Колыбельная для солнца

      Говорливыми синичками и шустрыми воробьями вылетают со школы дети, петляют по двору и щебечут весеннему солнцу скерцо. Рома тушит сигарету о заплаканный недавним дождём унылый сырой кирпич и хлопает стоящего рядом и щёлкающего семечки Бяшу по плечу, выгибая губы в тоске. – Ну, – вздыхает Рома, – Бывай, братка. До завтра.       Бяша сочувственно хмыкает и тоже хлопает товарища по плечу. – Давай, на, не кисни там.       Рома благодарно кивает и слегка пучит губы, раздумывая над предстоящей участью.       Дежурства Ромка просто терпеть не может, однако скрашивает их один факт — дежурит он с Антоном. Стоит только вспомнить, как усердно он вытирает доску, раз за разом стараясь оставить её без разводов — по лицу месяцем вскруживается улыбка очарованности нелепицей Сизифова труда. Хотя, Антону, кажется, очень нравится раз за разом вести влажную тряпку по ровной доске и ему даже не так важна безупречность результата, которого он добивается-таки спустя уйму времени.              Рома скидывает кожанку в гардеробе и, полнясь шальной энергией, поджимает губы и чуть ли не на цыпочках крадётся к кабинету, точно к кладези густого янтарного счастья, прячущегося резвыми проблесками в копне Антоновых мягких волос.              За дверью тихо и, должно быть, солнечно.              Ромкин рот с озорством зубится и он всвёркивает светлыми глазами, утягивая лёгкую дверь на себя. Кабинет, точно в рассветном пылу, заходится розовым свечением, румянится робостью и звенит светом, лениво переплывающим по классу тёплыми массами воздуха, летящего из открытого окна.              Апрель любит очень нежно.              На удивление Ромы, Антона у доски он не видит. Он не видит ведра, тряпки для протирания парт, которые Антон сразу вытаскивает для Ромкиного удобства, да и швабры тоже не видно. Брови тянутся к переносице. Что-то явно не так.              Антон обнаруживается за своей четвёртой партой, его долговязая фигура липнет к парте размякшим облаком, а длинный нос отрешённо топорщится в сторону окна.        – Тох, ты чё тут вянешь?       Антон не откликается, однако тычется лбом в столешницу, вытягивая руки перед собой. Рома подходит осторожно, разрезает шёлк воздуха совсем нежно и аккуратно, а затем садится рядом, широко расставив колени. Малиновые пальцы Антона льнут к краям рукавов и цепляются отчаянно, точно в этом ярком сумраке он боится чудовищ под партой или в шкафах с книгами.       Ромка жуёт нижнюю губу, глядя на то, как расстроенной погнутой арфой стынет Антон. – То-оши-ик, приём, – тянет Рома, внимательно всматриваясь в то, как неторопливо Антон перекатывает лицо на щеку, как пусто смотрит на Рому.       Потухшее солнце прячется здесь, закрывшись от неба жаллюзи.               Тяжело вздохнув, Рома водружает широкую ладонь на чужое плечо и молча смотрит в мутные поблекшие глаза. Антон смотрит тихо и невесомо.        – Тох, ты как? – спрашивает низко Рома и улавливает мелкий влажный блеск в глазах Антона, который гнёт брови и тут же опускает ресницы.              Ромка расторопно суетливо склоняется к Антону приобнимает за плечи и тянет на себя, чувственно обхватывает ладонями силуэт чужой печали.        – Устал, да? – смотрит на Антона почти жалобно, а тот клеится опущенной головой к Ромкиной груди, хватается длинными пальцами за олимпийку. – Устал, как же…              Антон хлипко выдыхает и дрожит, у него виснут высокие плечи, а у Ромы поднимаются по Антоновой спине загребущие руки — удержат.        – Много говна терпишь, да? – ласкающе тараторит Рома, поглаживая Антона. – Не терпи, говори, обязательно. Или не говори, но и не терпи… Выражайся как-то, лады?              Антон на это сдавленно всхлипывает, и Ромка сутулит шею, огорчённо выпячивает нижнюю губу, жмётся щекой к макушке Антона.        – Ты плачь, плачь, если надо, – Рома слегка мнётся, а затем Антон поднимает на него своё лицо, прижимаясь тёплым лбом к Ромкиному подбородку, и его тонкие губы от волнения так возятся на месте, что сердце в горячей груди уныло плывёт от тоски. – А хошь… Хошь, я тебе спою что?              Антон опускает лицо в грудь вновь, елозит носом по ней, льнёт мягкой щекой и молча всхлипывает. Рома заводит пальцы ему в волосы, нежно их поглаживает и ему кажется, точно пылкий шар покоится в его руках, развесив чувства-лучи.        – Колыбельную тебе, может? Поспишь, отдохнёшь… – Антон слабо кивает, всё ещё слезя. – Вот и хорошо… Спою…              Рома неуверенно выдыхает и сам прикрывает глаза.        – Солнце, мне кажется, ты устало светить Солнце, мне кажется, ты просто устало Ляг скорей в облака, отдохни       Я поправлю тебе одеяло…              Голос Ромы, местами сбивчивый, кротко и неспешно расходится по пустому кабинету, а слова оседают на губах мягкими шелковичными ягодами.        – Солнце, забудь обо всём Я отменю все метеосводки Хочешь, я буду беречь твой сон — Самый сладкий и самый короткий?                                                       Сон…              Рома кроет ладонью щёку Антона, оглаживает её, пока тот тихо шмыгает, отдаваясь утомлённости и теплу крепкого тела Ромы. Жизнь везде встревает в сон.        – Белые лилии спят на тёмной воде Спят лунные кратеры, космоса черные дыры И ты плывёшь сквозь них в темноте       К берегам совершенного мира              Топь покоя расходится по вялым плечам Антона, и он перестаёт дрожать, постепенно окунаясь в затенённый покой.        – Прячет в ладони лицо Юный месяц — печальный и кроткий Он ведь знает о том, что твой сон Самый сладкий и самый короткий                                                       Сон…              Рома шумно вдыхает, вновь склоняясь головой к Антоновой, и его ладони успокаивающе ведут по дуге-спине, тревожа рябь переливающейся рубашки аккуратно и нежно.        – Дышит покоем ночной простор Залиты лунным светом равнины Спят зеркальные глади озёр       В мягком тумане исчезли вершины              Тело Антона истомится, рушась в густые сонные краски, его мысли оказываются припорошены мягкими лепестками слов, нерасторопно сходящих с широких Ромкиных губ, горячно близящихся к его растрёпанным солнечными зайчиками волосам.        – Там, где горы сомкнулись в кольцо Месяц качает в серебряной лодке Ту любовь, что похожа на сон — Самый сладкий и самый короткий                                                       Сон              Голос Ромы постепенно глохнет, утопая в смазанных мыслях.        – Солнце, мне кажется, ты устало светить Устало быть справедливым и мудрым Я гляжу на твой негатив       И твержу монотонные сутры              Он переходит на шёпот, осознавая, что Антон погрузился в дрёму и последние строки уже не столько поёт грубоватым и неровным голосом, сколько проговаривает:        – Стихнет шёпот песочных часов Выскользнут в море алмазные чётки Ты — мой самый несбыточный сон Самый сладкий и самый короткий                                                       Сон…              Кабинет приходит в уморённое молчание и, тикая, сладко сопят часы над доской в разводах и с нестёртой датой. Розовая тишина движется совсем лениво и красит клюквенным румянцем щёки Ромки, когда он прислушивается к утихомирившемуся Антону.              Он спит совсем тихо, точно еле дыша, но так теплится в долгожданном мире на Роминой груди, что тот не выдерживает.              Смущённо мажет пышными жаркими губами по светлым прядям волос, едва держа глаза открытыми, жмёт Антона крепче к себе, вздыхая.              Солнцу пора отдыхать.