Моя мимолётная мечта

      Здесь всё достаточно ясно. Маэми не может представить свою жизнь без сладостей. Она с жадностью поглощает их в огромных количествах и при этом не набирая вес. Как же отреагируют молодые люди на то, что девушка постоянно ест разнообразные лакомства? ______________________________________________________

Джинго Раичи

______________________________________________________       Боль. Это было первое, что ощущал Джинго Раичи при каждом взгляде на эту… Маэми. Не физическая боль, конечно, хотя иногда он чувствовал, что его внутренности вот-вот сведет судорогой от ее непомерной тяги к сладкому. Это была боль иного рода — глубокое, жгучее беспокойство, которое он тщательно скрывал за фасадом грубости и показного равнодушия. Каждое утро начиналось с этой невидимой борьбы. Он просыпался с неясной тревогой, едва удерживаемой на поверхности сознания, и уже знал, что увидит. Увидит ее сосредоточенный, блаженный вид, пока она запихивает в себя очередной батончик или плитку шоколада. И тогда начиналось это:       – Мелочь, у тебя жопа не слипнется?! — вырывалось у него, порой даже до того, как он успевал полностью осознать, что говорит. Это не был вопрос. Это был выброс раздражения, фрустрации, подпитываемый растущим внутри него негодованием. Он видел ее, видел эту гору оберток, скопившихся вокруг нее, и в его голове начинал звучать набатный колокол. Это ненормально. Неправильно. И почему-то касалось его лично. Словно ее сладкое пристрастие было его личным провалом, его неспособностью что-то изменить, что-то важное.       Маэми же… Она лишь бросала на него недовольный взгляд. В ее глазах не было ни тени вины, ни малейшего намека на понимание. Только легкое раздражение, вызванное тем, что ее прервали в самый интересный момент – процессе поглощения шоколада.       – Откуда у тебя всё это? — спрашивал он, и в его голосе, несмотря на всю его старательную агрессивность, звучала нотка… нет, не любопытства. Скорее, обреченности. Он знал, что ответа не получит. Или получит что-то вроде:       – Секрет фирмы, полудурок… — бормотала она, не отрываясь от своего занятия. И это «секрет фирмы», сказанное равнодушным тоном, заставляло его снова вспыхнуть. Пару секунд тишина наступала, а затем… взрыв.       Да уж, такой буйный характер. Столько энергии, растрачиваемой, казалось, впустую. Если бы эту энергию, это внутреннее кипение можно было монетизировать, как бы легко стало заработать. Но нет, вся она уходила на эту бессмысленную, изнуряющую борьбу. Потому что, если отбросить в сторону все эти шутки про «слипшуюся задницу» и «полудурков», парень действительно испытывал беспокойство. Под всей этой агрессией, под этой показной грубостью скрывалось что-то… нежное? Нет. Скорее, забота. Неуклюжая, неумелая, выражающаяся в самых неподходящих формах, но всё же забота.       Он считал, что Кога слишком много ест сладостей. И для него это казалось ненормальным. Раичи мог бы понять, если бы речь шла о паре плиток шоколада в день. Это было бы… в пределах разумного. Но три упаковки? Это уже перебор. Это выход за рамки. Это был сигнал тревоги, который почему-то слышал только он. Он видел, как быстро исчезают эти плитки, конфеты, как пустеют упаковки, и чувствовал, как нарастает напряжение. Это не просто вредно. Это… неправильно.       Футболист пытался отучить девушку от этого переедания сладкого. Он пытался! Но его методы… они были, мягко говоря, далекими от идеала. Не было ни долгих, серьезных разговоров о пользе здорового питания, ни увещеваний, ни попыток достучаться до ее разума. Его метод был прост и… примитивен. Как только футболист замечал, что Маэми что-то кушает, он бросался к ней. Не шел. Именно бросался, словно хищник, заметивший добычу. Цель одна — забрать. Забрать все ее потаенные запасы, прежде чем они успеют исчезнуть внутри нее. Он буквально вырывал из ее рук недоеденные шоколадки, выгребал из карманов конфеты, забирал пакеты из-под сладостей, чтобы она не могла дожевать содержимое. Это было похоже на битву. Короткую, яростную, зачастую сопровождающуюся ее возмущенными воплями и его грозными рыками. Но он был непреклонен. Прятал сладости у себя. Где-то в своей тембочки у кровати, в неприметных местах, где она, как он надеялся, не догадается их искать. И держал их там. День. Два. Три. А потом, с тяжелым вздохом, возвращал. Как будто этот промежуток времени мог что-то изменить. Как будто короткая разлука со сладким могла сломить ее тягу.       Наивный. Он знал, что это наивно. Но продолжал так делать. Потому что это было единственное, что он мог придумать. Только это. И каждый раз, когда Джинго возвращал ей припрятанное, он надеялся. Наивно, глупо, но надеялся, что теперь она будет есть меньше. Что она поймет. Осознает. Но нет. Проходило несколько часов, иногда даже меньше, и он снова находил их. Фантики. Смятые, пустые обертки от конфет, разбросанные там, где она сидела. Они были молчаливым доказательством его поражения. Доказательством того, что его усилия были… тщетны. Бесполезны. И это вызывало новую волну фрустрации, новый приступ той самой боли, того самого беспокойства. И эта мысль не давала ему покоя. Он не мог просто отвернуться. Не мог сделать вид, что его это не касается. Потому что касалось. Почему – не знал. Это было иррационально. Но ощущалось так же реально, как мяч под ногой. И поэтому он продолжал. Продолжал свою бессмысленную, но для него такую важную борьбу. Бороться с ее сладкоедением, даже если знал, что проигрывает. Потому что не бороться он просто не мог. Это было сильнее его. Сильнее его агрессии, сильнее его раздражения, сильнее всего его показного равнодушия. Это была внутренняя потребность. Странная, необъяснимая, но такая сильная. ______________________________________________________

