты сможешь вернуться. Но каждый раз, когда ты улыбаешься, я вижу пустоту.       Кай смотрел на неё. Молчал. Несколько долгих секунд. Потом улыбнулся — мягко, почти снисходительно.       — Ты права, Уинтер, — сказал он тихо. — Я стал другим. Но не потому, что потерял себя. А потому что наконец понял, кем должен быть.       Он наклонил голову, разглядывая её лицо.       — Ты помнишь, как мы прятали тело матери? — спросил он буднично.       Уинтер замерла. Воздух ушёл из лёгких. Из-за нахлынувших триггерных воспоминаний сердце начало бешено колотится.       — Зачем ты…       — Затем, что мир не прощает слабость, Уинтер. Он пожирает её. Отец был слабым. Мать была слабой. И они умерли. А мы — выжили.       Он шагнул ближе, остановился на расстоянии одного вдоха.       — Ты думаешь, я изменился из-за выборов? — он усмехнулся. — Нет, Уинтер. Выборы просто показали мне, что я был прав. Мир ждёт того, кто возьмёт его в руки. И я взял.       Он улыбнулся, но улыбка была пустой — как стекло окна на их кухне, сквозь которое видно только серое небо и выцветшую траву.       — Я никогда не причиню вреда тебе. Но остальные, Уинтер… остальные сами выбрали свой путь.       Он убрал руку с ее плеча, отошел к кухонному столу, взяв из пачки чипсов их остатки, и лениво потянулся, снова обернувшись к ней:       — У меня сегодня встреча. Буду поздно.       Уинтер ничего не ответила. Осталась на месте с чашкой в руках и ощущением пустоты внутри.       Кай неспешно вышел из кухни и вяло поднялся обратно наверх. Свернул в ванную комнату. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       В ванной было прохладно. Свет сюда не проникал — небольшое окно сверху выходило во двор, и даже утром здесь царил серый, размытый полумрак. Кай не включал свет. Подошёл к зеркалу, всмотрелся в своё отражение. Чёрные глаза, бледное лицо, синие пряди, выбившиеся из пучка.       Горячая вода резко прыснула из лейки в душевой кабине. Первые секунды она как будто резала его холодное тело, а затем обдала приятной волной.       Закончив с водными процедурами, Кай ступил на коврик для ног, который мгновенно стал влажным от воды, стекавшей с его распаренного тела. Он обмотал свой торс полотенцем, убрал мокрые волосы со лба и открыл шкафчик над раковиной, который был за зеркалом. Там, среди кучи каких-то баночек Уинтер и дешёвых бритв, стоял маленький пузырёк с белыми таблетками. Аддерол. Кай взял его, высыпал одну таблетку на ладонь, сунул в рот. Проглотил сухим глотком. Не поморщился.       Он убрал пузырёк на место и снова посмотрел в зеркало, которое отражало его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с чёрными зрачками, в которых не было ничего. Ни мысли. Ни эмоции. Только пустота, которая улыбалась одними уголками губ.       Кай вернулся в свою комнату, где оделся, и сбежал по лестнице в гостиную, направляясь к выходу, но уже в дверях задержался, обернулся к кухне, где до сих пор была его сестра, севшая за стол с телефоном в руках:       — Уинтер, — сказал он.       Она подняла голову.       — Ты задаёшь мне вопросы, на которые сама знаешь ответы. — Он покачал головой. — Ты просто надеешься, что я скажу то, что ты хочешь услышать. Но я не скажу. Потому что это было бы ложью.

