Осколок ветра.

      Изящные бледные пальцы мягко перебирали струны. Мелодия печальная, но от того не менее прекрасная. Любой, кто услышал её, был бы пронизан уверенным спокойствием и тоской по чему-то родному, но далёкому. Только не сам музыкант. На лице Теренса застыло напряжение, которое тот не мог прогнать уже не первый день. Рыжая прядь, выбилась из аккуратной укладки и упала на его лицо, из-за чего нос защекотало. Парень сдул эту ненавистную копну волос, и сосредоточенное на пальцах внимание мгновенно улетучилось. Замедлился, черт возьми. Он старался нагнать прежний темп, но перебарщивает и, без того уставшие руки, сдались прежде, чем их хозяин это понял. Мелодия омрачилась фальшью, за которой следует грязное ругательство. Ну почему он не может просто сыграть это идеально? Почему, тратя столько часов, не чувствует, что готов к предстоящему большому шагу? — Неделя... Одна неделя вот на ЭТО.        Уже в который раз он сбился, не дойдя до конца произведения, и уже готов отстричь эти волосы к чёртовой матери. Но какой смысл? Ведь если не одно, так другое: если прядь не упадёт на лицо, то что-нибудь точно начнёт чесаться само собой, или сосед постучит по батарее, а может просто телефон завибрирует в кармане от очередного уведомления. Пока он не отточит эту музыку до полного слияния с ней, сцена не примет выступающего. Пока хоть что-то способно разорвать его связь с инструментом, это никуда не годится.       Музыкант отстранил от себя тяжёлую арфу и встал со своего места. Ему бы сидеть здесь до посинения, пока пальцы не начнут кровоточить, но так он не может. И пусть осталась всего неделя до конкурса, к которому он так стремился, который был бы венцом его стараний и навыков, где собирались самые талантливые и упорные из всех талантливых и упорных музыканты, нельзя продолжать в этом состоянии. Заболтает музыку и сделает только хуже.       Потратив на сборы около получаса, Теренс стал рассматривать себя в зеркало, уделяя волосам особое внимание. Он только вчера обновил в салоне окрашивание и с удовольствием отметил, что сейчас тот недолгий момент, когда корни выглядят идеально. Он не стеснялся своего альбинизма, но белый цвет порядком надоел ещё в детстве из-за излишнего внимания к нему. Как и к шраму, что пересекал его губы слева, но тут уж ничего не поделать. Парень взвалил на плечо рюкзак и вышел из квартиры, не забыв запереть на три оборота. Сейчас он направлялся на свой старый адрес, где когда-то жил с матерью в скромной двушке у самой крыши пятиэтажки. То было совсем другое время...

***

6 лет назад.