Хёма Чигири

______________________________________________________       Взгляд Хёмы Чигири скользнул по столу Коги, задерживаясь на ярких фантиках, рассыпанных подобно конфетти после внезапного праздника. Сердце сжалось от привычной, гнетущей тревоги. Не в первый и не в десятый раз он видел эту безобразную картину сладкого изобилия, и каждый раз внутри поднималась волна беспокойства, которую становилось все труднее сдерживать. Он подходил к ней, выбирая слова аккуратно, пытаясь облечь свою заботу в нежные, убедительные фразы.       – Маэми, – начинал Хёма, его голос был тихим, но исполненным искренней обеспокоенности, – тебе не кажется, что количество сладостей на твоем столе… ну, немного чрезмерно? – он говорил ей о простых вещах: о сахаре, о его влиянии на энергию, о том, как важно сбалансированное питание для спортсмена. Приводил примеры, аргументы, ссылался на мнения диетологов, даже искал статьи в интернете, распечатывал их, подчеркивал важные моменты. Но девушка лишь улыбалась, мимолетно, с легкой отстраненностью, и отвечала что-то вроде: «Ой, Хёма, я всего лишь немного! Мне нужно поднять себе настроение». Или: «Но они такие вкусные!». Ее беззаботность на фоне его растущего беспокойства казалась почти жестокой. Он чувствовал, как его слова разбиваются о невидимый барьер, сотканный из пристрастия и, возможно, нежелания признавать проблему. Видел, что она не понимает всей серьезности. И это пугало его. Футболист представлял себе долгосрочные последствия, тени потенциальных проблем со здоровьем, которые могли подорвать ее карьеру, ее благополучие. Боль в суставах, проблемы с метаболизмом, снижение выносливости... Эти мысли преследовали его.       Чигири не был человеком, склонным к драматизму или пустым угрозам. Его действия всегда были продиктованы логикой и глубокой, почти невыносимой заботой о тех немногих, кто был ему по-настоящему дорог. И Маэми была одной из них. Поэтому, когда все его попытки мягко повлиять на ситуацию не потерпели крах, когда он увидел очередной пакет конфет, который она с радостью открывала, в его взгляде вспыхнула последняя, отчаянная искра решимости. Он подошел к ней, уже не с просьбой, а с тяжестью в голосе, которая не оставляла места для улыбок и шуток.       – Маэми, – произнес он, и ее имя прозвучало как приговор, – мы должны поговорить серьезно. Глаза Коги поднялись, и в них мелькнуло предвкушение очередной его «лекции», но выражение его лица заставило ее замереть. – Я много раз пытался объяснить тебе, насколько опасно то, что ты делаешь с собой. Сладкое в таком количестве – это яд для твоего тела, для тебя как спортсмена. Я вижу, что ты не слушаешь. И я больше не могу просто наблюдать, как ты вредишь себе, - его голос был низким, почти хриплым от сдерживаемых эмоций. Он глубоко вдохнул, готовясь произнести слова, которые сам не хотел произносить. – Если ты не изменишь свои пищевые привычки... если ты не начнешь заботиться о своем здоровье так, как должна... Я буду вынужден сообщить о твоем питании директору проекта.       Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как камень. Он видел, как изменилось выражение ее лица – сначала недоверие, потом шок, затем что-то похожее на обиду. Он знал, что переступил черту, что эта угроза была крайним средством, к которому он не хотел прибегать. Но он не видел другого выхода. Его забота была настолько сильной, настолько всепоглощающей, что она заставила его поступить вопреки своим принципам. Он не хотел быть тем, кто доносит, кто создает проблемы, но мысль о ее потенциальных проблемах со здоровьем была куда более страшной. В тишине комнаты можно было услышать биение их сердец – его, колотящегося от нервного напряжения, и ее, вероятно, от удивления и, возможно, страха. Он не отводил взгляда, давая ей понять, что говорит абсолютно серьезно.       Секунды тянулись бесконечно долго. Наконец, Маэми медленно опустила глаза на стол, полный фантиков. Она молчала, и Чигири не давил, ожидая ее реакции. В этот момент он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя уставшим и опустошенным, но в то же время непоколебимым в своем намерении. Через некоторое время она тихо произнесла:       – Ты... ты действительно так сильно волнуешься? - в ее голосе не было ни гнева, ни сарказма, только искреннее удивление. Чигири кивнул, не в силах ответить словами. Его чувства были слишком глубоки, слишком сложны, чтобы выразить их сейчас. – Я... я не думала, что это настолько важно для тебя, - пробормотала она. И в этот момент что-то изменилось. Барьер начал рушиться.       Они говорили еще долго, уже спокойнее, без угроз и давления. Чигири объяснял ей еще раз, не с позиции авторитета, а с позиции друга, который искренне желает ей добра. Он говорил о балансе, о том, что не нужно полностью отказываться от сладкого, но важно контролировать количество. О том, как важно уделять время тренировкам, чтобы компенсировать потребление сахара. И, к его огромному облегчению, Маэми слушала. Слушала по-настоящему, без отстраненности, без шуток. Она задавала вопросы, выражала свои опасения, но видно было, что она принимает его слова близко к сердцу.       В конечном итоге, им удалось достичь компромисса. Не идеального, возможно, но значимого. Кога согласилась постепенно уменьшать количество потребляемых сладостей. Не в один день, не радикально, но с твердым намерением. И она пообещала уделять больше времени дополнительным тренировкам, работе над своей выносливостью. Чигири почувствовал, как камень спадает с его души. Это не было полной победой, но это был огромный шаг в правильном направлении. Он знал, что им предстоит еще долгий путь, что будут срывы, будут моменты слабости. Но главное было достигнуто – понимание и взаимное доверие. Он увидел в ее глазах решимость, схожую с его собственной во время футбольных матчей. И в этот момент он понял, что их борьба за ее здоровье стала их общей борьбой. Тяжесть на душе сменилась теплом и надеждой. Хема знал, что поступил правильно. Несмотря на все трудности и неприятные меры, которые ему пришлось предпринять, он сделал то, что должен был сделать – позаботился о той, кто был ему дорог, даже если это означало пойти на крайние меры ради ее же блага. ______________________________________________________