***

      Прошло полторы недели. Эрика сидела в своём кабинете-кладовке и смотрела на очередную стопку бумаг, которая выросла на столе за утро. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько бесполезной.       Полторы недели, — подумала она. — Я здесь уже полторы недели. И что я сделала? Поговорила с Элли Ричардс. Один раз пообщалась с Андерсоном — ключевой фигурой. И поняла, что у меня нет ни одной зацепки, кроме моей интуиции.       Она откинулась на спинку стула, сняла очки и потёрла переносицу. Глаза болели от мелкого шрифта, голова гудела от запаха дешёвого кофе и тонера. За окном снова моросил дождь — он шёл уже третью неделю, превращая Брукфилд Хайтс в серое, размытое пятно.       Эрика открыла ежедневник — маленький блокнот в чёрной обложке, который она носила с собой. Перелистнула страницы, остановилась на первой записи, сделанной ещё в день её приезда в Брукфилд Хайтс.       «Кай Андерсон — главная цель. Подозревается в создании культа клоунов. Смерти: Ченги, Уэллс. Косвенные улики: анонимное письмо, смерть Ченгов, свидетельство с заправки».       Она провела пальцем по строчкам, читая свои же записи.       «Элли Ричардс — нападение на стоянке — клоуны — угроза».       Ее палец остановился на строчке ниже: «Сэмюэлс? Выудить информацию по делу Ричардс»       Она смотрела на этот вопросительный знак, нарисованный собственной рукой, и чувствовала, как внутри шевелится что-то неуютное. Она не помнила, когда именно поставила его. Возможно, в тот день, когда он впервые заговорил с ней об Андерсоне. Или когда она увидела, как легко он закрывает дела.       В дверь постучали.       — Уайт, — раздался голос Миллера. — Зайди ко мне.       Эрика вздохнула, захлопнула ежедневник и встала. Она вышла в коридор, и через несколько шагов оказалась в кабинете комиссара. Воздух здесь был плотным, как в подвале — пахло старой бумагой, холодом и бесконечной усталостью.       Миллер сидел за столом, как всегда, с кружкой остывшего кофе. Перед ним лежала тонкая папка. Серый свет, пробивающийся сквозь жалюзи, ложился на его лицо тенями, делая его старше, жёстче. Он даже не поднял головы, когда она вошла.       — Садись, — сказал он, не глядя на неё. — По делу Ричардс.       Эрика села. Внутри всё напряглось.       — Я проверил, что смог, — сказал он, протягивая ей папку. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Джек Сэмюэлс закрыл дело за два дня. Без свидетелей, без записей камер — формально всё чисто.       — Но? — спросила Эрика, беря папку.       Она раскрыла её, пробежала глазами по сухим полицейским формулировкам:       «Нападение на стоянке супермаркета. Жертва — Ричардс Элли. Нападавших двое, в масках клоунов. Свидетелей нет. Улик нет. Дело приостановлено за отсутствием состава преступления».       Подпись внизу — Джек Сэмюэлс.       — Единственное, что связывает её с Андерсоном, — это её показания, — Миллер почесал усы. — Она рассказала, что у них в общем разные политические взгляды. И что пару раз пересекалась с ним в неприятной обстановке. — Он пожал плечами, но в движении чувствовалась усталость. — Но это не улика. Просто слова.       Эрика перевела дыхание.       — Я знаю, сэр, — сказала она. — Я разговаривала с ней. С Элли Ричардс. Лично. В её кофейне. Несколько дней назад.       Миллер замер. Лицо его осталось неподвижным, но Эрика заметила — уголок рта дёрнулся, словно он подавил резкое слово. Пальцы, лежащие на столе, чуть заметно сжались. Он молчал. Смотрел на неё. Ждал.       — Она рассказала мне больше, чем в официальных показаниях, — продолжила Эрика, чувствуя, как воздух в кабинете становится плотнее. — Сказала, что Андерсон приходил в её кофейню. Что вёл себя вызывающе, а точнее облил ее и ее супругу кофе. Что он давал ей понять — она не в безопасности. Она боится, сэр. У неё решётки на окнах.       Она помолчала.       — И еще мне показалось, что она не доверяет Джеку Сэмюэлсу. Как будто… Когда она узнала, что он будет вести ее дело, она чувствовала себя так, будто он уже знал, что ничего не найдёт. — Эрика подняла глаза на Миллера. — Я записала это. В своём ежедневнике. И поставила вопросительный знак рядом с его именем. Что-то в нём не так, сэр. Я не знаю, что именно.       Миллер смотрел на неё долго, тяжело.       — Детектив Уайт, вы хотите сказать, что подозреваете детектива Сэмюэлса? Я правильно понял?       