—...ну почему? Почему ты не можешь как все нормальные дети просто купить себе какой-нибудь компьютер, телефон, брендовые кроссовки или откладывать на машину?       Оливия уже была на грани истерики, что явно чувствовалось в её надломленном голосе. Теренс мысленно молился, чтобы она не начала плакать, потому что слёзы матери он переносил плохо. Это заставляло чувствовать вину, хотя головой он понимал, что не должен. Да, очень часто это была манипуляция, он знает. Но осознание манипуляции не означает, что она перестаёт работать. — Мам. Мы уже об этом говорили. Я принял взвешенное решение, так будет лучше. — голос звучит уверенно, а рука крепче сжалась на лямке сумки с вещами. — Взвешенное решение? В 16 лет? Кому будет лучше Теренс? Мы есть друг у друга: вот, что для нас обоих хорошо! А ты... Без предупреждения, без жалости меня бросаешь! — Я не бросаю тебя!.. — это должно было прозвучать убедительно, но вышло скорее раздражённо, поэтому парень осёкся и после выдоха продолжил спокойнее. Срываться — явно не то, что сейчас поможет им обоим, — Не бросаю я. Я переезжаю не на край света, а всего лишь снял студию в соседнем районе. Это очень близко и я буду часто приходить. И я предупредил тебя задолго до этого. Не моя проблема, что ты не восприняла моё предупреждение всерьёз. — Ну конечно, я же и подумать не могла, что ты на самом деле так со мной поступишь! Ну неужели я такая плохая мать, что ты готов от меня сбежать? — Я не хочу сбежать. Я наоборот хочу спасти нас. Неужели сама не видишь? Мы грызёмся почти каждый день по самым глупым поводам. Мы больше не уживаемся. Расстояние поможет остыть, поможет соскучиться и восстановить то, что порушилось. Пожалуйста, мама... Я в любом случае уйду, но я не хочу оставлять тебя в таком состоянии. Я всё еще буду рядом, просто не 24 на 7.       Ну вот. Она всё-таки заплакала. — Соскучиться... Ну конечно... Ты по мне соскучишься, когда я уже в гробу буду, ветреный ты мальчишка! Не нужная тебе... С-совсем не нужна... — она утирала с щёк влагу, которая делала её в вид ещё более безупречным. Во время плача спина не согнулась ни на градус: осанка всегда оставалась прямой, будто позвонки навечно застыли в одном идеальном положении. Эта женщина знала, как выглядеть потрясающей в любой ситуцации, даже в такие моменты, как этот, что только добавляло драматичности её образу, — Делай, что хочешь. Я буду ждать, когда ты поймёшь, что в твоей голове всё выглядит очень просто, а на деле... На деле одиночество никому не идёт на пользу, Терри. — Мам... — лицо исказилось при виде маминых слёз, но в этот раз Теренс обязан их выдержать. В принятии такого важного решения, как переезд из родительской квартиры, он никому не позволит себя сломить. Самостоятельная жизнь манила, ссоры - отталкивали. «Это правильно» - убеждал он себя, - «Все через это проходят рано или поздно. Я - рано.»       Парень не смог придумать, что бы такого утешительного сказать. Да и бесполезно это: Оливия не будет слушать. Вернее, она послушает, но не будет слышать. Поэтому «ветреный сын» приблизился к своей маме, которая сейчас кажется крошечной, загнанной в угол, но всё ещё слишком упрямой и гордой, чтобы принять своё положение. Музыкальные, но достаточно сильные руки обхватыватили хрупкие женские плечи, убрав с них блондинистые локоны, и прижали вздрагивающее тельце к себе. — Ну всё, всё... Мы справимся... — будучи единственным «мужчиной» в крошечной семье с самого детства, он привык оказывать поддержку и подставлять своё плечо очень сильной, но всё еще более эмоциональной, чем подросток, матери, — Мы увидимся уже завтра. Ты ведь прийдёшь на концерт, правда? — Г-глупый вопрос... Всегда прихожу, — тихий всхлип отчётливо слышен возле уха Теренса, — Платишь ему, платишь за училище, а он работать идёт, квартиру себе, видите ли, снимает, взрослый такой. Зато как советую что-то, так сразу «я сам, я сам». Такой же «самец» как твой упрямый отец, — теперь это было тихое причитание, ведь объятия действительно успокаивающие. — Не ворчи. И не хмурься, морщины появятся, — лица Теренс не видел, но и без того знал, какое на нём выражение. — Я никогда не ворчу. Приличным людям не подобает ворчать, — «И всё же ты это делаешь» подумалось сыну, — А морщины у меня будут из-за одного тебя. Никто другой мне так нервы не треплет, Теренс Бейли. — Меня уже десять минут ждёт такси... — осторожно напомнил Теренс и сразу почувствовал, как расслабленные плечи Оливии вновь напряглись. — Иди, раз моё мнение для тебя ничего не значит, — она высокомерно хмыкнула. Эта уверенность в том, что «мама лучше знает» всегда раздражала Теренса, но женщина вовремя смягчилась, чтобы напоследок слегка сгладить конец палки, которой она активно ковыряла нервы сыну, — И... Возвращайся скорее. Что бы там ни было в твоей ветреной голове, я всегда буду рада тебе здесь. Желательно, утихомирив свой юношеский максимализм. — До завтра, мам... — До завтра, Терри. 