Сейширо Наги

______________________________________________________       – Ты хоть знаешь, сколько калорий в этой шоколадке? — беззаботно произнес Наги, его голос был приглушен мягкостью подушки, на которой он небрежно развалился. Его реплика, казалось бы, такая обыденная, всегда обладала особым весом, когда дело касалось Маэми и ее образа жизни. Девушка, до этого поглощенная содержимым фантика, подняла на него взгляд. В ее глазах не было ни удивления, ни раздражения, лишь легкая, чуть насмешливая искорка. Футболист заметил это мгновенно. Он знал, что она услышала не просто вопрос о калориях, а куда более глубокое, завуалированное беспокойство, свойственное лишь ему. – Хоббит, бока не боишься себе отрастить? — продолжил он, позволяя себе немного больше, чем обычно. Это прозвище, «Хоббит», прилипло к ней не просто так. Маэми, несмотря на свою стройность, обладала удивительной способностью поглощать невероятное количество еды, в особенности сладкое, оставаясь при этом такой же легкой и воздушной, словно невесомый лист опавшей осенней листвы. И это всегда вызывало у Наги смесь восхищения и легкого раздражения, особенно в свете его собственных диетических ограничений.       Маэми усмехнулась, развернувшись в полоборота. Глаза излучали привычную смесь салатового с оливковым.       – Представляешь, у нас в комнате есть говорящий жираф! А, ой, это же ты... — съязвила она, ее слова были пропитаны легкой иронией, которую Наги ценил. Он знал, что она понимает его внутреннюю борьбу, его нежелание быть втягуемым в рутину, даже если это ради собственного блага. Но понимать — не значит соглашаться.       Наги приподнялся на локтях, его взгляд стал более серьезным.       – Что ж, хорошо… Я просто волнуюсь о тебе, – кивнул он, тут же отведя взгляд в сторону. Отчасти его слова были правлой. Он действительно слегка волновался, наблюдая, как она буквально пожирает все, что попадает ей в руки, но главная его боль заключалась в иррациональном желании разделить с ней этот момент удовольствия. Ведь он сам, запертый в рамках строгой диеты, был лишен его.       Маэми, словно прочитав его мысли, протянула:       – Конечно-конечно… Ты просто хочешь, чтобы я поделилась с тобой, – ее улыбка стала шире, обнажая идеальные зубы. В этой улыбке было столько понимания и в то же время такого дразнящего вызова, что Сейширо почувствовал, как что-то внутри него беспокойно шевельнулось. Она всегда видела его насквозь, даже когда он сам не мог понять свои истинные мотивы.       – Попался, да? Поделишься? — он задал вопрос, который на самом деле был не вопросом, а скорее мольбой, скрытой под маской безразличия. Он знал, что она, скорее всего, откажет, но сам факт заданного вопроса уже был шагом вперед в их необычных отношениях.       Тем не менее, возможно, именно эта игра, эти полушутливые подколки и бесконечные споры о еде, стали невольной причиной их сближения. Для Наги, всегда стремившегося избегать лишних движений и любых форм напряжения, присутствие Маэми стало странным, но притягательным контрастом. Он не любил спорт, ненавидел тренировки, которые погружали его в депрессию, но любил вкусно поесть, особенно когда они вместе играли в приставку. Эти моменты, когда он мог расслабиться, погрузиться в виртуальный мир и втайне мечтать о... Чем-то большем.       Возможно, после этого он начнет к ней относиться лучше. Возможно, он даже перестанет звать ее «Хоббитом» или «прожорливым эльфом», как он иногда делал, когда она особенно усердно налегала на еду. Но даже если и нет, если прозвища, которые за ним закрепились — «ленивый гений», «жираф-ворчун», — останутся, это не имело большого значения. Важно было то, что между ними возникла невидимая, но прочная связь. Связь, сотканная из шуток, подколок, молчаливого понимания и, конечно же, еды. Еды, которая для Наги была и запретным плодом, и предметом скрытого вожделения, и чем-то, что парадоксальным образом сближало его с этой удивительной девушкой. Он вздохнул, и на этот раз в его вздохе не было ни лени, ни раздражения, лишь легкая, почти неощутимая толика признательности, когда она аккуратно положила на его кровать шоколадный батончик. ______________________________________________________