Эрика поджала губы. Сжала пальцы в кулаки и ровным голосом ответила комиссару:       — Я не обвиняю детектива Сэмюэлса, а лишь допускаю, что он, вольно или же невольно, может быть втянут в дело с Андерсоном. И если я не ошибаюсь, комиссар Миллер, вы сами мне говорили, что каждый из вашего отдела может быть подсадной уткой.       В кабинете на секунду повисло давящее напряжение. Каждый обдумывал услышанное. В частности комиссар, который медленно потер усы, погрузившись в прострацию.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он наконец. Голос его был тихим, почти безразличным.       — Я хочу проверить его, сэр. Узнать, что он делал в тот день. С кем говорил. Почему закрыл дело так быстро.       Миллер молчал. Часы на стене продолжали свой мерный, усталый отсчёт. Когда он заговорил, голос его был ровным, но Эрика слышала в нём холодное понимание.       — Если я правильно понимаю, детектив Сэмюэлс на различных мероприятиях часто взаимодействует с Андерсоном. Собственно, как и вы, сэр. Но просить закреплять меня за вами на таких мероприятиях будет безрассудно. А вот с Сэмюэлсом…       — Я проверю, что смогу, — сказал он. — Без твоего участия. А насчет того, чтобы вы ходили за Сэмюэлсом по пятам, я подумаю. Нам не нужны лишние риски, думаю, вы это прекрасно понимаете, детектив Уайт.       Эрика кивнула. Миллер перевёл взгляд на окно, на серое небо, на дождь, который всё не кончался.       — И ещё, Ноулз. Если ты встретишься со свидетелем — ты докладываешь мне. В тот же день. Не через несколько дней.       — Я поняла, сэр.       Она встала, взяла папку. Уже в дверях она обернулась. Комиссар смотрел в окно, не двигаясь. Его плечи были опущены, и Хлоя вдруг поняла — он не просто устал. Он боялся. Боялся, что она права насчет Сэмюэлса. И боялся того, что ему придётся с этим делать. Эрика не знала, в каких отношениях они состояли и что их связывало. Может, это нежелание признавать крысу в ближнем круге связано с работой бок о бок на протяжении долгого времени. А может, комиссар просто боялся впоследствии признаться самому себе, что он, как однажды сказал Кай Андерсон: «хороший следователь, но плохой стратег». Раз он смог выявить предателя под своим крылом.       Она вышла, закрыв за собой дверь и вернулась в свой кабинет, сев за стол. Положила перед собой ежедневник, открыла на нужной странице. Провела пальцем по вопросительному знаку рядом с именем Джека.       Он знает что-то, — подумала она. — Или скрывает что-то. Иначе зачем ему закрывать дело так быстро?       Она закрыла блокнот, убрала его в ящик стола. Встала, вышла в коридор, чтобы пройтись — размять ноги, проветрить голову.       В коридоре Эрика столкнулась с женщиной — та выходила из архива с папкой в руках. Лет пятидесяти, короткая стрижка, седина на висках, но взгляд острый, цепкий.       — Осторожнее, милая, — сказала женщина, придерживая дверь. — Тут такие коридоры, что можно и заблудиться.       Эрика улыбнулась.       — Я уже почти привыкла.       — А вы новенькая, да? — женщина остановилась, разглядывая её. — Я Кэтрин. Детектив Кэтрин Моррисон. Двадцать пять лет в отделе.       — Хлоя Ноулз, — представилась Эрика, как будто впервые пробуя на вкус новое имя. — Юрисконсульт из Конкорда.       — Из Конкорда? — Кэтрин усмехнулась. — И чего вас сюда занесло? В Брукфилд Хайтс едут только если бегут или если ищут. — Она хитро прищурилась. — Вы которая?       Эрика открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за поворота показался Джек Сэмюэлс. Шёл неспешно, с папкой под мышкой, улыбался своей идеальной улыбкой. Кэтрин заметила его, и лицо её мгновенно изменилось. Строгость исчезла, сменившись почти материнским теплом.       — Джек! — голос её стал мягче, ласковее. — Ты сегодня просто сияешь. Опять на совещание?       Джек подошёл, легко коснулся её плеча.       — Здравствуйте, Кэтрин. Вы сегодня неотразимы.       — Ах ты льстец, — она покачала головой, но глаза её лучились. — Я ещё помню, как ты к нам пришёл — весь из себя такой пай-мальчик. А теперь вон какой вырос. Детектив. Наш красавец.       Эрика смотрела на эту сцену с натянутой улыбкой некого умиления, но внутри неё снова шевельнулось то самое чувство. Она вспомнила свой ежедневник. Вопросительный знак рядом с именем Джека.       Кэтрин похлопала Джека по плечу, и он ушёл, оставив их вдвоём.       — Хороший мальчик, — сказала Кэтрин. — Кстати, милочка, он чуть что холост.       Эрика отшутилась и вежливо улыбнулась, хотя внутри все скрутило от таких бестактных намеков. Она распрощалась с Кэтрин и пошла обратно в свой кабинет. Вошла, закрыла дверь, остановилась посередине. На столе громоздилась всё та же стопка бумаг. Глаза устало бегали по ним, и внутри поднималась знакомая волна раздражения.       