***

      Прихожая встретила его сложенными у стены коробками, уже обёрнутыми скотчем. На них короткие подписи: посуда, одежда, книги, — всё то, что он уже успел упаковать в свои предыдущие заходы. Оливия, его мама, была похоронена уже два месяца назад, но он всё никак не мог управиться с тем, чтобы разобрать содержимое квартиры и куда-нибудь пристроить. Всё-таки насыщенная жизнь не давала слишком часто оглядываться на прошлое. Не разуваясь, он прошёл в комнату матери: всё равно ковры давно убраны. Кстати говоря, надо бы уже забрать их из химчистки... Рюкзак он тоже не снял. Теренс подошёл к высокому шкафу, со светлыми проплешинами от отвалившейся со временем чёрной краски. В детстве ему иногда казалось, что этот шкаф вот-вот упадёт прямо на маленького неугомонного мальчугана и раздавит. Сейчас вид этой мебели давил на него иначе: сильнее и больнее, хотя упадёт уже вряд ли. Со вздохом парень сел на пол и раскрыл рюкзак, положив его на скрещенные по-турецки ноги: наученный предыдущим опытом, он знал, что обязательно захочет что-нибудь забрать в свою нынешнюю квартиру: какую-нибудь мелочь, за которую в очередной раз зацепится взгляд, передавая в сердце тепло и тоску по былому. Пальцы проходятся подушечками по знакомым резным ручкам створок шкафа, а после тянут их, чтобы открыть и выпустить в комнату маленькое облачко пыли изнутри. Теренс чихнул в сторону и, глотнув побольше воздуха, приступил к уборке.       Первой в руки попадает старая подарочная корзинка из-под пледа, в которой хранились самые разнообразные платки: от шелковых до самых дешёвых. Мама покупала их во всяких поездках в качестве сувенира и каждый носила до следующего путешествия куда-либо: такая вот своеобразная коллекция, которая сейчас находилась в беспорядке. Каждый, даже самый неприметный кусочек ткани, парень аккуратно вынимал и складывал в стопку: корзина не была заполнена до конца, и казалось нерациональным просто положить её в коробку как есть. И не зря: на самом дне, в один из платков была завёрнута коробочка. Наверняка там было нечто ценное для Оливии, раз лежало здесь, скрытое от посторонних глаз, даже от сына. Но после смерти ведь нет места сожалениям? Поэтому Теренс без зазрений совести удовлетворил своё любопытство и открыл коробочку, обнаруживая там... Зеркало? Да и зеркалом это особо не назовёшь. Просто крупный осколок, в котором, на расстоянии вытянутой руки можно было разглядеть разве что лицо. Зачем его хранить, ещё и так бережно? Он прикоснулся к гладкой поверхности, от чего стекло неожиданно начало светиться. Парень тут же отдёрнул руку, но всё еще держал осколок за края в другой. — Что за…       Он несколько раз моргнул, будто бы стараясь прогнать усталость, от которой мерещится… всякое. Но любопытство победило настороженность, поэтому Теренс вновь тыкнул в зеркало для проверки. Свечение повторилось и вроде бы оно безобидное. Какой-то странный ночник? Что ж парень в квартире совершенно один и вполне может себе позволить слегка подурачиться и с ребяческой улыбкой изучить находку, так что он уже увереннее вдавил пальцами, подумав, что свет усилится. Каково же было его удивление когда зеркало не вернуло пальцы, а только начало тянуть внутрь. Какое «внутрь» может быть у зеркала? Вот Теренс и проверит это на своей шкуре. Его ослепила белая вспышка, и что-то дернуло всё тело вперед.       Но это было лишь мгновение, ведь в следующую секунду он едва ли мог что-то различить в темноте. Ткань штанов на коленях сразу же намокла из-за капель росы, которые орошили мох. Теренс судорожно шарил руками в пространстве вокруг себя, пока глаза не привыкли к мраку, и обнаружил, что он сидит возле дерева на какой-то кочке, покрытой мхом. Прошло несколько долгих секунд в попытках сообразить, что же дерево делает в квартире, но остатки самообладания помогли осознать, что это уже не дом. Паника почти накрыла сознание, когда Теренс услышал вдалеке незнакомые голоса и заметил пляшущие вдалеке огоньки. — Вспышка была там! — огоньки приближались. — Не дайте никому убежать!       Тёмный лес, грубые голоса, одинокий парень. Ну точно, это поисковый отряд! Скоро ему объяснят, как Теренс здесь оказался, кто его похитил и сколько времени прошло. Голова не болела, как и всё остальное тело, так что вряд ли он был в отключке достаточно долго, чтобы пропустить музыкальный конкурс. Можно ли вообще потерять сознание от яркого света? Мозг строил исключительно позитивный сценарий развития событий, чтобы спасти психику от немедленного повреждения. Он быстро поднялся с коленей и понял, что с его ног свалился рюкзак. Подобрав его, парень побежал навстречу свету и голосам. Пока до него доходило, что люди одеты как-то странно, а в руках у них не фонари, а факелы, ноги всё еще продолжали нести его вперед. Напуганный, он подбегает к первому попавшемуся мужчине, которого выцепили глаза. Тому явно не понравилось столь быстрое приближение. Рукоять меча, сжатая в обернутый бинтом кулак, мелькнула перед лицом. Времени подумать о странности происходящего не осталось, потому что голову пронзила резкая всепоглощающая боль от удара. Тело тут же перестало слушаться Теренса и он рухнул на землю, которая, к счастью, была довольно мягкой, хоть и мокрой. — Эд, мать твою! Не мог просто оттолкнуть его? Теперь придётся самим тащить в повозку. — Посмотрел бы я, что ты будешь делать если… — голоса звучали будто из-под воды, а скоро вовсе стихли.       Теренс окончательно отключился.