Мегуру Бачира

______________________________________________________       Сначала он не придавал этому особого значения. Ну, сладости. Кто их не любит? Он и сам обожал всякие шоколадки и конфеты. Когда Маэми, уютно устроившись рядом, протягивала ему очередное угощение, он брал его без тени сомнения, смеясь над её вечным запасом «аварийных» сладостей. Это казалось милым, немного смешным, частью её легкомысленного, воздушного образа.       Но потом количество фантиков в мусорном ведре начало расти в геометрической прогрессии. Постоянный сладкий запах, витающий в воздухе. Маэми, которая всегда выглядела немного потерянной, стала казаться еще более хрупкой, словно сладкая оболочка скрывала что-то горькое и невысказанное. В её глазах появлялась мимолетная тень, которую она тут же гасила улыбкой и очередной конфетой. Тревога подкралась незаметно, а потом стала нарастать, как неумолимый прилив. Это было новое для Бачиры чувство – тревога за кого-то другого. Он привык жить в своем мире, где главными были футбол, эмоции, полет мысли. Мир Маэми всегда казался ему таким же безоблачным, как её улыбка. И вот теперь в этом мире появились тучи, и он не знал, как с ними справиться.       Его попытки заговорить об этом были неуклюжими. Он спрашивал, почему она ест так много сладкого, не вредно ли это, не лучше ли съесть что-то другое. Он пытался быть заботливым, но в его голосе, наверное, звучала скорее растерянность, чем уверенность. Маэми отмахивалась, смеялась, говорила, что просто любит сладкое. Но он видел напряжение в её плечах, слишком быструю смену темы, слишком яркую улыбку.       Футболист читал статьи в интернете – о компульсивном переедании, о стрессе, о зависимости от сахара. Информация обрушилась на него, как холодный душ. Он никогда не думал, что что-то подобное может касаться Маэми. Её, светлой и легкой, как летний ветерок. Но факты были налицо. Мегуру пытался давать советы, неумело пересказывая прочитанное. «Надо найти другие способы справляться со стрессом», «Может, стоит поговорить с кем-то?». Он ощущал себя неловким шарлатаном в роли психолога, неуклюже пытающимся влезть в чужую душу. Видел, что его слова не достигают цели, что они, возможно, только усиливают её замкнутость. И тогда он изменил тактику. Он старался не давить, не задавать прямых вопросов, которые могли бы вызвать защитную реакцию. А стал действовать тихо, незаметно. Спортсмен начал «случайно» находить сладкие припасы Маэми – шоколадки, спрятанные под подушкой, пачки печенья на полке в шкафу, пакетики с мармеладом в кармане пальто. И он начал их… прятать. Не выбрасывать, нет. Просто перекладывать, чтобы они не попадались ей на глаза слишком часто. В надежде, что если доступа к сладостям станет меньше, то и потребность в них, возможно, уменьшится.       Это было сложно. Сложно смотреть на неё и знать, что происходит. Тяжело уерживаться от того, чтобы снова не начать расспрашивать, не пытаться «спасти». Сложно ощущать свою беспомощность перед чем-то, что он не понимал, не мог контролировать, и что причиняло боль человеку, который был ему дорог. Раньше он никогда не сталкивался с такими деликатными, внутренними проблемами. Его мир вращался вокруг четких правил игры, физических усилий, легко читаемых эмоций на поле.       А здесь… Здесь всё было размыто, скрыто, запутано. И его действия, даже самые искренние и заботливые, казались ему неуверенными шагами по тонкому льду. Страх провалиться, сделать только хуже, не понять – этот страх стал его постоянным спутником. Он хотел помочь, но не знал как. Хотел, чтобы Маэми была счастлива, по-настоящему, без этой сладкой завесы. И каждый шорох фантика в комнате был для него болезненным напоминанием о том, как далеко он еще от этой цели. Духота внутри нарастала, тяжелым грузом ложась на плечи. Он не знал, как долго сможет справляться с этим в одиночку, держа в себе эту тихую, изматывающую тревогу. Попытки отвлечь её, предложить совместные занятия, которые не связаны с едой, тоже не всегда срабатывали. Она соглашалась, но в её глазах иногда появлялось то же самое туманное выражение, словно мыслями она была где-то далеко, в своем сладком убежище. И тогда он чувствовал себя еще более одиноким в своей заботе, словно бежал в пустоту, пытаясь догнать кого-то, кто постоянно ускользал.       Бачира вспоминал моменты, когда всё было иначе. Когда их общение было легким и непосредственным, когда сладости были просто приятным дополнением, а не невидимой стеной между ними. Эта разница между прошлым и настоящим ранила особенно остро. Он скучал по той Маэми, которая не прятала свои эмоции за тоннами сахара. И он боялся, что никогда больше не увидит её такой. Но отступить не мог. Что-то внутри него не позволяло просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. Это было слишком важно. Слишком больно. И слишком ново. Он учился быть рядом, не навязываясь, поддерживать взглядом, тихим «всё будет хорошо», даже если сам в это не верил до конца. Учился принимать свою беспомощность, свою неопытность в этой сфере. И учился действовать. Действовать тихо, почти невидимо, словно лесной зверек, который боится спугнуть свою добычу – или, в данном случае, свою надежду.       Поиск и перепрятывание сладостей стал каким-то странным ритуалом. Он делал это, когда Маэми спала или была занята. Сердце билось быстрее от ощущения собственной «конспирации». Иногда он ловил себя на мысли, что это немного смешно. Взрослый парень, прячущий чужие конфеты. Но за этой мыслью тут же следовал укол боли и беспокойства. Это было не смешно. Это было его отчаянная попытка хоть как-то повлиять на ситуацию, хоть как-то облегчить её бремя, даже если она сама этого не осознавала или не хотела признавать. Будущее казалось неопределенным. Он не знал, смогут ли его тихие усилия что-то изменить. Не знал, когда и как он должен будет снова попытаться поговорить. Не знал, когда Маэми, возможно, сама почувствует готовность признать, что что-то не так. Но знал одно: он не бросит её. Будет рядом, пусть и неуклюжий, пусть и растерянный. Потому что когда кто-то тонет, даже самый неумелый спасатель лучше, чем полное отсутствие помощи. И Мегуру чувствовал, как медленно, почти незаметно, эта ситуация меняет его самого, заставляя смотреть на мир под совершенно другим углом. Мир, в котором даже самая сладкая улыбка может скрывать глубокую, невысказанную боль. И эту боль нужно уметь видеть, даже если она прячется за горами цветных фантиков ______________________________________________________