Не этим я должна заниматься, — подумала Эрика. — Не этими бумагами. Я должна понять, что связывает Сэмюэлса с Андерсоном.       Она подошла к столу, села, открыла ежедневник. Перечитала свои заметки. Слова про Элли. Вопросительный знак рядом с именем Джека. И вдруг её взгляд упал на часы. Восемь вечера. Участок пустел.       Эрика встала и вышла в коридор. Долго стояла возле кулера с водой, думала. Нервозно теребила листья высокого цветка рядом.       Вздохнула.       Резко сделала два твердых шага вперед, как будто решилась сделать что-то, но снова вернулась на место. Обхватив себя за локти, она прикрыла веки. Пыталась собраться с силами, пока в голове мысль проносилась одна за другой, гудя как рой диких пчел.       Эрика огляделась. Никого уже не было, если не считать дежурного на входе.       Она снова сделала шаг вперед, а затем еще один. И теперь твёрдыми шагами она обогнула одну дверь, потом следующую, еще одну. Подошла к нужной и неуверенно протянула холодные пальцы к ручке, даже когда сердце колотилось где-то в горле.       Дверь в кабинет детектива Сэмюэлса была закрыта, но не заперта.       Сейчас.       Эрика быстро схватилась за ручку, нажала.       Она вошла, прикрыла за собой. В кабинете было темно, лишь серый свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рассекая комнату на неровные полосы — тени ложились на стены, на стол, на лицо Эрики, делая его старше, напряжённее. Воздух здесь был холодным, неподвижным, пахло бумагой, чернилами и чем-то ещё — едва уловимым запахом одеколона, который она узнала по коридору.       Стол Джека был аккуратным — даже слишком. Папки разложены стопками, ручка лежала ровно параллельно бумагам. Ни одной лишней вещи. Как витрина. Как будто он ждал, что кто-то заглянет. Как будто он знал, что кто-то обязательно заглянет.       Ты идиотка, — сказала она себе. — Если он узнает — ты здесь не задержишься. Миллер закроет операцию. Кай поймёт, что за ним охотятся. И тогда всё рухнет.       Но она уже была здесь. И теперь нужно было действовать.       Эрика подошла к компьютеру. Монитор был тёмным, но системный блок тихо гудел — он не выключал его. Она нажала клавишу, экран засветился бледным голубоватым светом, который на секунду ослепил её.       Пароль.       Она закусила губу, пальцы забегали по клавиатуре. Попробовала его день рождения — нет. Кличку собаки, о которой упоминала Кэтрин — снова нет. Она попробовала «Андерсон», «Андерсон123», «КайАндерсон», «Брукфилд», «Сэмюэлс», «1985» — всё безрезультатно. Монитор мигал, требуя снова и снова. Экран оставался тёмным, недоступным, как сам Джек.       Он не настолько глуп, — поняла она. — Конечно, он поставил пароль, который никто не угадает. И он не оставит ничего важного на рабочем столе. Если у него что-то есть, то должно быть спрятано в других местах.       Она открыла ящики стола. Верхний — канцелярия: ручки, скрепки, старые чеки, какие-то визитки. Ничего. Средний — папки с текущими делами, отчёты по незначительным происшествиям. Она перелистала их, надеясь увидеть хоть что-то, что связывало бы его с Каем. Ничего. Только обычная полицейская рутина. Кражи, мелкие хулиганства, дорожные происшествия. Бумаги, которые не имели значения.       Нижний ящик был заперт.       Эрика дёрнула его — закрыт. Она попробовала отмычкой, которую носила в кармане на всякий случай — тонкий металлический стержень, который она научилась использовать ещё в армии. Замок щёлкнул, поддался. Внутри были личные вещи: запасная рубашка, сложенная аккуратно, дезодорант. Ничего важного.       Она снова посмотрела на уже погасший экран, чувствуя, как внутри поднимается холод. Ничего. Абсолютно ничего. Пустота. Он не оставлял следов. Всё, что могло бы связать его с Андерсоном, было спрятано так, что она никогда не найдёт этого здесь.       Горечь прилила к горлу. Она чувствовала себя никчёмной. Все её подозрения, все эти полторы недели — и она ничего не может найти. Ничего, что связало бы его с Андерсоном. Только слова Элли, которые ничего не доказывают. Только её интуиция, которая кричит, что он виновен, — но без доказательств.       Чтобы что-то найти, мне нужно быть в его доме, — поняла она. — А не здесь. Здесь он всё спрятал. Или уничтожил. А я — просто клерк, который перебирает бумаги и не может найти даже улики.       