Шоэй Баро

______________________________________________________       Шоэй Баро. Одно это имя вызывало у Коги сложную смесь чувств: уважение, легкое раздражение и, признаться честно, неподдельный страх. Он стоял перед ней, словно грозовая туча, его голос, обычно сдержанный и низкий, прогремел, как первый раскат грома перед надвигающимся ливнем.       – Когда я говорил о том, что нужно больше есть, я имел в виду белки, а не сладости… – его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые.       Конечно, Кога знала, что он прав. Она знала, что ее пристрастие к сладкому было не просто невинной слабостью, а почти неуправляемой силой, мешающей ее спортивным целям. Тренер постоянно говорил об энергии, о выносливости, о необходимости правильного топлива для организма. Но сахар… о, сахар был утешением, мгновенным всплеском радости, который так легко было получить после изматывающих тренировок. Он был маленьким секретом, личным наслаждением в мире, где все было подчинено дисциплине и результатам.       Но Баро, казалось, видел ее насквозь. Его взгляд, обычно проницательный, становился особенно суровым, когда он был недоволен. И сейчас его лицо было мрачнее обычного, губы плотно сжаты в тонкую линию. Этот взгляд вызывал дрожь, потому что Баро в гневе был непредсказуем. Обычно он был сдержан и сосредоточен, почти отстранен. Но когда его терпение заканчивалось, он мог быть… устрашающим.       Кога открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то в свою защиту, возможно, что-то о стрессе или просто о том, что иногда ей просто хочется побаловать себя. Но слова застряли в горле. Баро не давал ей такого шанса. Он просто молча протянул руку, раскрытую ладонью к ней. В его глазах не было злости в чистом виде, скорее усталая решимость, граничащая с разочарованием. Но это молчаливое требование было куда более властным, чем любой крик.       Кога почувствовала себя пойманной с поличным школьницей. Ей не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. С тяжелым сердцем она потянулась к своей сумке, прекрасно зная, что он ищет. Пара шоколадных батончиков, пачка жевательного мармелада – это был ее небольшой запас, ее тайная радость, припрятанная подальше от посторонних глаз. Медленно, словно совершая преступление, она вынула угощения и положила их в его протянутую руку. Момент позора длился всего несколько секунд, но для Коги он ощущался вечностью. Баро забрал их, не говоря ни слова, его выражение лица не изменилось. Это было почти унизительно.       После этого случая, когда непреодолимое желание съесть что-то сладкое снова накатило с новой силой – а оно накатывало часто, слишком часто, – Кога стала более осторожной. Она искала уединенные места, пряталась в разных углах, надеялась, что никто не увидит ее маленькую слабость. Маэми думала, что если никто не знает, то это не считается. Но Баро, казалось, обладал каким-то шестым чувством, когда дело касалось ее сладкого. Даже в самом укромном уголке тренировочной базы он мог появиться внезапно и бесшумно, словно тень. И вот он стоял перед ней, когда ее щеки были набиты шоколадом. Ее сердце замерло. Она почувствовала, как предательский румянец заливает ее лицо. На этот раз он не выглядел сердитым. Что было еще более странно. Он просто смотрел на нее, и в его обычно суровых глазах мелькнуло что-то похожее на… снисходительность? Нет, это, наверное, было слишком сильное слово для Баро. Скорее, что-то вроде сдержанного понимания. А потом он сказал что-то, что полностью сбило ее с толку. Он сравнил ее с бельчонком, когда она ела с полными щеками. Бельчонок. Кога, которая изо всех сил старалась быть серьезной спортсменкой, почтительно относящейся к их общему делу, была названа маленьким грызуном. Иронично? Наверное. Но в его словах не было злобы. Скорее, какое-то странное, почти нежное наблюдение.       Внутри Коги боролись разные эмоции. Она искренне сердилась на себя за свою слабость. Почему, ну почему она не могла просто отказаться от этих дурацких шоколадок? Почему эта тяга была такой сильной, такой непреодолимой? Это было унизительно. И еще более унизительно было то, что именно Баро, такой дисциплинированный и сосредоточенный, стал ее личным надзирателем по вопросам питания. Он, единственный среди парней, не стеснялся рыться в ее вещах – да, он действительно обшарил ее сумку в прошлый раз, когда искал ее «запасы»! – чтобы найти и конфисковать ее сладости. Он находил все ее тайники, даже те, о которых она думала, что только она знает.       И теперь… теперь он использовал ее же слабость против нее, но в совершенно неожиданном ключе. Он прятал ее конфискованные угощения, а затем выдавал их ей порционно. За каждую удачно сделанную передачу, за каждый забитый гол – маленький кусочек шоколада или одна конфета. Как приз. Как будто она была маленьким ребенком, которого поощряют за хорошее поведение. Это было одновременно унизительно и… странно эффективно. Часть ее возмущалась таким обращением, такой явной демонстрацией его контроля над ее привычками. Но другая часть, та, которая отчаянно хотела стать лучше, признавала, что это работает. Желание получить эту маленькую награду иногда было сильнее, чем сиюминутная тяга съесть всю пачку сразу. Это было похоже на дрессировку. И по какой-то причине, несмотря на всю неловкость и раздражение, Кога чувствовала, что это делает их… ближе? Странная мысль, учитывая их постоянные стычки из-за сладостей. Но в этой его настойчивости, в этом необычном способе показать, что он заботится о ее прогрессе, было что-то, что трогало ее. Страх перед его гневом никуда не делся, но теперь он смешивался с каким-то новым, неопределенным чувством. Возможно, даже с чем-то, что напоминало… благодарность. Или, возможно, просто признание того, что этот человек, Шоэй Баро, был гораздо сложнее и непредсказуемее, чем она думала. ______________________________________________________

Йоичи Исаги

______________________________________________________       В тот вечер атмосфера в комнате для отдыха была наэлектризована какой-то странной, приторной сладостью. Исаги, обычно погруженный в стратегические размышления, сегодня был необычайно рассеян. Его взгляд то и дело возвращался к Коге, которая, казалось, пыталась установить новый рекорд по потреблению сладостей. Горы оберток от шоколада, конфет, каких-то батончиков, печенья и ещё множество всего, что не смог разглядеть парень – все это роилось вокруг неё, словно свидетельство какой-то безудержной, почти лихорадочной энергии. Йоичи наблюдал за ней издалека, его губы были плотно сжаты, а на лбу залегла едва заметная морщинка тревоги.       – Кога, а ты не переживаешь, что можешь заработать сахарный диабет? — тихо, почти шепотом, спросил он, наконец решившись подойти ближе. Его голос был полон искреннего беспокойства, лишенного какой-либо доли осуждения или насмешки. Футболист долго наблюдал за происходящим; он видел, как Маэми, словно одержимая, поглощает один десерт за другим. В его голове не укладывалось, как кто-то может так бездумно относиться к своему здоровью. Он не мог пройти мимо. В конце концов, каким бы ни был этот проект, какой бы суровой ни была конкуренция, в нём сохранялось человеческое измерение. Именно поэтому парень искренне волновался за её здоровье. Ему было больно видеть, как она, казалось, разрушает себя, погружаясь в эту сладкую бездну. Его природная эмпатия, часто заглушаемая жаждой победы, в этот момент вышла на первый план, заставляя его игнорировать внутренний голос, призывающий сосредоточиться на футболе.       Девушка подняла на него глаза, полные какой-то странной, отстраненной нежности, или, может быть, усталости.       – Ничего страшного, – пробормотала она, и в её голосе Йоичи услышал отголоски чего-то, что было гораздо глубже, чем простое объяснение. Это было не просто отрицание, а какое-то бездонное отчаяние, замаскированное под безразличие. В этот момент парень почувствовал, что дальнейшие вопросы будут лишь терзать её, а не помогут. Взгляд её был настолько беззащитным, что Исаги решил больше не задавать вопросов и не тревожить её. Он понимал, что иногда молчание – это лучшее, что можно дать человеку, особенно когда слова могут причинить ещё большую боль. Спортсмен отстранился, но ощущение тревоги никуда не делось. Оно, словно туман, окутало его сознание, не давая сосредоточиться на привычных мыслях о тактике и голах.       Йоичи относится к числу немногих, кто выбрал иной подход к данной ситуации. В отличие от большинства, кто, воспользовавшись её уязвимостью, пытался бы получить выгоду или манипулировать ей, Йоичи не намерен ни манипулировать, ни использовать девушку в своих интересах. Он видел, как другие игроки, словно акулы, снюхавшие кровь, кружили вокруг Коги, пытаясь разгадать её слабости, чтобы потом обратить их против неё же. Твердили какие-то советы. Требовали прекратить или вернуть сладости. Кто-то пытался разговорить ее, но ни один не подумал, что она этого не хочет! Его беспокойство было чистым, лишенным эгоизма.       Вместо этого он решил обратиться к другу детства Маэми, а именно к Рео, чтобы обсудить происходящее. Мысль о разговоре с Рео пришла к нему внезапно, словно озарение. Если кто и может понять, что происходит с Маэми на самом деле, то это Рео. Он тот, кто знает её лучше всех. Хотя для него не характерно перекладывать ответственность на других – Йоичи всегда привык действовать сам, полагаясь только на себя. Он привык принимать решения и нести за них полную ответственность. В данной ситуации он видел это как последнюю возможность. Он понимал, что не может просто оставить всё как есть; его совесть не позволяла ему бездействовать. Ему нужно было понять, что происходит, и, если возможно, помочь.       Найти Рео оказалось несложно. Он сидел в углу столовой, сосредоточенно изучая свой телефон, но когда Йоичи подошел и позвал его, он тут же поднял голову.       – Рео, у меня есть вопрос, — начал Исаги, его голос был низким и серьезным. Он рассказал ему о своих наблюдениях за Когой, о её странном поведении и о том, как она поглощала сладости. Описал её отстраненный взгляд и то, как его слова не достигли цели. Микаге слушал внимательно, его выражение лица постепенно менялось от легкого удивления до глубокой задумчивости.       – Она всегда была... чувствительной, — пробормотал Рео, его взгляд устремился куда-то в пустоту, словно он перебирал в памяти старые воспоминания. – Ей нужно время. Она переживает что-то очень личное. И я думаю, тебе стоит дать ей это время, – голос Рео был необычайно мягким, почти нежным. Это был тот Рео, которого Йоичи видел редко, – Рео, способный на глубокую эмпатию, особенно когда речь шла о близких ему людях. – Спасибо, что поделился. Я поговорю с ней. Она в вашей комнате?       Исаги кивнул. Слова Рео подтвердили его собственные опасения. То, что он видел, было не просто странностью, а признаком глубокой боли. Йоичи искренне надеется, что такое тревожное состояние, является лишь временным. Он надеялся, что Маэми найдет в себе силы справиться с тем, что её терзает, и что ему не придется сталкиваться с подобными обстоятельствами снова и снова. Он не хотел видеть, как человек, казалось бы, растворяется в своем собственном отчаянии. Парень чувствовал себя обязанным быть рядом, быть тем якорем, который удержит её от падения. Он не знал, что конкретно может сделать, но знал, что не может оставаться в стороне. Исаги был готов ждать, быть терпеливым, и когда придет время, он был готов предложить руку помощи. Его беспокойство за Когу было искренним, исходящим из самого сердца. И он знал, что это чувство не исчезнет, пока он не увидит, что она снова в порядке. ______________________________________________________