Она уже собиралась закрыть ящик, когда заметила в самом низу, под рубашкой, край жёлтого конверта — плотного, потёртого, который она чуть не пропустила. Эрика вытащила его. Внутри — несколько сложенных листов. Она развернула их.       Банковская выписка.       Она пробежала глазами по строкам. Счёт открыт полгода назад. Регулярные поступления — каждые две недели, одна и та же сумма. Пять тысяч долларов. Отправитель — Р.В.       Эрика нахмурилась.       Р.В.       Она прокрутила в голове все имена, которые знала по делу. Андерсон, Ричардс, Ченг, Уэллс, Миллер, Сэмюэлс. Ни одного Р.В. Она не помнила такого имени ни в досье, ни в отчётах, ни в разговорах. Никто из тех, кого она встречала в участке, не носил таких инициалов.       Кто такой Р.В.? — подумала она. — Может быть, подставное лицо. Или кто-то, кто работает на Андерсона. Или просто случайное совпадение. Я не знаю. Ничего не знаю.       Она перечитала строчки. Пять тысяч. Регулярно. На протяжении трёх месяцев. Последний перевод — за две недели до нападения на Элли Ричардс. Сумма, которая не была случайной. Систематические выплаты, которые имели смысл только в одном случае: если кто-то платил Джеку за молчание. За услуги. За закрытые дела.       Если это Кай, — продолжала она мысль, — то он платит Джеку через третье лицо. Чтобы нельзя было отследить напрямую. Р.В. — неизвестное имя. Подставное лицо. Или кто-то, кто работает на него. Но это всего лишь теория. Я не знаю, кто такой Р.В. И не знаю, связан ли этот счёт с Андерсоном вообще. Это может быть просто совпадением. Может быть, Джек получает деньги от кого-то другого. Может быть, это вообще не связано с делом.       Она смотрела на выписку, чувствуя, как внутри борется надежда и сомнение. Это могло быть доказательством. А могло быть ничем. Она не знала. Пока не знала.       Но одно она знала точно: Р.В. не было в досье. И это имя не всплывало ни в одном отчёте. Это было что-то новое. И это могло привести её к правде.       Эрика достала телефон, сделала снимок выписки. Дрожащие пальцы едва справлялись. Она сунула бумагу на место, закрыла ящик, когда услышала шаги в коридоре.       Быстрые, уверенные. Она узнала их — Джек Сэмюэлс. Он возвращался.       Сердце рухнуло куда-то вниз, забилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине. Эрика быстро огляделась — кабинет маленький, спрятаться было негде. Только шкаф в углу — старый, металлический, с решётчатыми дверцами, за которым было темно и пыльно. Она юркнула туда, прикрыла дверцу, замерла.       Темнота обступила её со всех сторон. В щель было видно, как дверь открывается. Джек вошёл, не включая свет. Он был в пальто — видимо, уже собирался уходить и что-то забыл. Подошёл к столу, взял какую-то папку, лежавшую на самом краю. Достал телефон, нажал кнопку вызова.       Эрика слышала, как голос на том конце ответил. Мужской, спокойный, почти ленивый. Она не могла разобрать слов, но интонация была ей знакома. Она слышала его на записях новостей, на собраниях, в зале. Этот голос нельзя было спутать ни с чем — даже через помехи, даже через динамик телефона.       — Да, — сказал Джек. — Всё в порядке. Завтра, как договаривались. — Пауза. — Нет, не волнуйся. Всё чисто.       Голос на том конце что-то говорил. Коротко, отрывисто. Джек усмехнулся.       — Я знаю. Ты всегда так говоришь. Но я все контролирую. — Ещё одна пауза. — Да, позвони, если что. Я перезвоню.       Он нажал отбой, убрал телефон в карман. Взял папку и вышел, прикрыв за собой дверь.       Эрика ждала. Слышала, как его шаги удаляются по коридору, затихают в конце. Выждала ещё минуту, потом открыла дверцу шкафа и вышла.       Она стояла посреди кабинета, чувствуя, как внутри всё колотится. Р.В. Не Кай. Неизвестное имя. Возможно, подставное лицо. Возможно, случайность. Но голос, который она слышала — он был знаком. Она не могла ошибиться. Это был Кай Андерсон.       Может быть, Р.В. — это и есть сам Андерсон. Может, он использует чужое имя, чтобы заметать следы. Может, это другой человек, который работает на Кая.       Эрика смотрела на дверь, за которой скрылся Джек, и чувствовала, как холод разливается по венам.       Теперь у меня есть имя, — поняла она. — Или хотя бы инициалы. Р.В. Я пробью их по базе. Узнаю, кто это. И тогда пойму, связано это с Каем или нет.       Она вышла из кабинета, оставляя за собой тишину. В кармане лежал телефон с фотографией выписки. И инициалы, которые она должна была проверить — Р.В. И надежда, что это приведёт её к правде. И страх, что это окажется просто совпадением.