Рео Микаге

______________________________________________________       Холодный свет лампы отражался в расширенных зрачках, но Рео не видел ничего, кроме пустого фантика, безвольно валяющегося на полированном столе. Еще один. И еще один. Бессловесные свидетельства бури, что бушевала внутри Коги. Это началось незаметно, словно легкое увлечение, безобидная прихоть поздних вечеров. Но Рео слишком хорошо изучил ее, чтобы не заметить, как быстро эта «прихоть» превратилась в нечто иное, в якорь, который одновременно удерживал ее на плаву и тянул вниз. Теперь каждый раз, когда он видел ее руку, тянущуюся к очередному яркому свертку, сердце неприятно сжималось. Это не просто желание сладкого, это был крик. Безмолвный, отчаянный крик о помощи.       Ее пристрастие к сладкому стало барометром ее душевного состояния. Когда всё тихо и спокойно, запасы конфет и печенья оставались нетронутыми. Но стоило малейшей тучке появиться на жизненном горизонте, стоило стрессу сдавить ее хрупкие плечи, или чувству незащищенности подточить ее уверенность, как начиналось это тихое поглощение. Поначалу Рео не понимал. Он лишь видел, как стремительно опустошаются коробки, как пухнет мусорное ведро, заполненное обертками. А потом он осознал. Осознал связь между ее молчаливостью, избеганием взгляда и этой ненасытной потребностью в сахаре. И осознание приносило только тревогу. Глубокую, въедливую тревогу, которая не давала ему покоя.       Микаге чувствовал себя потерянным в такие моменты. Как будто землю выбили из-под ног. Что он мог сделать? Слова казались бессильными, пустые увещевания – бесполезными. Он метался по комнате, не находя себе места, мысли перескакивали с одного на другое, словно дикие, неукротимые птицы. Хотелось схватить ее за руки, встряхнуть, закричать: «Что с тобой происходит?!» Но знал, что это только сделает хуже.       Когда Кога погружалась в свою "сладкую" бездну, она закрывалась. Стены, которые она строила вокруг себя, в такие моменты становились непреодолимыми. Любые попытки проникнуть за них наталкивались на глухое молчание или резкое: «Со мной всё в порядке, Рео». И это «всё в порядке» звучало как самая горькая ложь. Именно в такие моменты Рео не мог сдержаться. Логика отступала, тревога брала верх, и единственное, что казалось правильным, – это физически сократить расстояние между ними, разрушить эти невидимые стены. Он просто обнимал ее. Сильно, настолько, что, казалось, его объятия могли бы удержать ее на краю пропасти, в которую она тихонько сползала.       Первое мгновение она всегда сопротивлялась. Напряженное тело пыталось вырваться, руки упирались ему в грудь. Но Рео не отпускал. Он знал, что ей нужно почувствовать себя в безопасности, позволить себе быть слабой на мгновение. И с каждым разом сопротивление становилось все слабее, а потом, медленно, неуверенно, она прижималась к нему. Крепче. Еще крепче. И тогда, только тогда, когда стены наконец-то рушились, начинались откровения. Тихий, сбивчивый шепот о том, что тревожит, что заставляет бежать в спасительное, но такое опасное убежище из сахара. Она рассказывала о ссорах, о разочарованиях, о страхах, которыми не могла поделиться ни с кем другим. В эти моменты она была такой хрупкой, такой беззащитной, что у Рео сжималось сердце.       Рео слушал. Слушал внимательно, не перебивая, пытаясь понять всю глубину ее переживаний. Он понимал, что происходит. Видел, как эмоциональная боль преобразуется в физическое желание, как пустота заполняется приторной сладостью. Понимал суть ситуации, но понимал и другое – что его объятия и его присутствие, какими бы спасительными они ни казались в моменте, не решают проблему. Видел корни, глубоко уходящие в ее прошлое, в ее способ справляться с эмоциями. В его голове всё чаще и настойчивее звучала мысль о необходимости профессиональной помощи, о ком-то, кто сможет помочь ей построить более здоровые механизмы защиты. Он видел, что сладкое – это лишь пластырь на глубокой ране.       Но как сказать ей об этом, не напугав, не оттолкнув? Рео боялся нарушить тот хрупкий баланс, который между ними существовал. Он понимал, что в его жизни, как и в ее, будут моменты, когда он просто физически не сможет быть рядом. В командировке, во время важных встреч, когда она окажется один на один со своим стрессом. И эта мысль приводила его в ужас. Что она будет делать тогда? Он старался не навязывать ей эти опасения, не давить на нее своими страхами. Знал, что решение должно исходить от нее, ее собственное осознание проблемы и готовность бороться с ней. А пока… Пока он будет рядом. Обнимать, слушать, быть опорой. И надеяться, что однажды она сама увидит путь к исцелению, который не будет покрыт липкой корочкой сахара. Ведь он любил ее не за то, что она была сильной и идеальной, а за то, какая она есть, со всеми ее слабостями и шрамами. И поэтому его беспокойство было таким глубоким и искренним, такой смесью любви, тревоги и бессилия. Его Маэми, такая сильная и одновременно такая уязвимая, заслуживала жить без этой тени, без этого горько-сла дкого пленения. ______________________________________________________

Шидо Рюсэй

______________________________________________________       Рюсэй Шидо. Его взгляд. Смесь легкомыслия и проницательности, не всегда очевидная с первого взгляда за его неизменной улыбкой. Он смотрел на нее. Маэми. Снова с конфетой в руке. Неважно, где и когда он ее встречал — на тренировке, в коридоре, даже на поле. Сласти. Это стало почти опознавательным знаком, своего рода аурой, окутывающей эту тихую девушку. Он не мог не заметить. И не мог пройти мимо без комментария, без этого своего фирменного поддразнивания, которое, казалось, касалось всего, к чему ему удавалось прикоснуться.       – Ха-а-а? Сколько бы я на тебя ни смотрел, ты всё время с какой-то конфеткой, — произнес он, позволяя улыбке расползтись по лицу, той, что одновременно и очаровывала, и несла в себе едва уловимый вызов.       Ее ответ был тихим, как и она сама, но четким и отрешенным.       – Так а ты меньше смотри в мою сторону…– простая фраза, произнесенная с улыбкой, скрытой, но явно присутствующей. Эта полускрытая улыбка, этот взгляд из-под ресниц — в них было что-то такое, что заставляло Шидо замереть и задерживать внимание. Он чувствовал, что за этой внешней тишиной скрывается нечто большее, что-то, что стоит его внимания.       – Да не переживай ты так, принцесса, я просто забочусь о тебе… – голос стал немного тише, превращаясь почти в шепот, в мурлыканье кота, уверенного в своей способности играть с добычей. Он уставился на Маэми, впитывая детали ее лица, каждое легкое изменение в выражении. Забота? От него? Для Маэми это звучало странно, непривычно. Но она не была против его присутствия. Наоборот. Их встречи стали регулярными, почти предсказуемыми. Казалось, Рюсэй обладал шестым чувством, позволяющим ему оказываться рядом именно тогда, когда она меньше всего ждала его, но, возможно, нуждалась в этом легком отвлечении.       Девушка даже начала ловить себя на мысли, не стал ли этот неугомонный, но каким-то образом тонко чувствующий парень ее тайным поклонником. Эта мысль была одновременно и смешной, и немного тревожной. Тревожной не в плохом смысле, скорее в сбивающем с толку. Рюсэй, не дожидаясь приглашения, настойчиво опустился рядом, подперев голову рукой и продолжая свой допрос, окрашенный непринужденной болтовней.       – Ну-с, рассказывай, что случилось у моей малышки?       Его интуиция поразительна, даже пугающа. Они практически не знали друг друга в традиционном смысле, не сидели часами, рассказывая о своей жизни, но Рюсэй, опираясь лишь на свои внутренние ощущения и наблюдения, кажется, понимал ее лучше многих. Он видел ее состояние, эту потребность в сладком, и чувствовал, что за этим что-то стоит. Его несколько беспокоило такое поведение, эта явная зависимость от сладкого, которая, он чувствовал, не была просто привычкой. Но беспокойство тут же смешивалось с уверенностью. Уверенностью в том, что он сможет оказать помощь, если она ей понадобится. Если Маэми откроется, если решит поделиться тем, что заставляет ее искать успокоение в сахаре. ______________________________________________________

Ренске Кунигами

______________________________________________________       Его взгляд — прямой, сосредоточенный, лишенный легкомыслия. Он тоже замечал. Как можно было не заметить, когда человек постоянно прибегает к одному и тому же действию? Маэми и сладости. Эта связь стала для него источником растущего напряжения. Каждый раз, видя ее с очередным фантиком в руках, он ощущал укол беспокойства. Это не на шутку его тревожило.       Раньше его реакция была инстинктивной, прямолинейной. Остановить. Предотвратить. Он даже предпринимал попытки отобрать у нее эти сладости, действуя из лучших побуждений, из своего представления о том, что хорошо и что плохо. Как рыцарь, пытающийся спасти принцессу от дракона, только дракон был сахарным, а принцесса не очень-то хотела спасения.       Но теперь его подход изменился. Стал более глубоким, более осмысленным. Он понял, что просто запретить — не решение. Нужно понять причину. Что заставляет ее искать утешение, или радость, или что-то еще в конфетах, пирожных, шоколаде? Он начал анализировать, выдвигать гипотезы, словно ученый, изучающий неведомое явление.       У него возникло три основные версии. Три возможных сценария, объясняющих эту потребность в сладком.       Первая версия. Стресс. Жизнь полна стрессов, особенно в такой среде, где постоянно приходится бороться, доказывать что-то. Возможно, сладости для нее — способ справиться с этим давлением, найти момент спокойствия, пусть и мимолетного. Эмоциональное заедание. Это было логично, объяснимо с точки зрения психологии.       Вторая версия. Менструальный цикл. Изменения в гормональном фоне могут вызывать сильную тягу к сладкому. Это факт, известный многим. Возможно, ее состояние просто связано с естественными физиологическими процессами. Это было бы наименее тревожно, с практической точки зрения.       Третья версия. Чувства. Влюбленность. Говорят, влюбленные иногда тянутся к сладкому, ища аналог эндорфинов, выделяемых при сильных положительных эмоциях. Или же, наоборот, пытаясь заглушить стресс от неопределенности, от первых шагов в этих неизведанных водах. Эта версия была самой некомфортной для Кунигами, самой пугающей.       Но ни одна из этих версий не приносила ему полного успокоения. Он оставался в тревоге и неведении. Знать причину — это только часть пути. Самое главное, что он не знал, как именно он может ей помочь. Если это стресс, то как помочь ей справиться с ним? Если это физиология, то как облегчить ее состояние? Если же это влюбленность… в кого? И как именно это связано с тягой к сладкому? И как он в принципе может помочь в такой ситуации? Эти вопросы крутились в его голове, создавая внутреннее напряжение, которое отражалось на его лице, делая его еще более серьезным и сосредоточенным, чем обычно. Он наблюдал за ней, пытаясь найти ответ, пытаясь понять, что скрывается за этой простой, но странной привычкой к сладостям.