Дом для потерянного бога

Сердец и судеб сломанных бурлит водоворот, И мрак в душе клыков не разожмет ни на минуту. Ни капли теплоты — там только лёд, И даже смерть забрать не хочет почему-то... К. Легостаев «Забудь свой ад»

Пробуждение было сложным: тело ломило так, словно по нему несколько раз прогарцевало стадо коней, голова раскалывалась как после бурной пьянки, а в глаза будто песка насыпали. Локи дернулся и сдавленно застонал, не поднимая век, — как вдруг сквозь шум в ушах пробился до боли знакомый язвительный голос, который он и не чаял уже когда-нибудь услышать: — Ну наконец-то! Очухался! Я уж думал: труп придется закапывать, — а на запястье легли сильные пальцы, проверяя пульс. Локи облизал пересохшие губы. Попытался было открыть глаза, но тут же вынужден был отказаться от этой идеи: свет, даже приглушенный метелью за окном, причинял жуткую боль. — Учитель? — голос со сна звучал хрипло и как-то неуверенно, хотя ошибки быть не могло: эти издевательские интонации он и через тысячу лет ни с чем не спутает. — Нет, император Хуанди! — послышался ожидаемо ехидный ответ. — Но к моему величайшему огорчению я все еще твой учитель. Бог хмыкнул: ну точно Е Байи. Надо же, жив еще старик и в полном здравии, судя по привычным насмешкам. Он прикрыл лицо рукой и осторожно поднял веки, быстро заморгал. Стало немного легче. Перед глазами все расплывалось, но порывистое белое с черным пятно справа недвусмысленно указывало на хозяина жилища. — Где... — начал было он и тут же понял бессмысленность вопроса. Известно где — на горе Чанмин. Но вот каким образом... — Как я сюда попал? Пятно плюхнулось на стул возле кровати и устало потерло переносицу. — Ты у меня спрашиваешь? По-моему, это я должен у тебя спросить, как так вышло, что гуеву тучу лет спустя я нашел тебя в сугробе, без сознания, еще и порядочно избитого! — Я... — начал было Локи и осекся: и правда, а как он здесь оказался? Падал в бездну, а упал в Мидгарде, да еще и аккурат на горе Чанмин? — Упал, — наконец дал максимально обтекаемый и правдивый ответ. Байи красноречиво выгнул бровь. — Упал, — повторил с неопределенной интонацией, хотя на язык так и просилось продолжение: «и, видимо, приложился головой». — И откуда же ты упал, болезный? — С Бивреста, — бог отвел взгляд, снова чувствуя себя набедокурившим ребенком: рассказывать подробности отчаянно не хотелось. К первой брови присоединилась вторая, а взгляд стал снисходительно-жалостливым, будто даос с умственно-отсталым разговаривал. — Упал с Бивреста, — резкий голос неуловимо изменился, приобрел вкрадчивые нотки. — И как прикажешь понимать твой ответ? Тебя что, уже ноги не держат? Или на Асгард напали, и ты героически пал в неравной схватке? — даже если б Локи не знал своего наставника так хорошо, сарказм, буквально сочащийся в голосе, недвусмысленно намекал на отношение монаха к такого рода приключениям. — Я сам отпустил Гунгнир, — голос дрожал от еле сдерживаемого напряжения: как бы он ни уважал Е Байи, его манера плеваться ядом, не дослушав, не добавляла ему душевного равновесия — особенно в нынешнем разбитом и отчаянном состоянии. — Не замечал за тобой суицидальных наклонностей. Или тебя там твой рогатый братец так своей тюкалкой приложил? — Почему рогатый? — только и смог выдать окончательно сбитый с толку Локи, даже забыв, как обычно, возмутиться, что тот ему не брат. Оленем чаще дразнили его — за шлем. — Потому что баран! — припечатал Е Байи, и богу вдруг неожиданно стало смешно от абсурда ситуации. Он, избитый и потрепанный, после устроенного им хаоса, после драки с Тором, после падения с моста, очухивается в доме наставника, которого не видел уже несколько сотен лет, — и вместо того чтобы нормально сесть и поговорить, попросить защиты или, наоборот, послать к чибисам и свалить, пока на его поиски не отправили всех воинов Асгарда, лежит и нервно хохочет над шутками учителя. Видимо, и правда, по голове досталось — иначе его поведение никак не объяснить. — Мда, все же приложил тебя братец, — мрачно резюмировал Е Байи, глядя на истерику горе-ученика. Смех как отрезало: повторенное второй раз ненавистное слово стало триггером, так что Локи едва не подкинуло на кровати. — Он мне не брат! — прошипел не хуже змеи, яростно глядя в снисходительные темные глаза. — Они мне врали всю жизнь! — Угомонись, истеричка! — вдруг рявкнул даос, на корню пресекая гневные вопли. － Успокойся и расскажи связно, кто они и в чем врали. Бог недовольно поджал губы и разве что зубами не заскрежетал, усилием воли гася поднявшуюся злость. Он знал этот тон — такой наставник и насильно заткнуть может. Так что если он не хочет остаток дня провести в вынужденном молчании, ему действительно лучше контролировать свою речь. Он ненадолго прикрыл глаза, собираясь с силами, глубоко вдохнул. — Ты знал, что я им не родной? — попробовал он зайти с другого конца. Он ожидал чего угодно: недоверчивости, ехидства, издевок — но не того, что учитель просто закатит глаза и со смесью облегчения и раздражения выдаст: — Ну наконец-то они соизволили признаться! Негодование и боль поднялись с новой силой. — Ты знал?! И здесь предатели, и здесь ложь... Хоть кто-нибудь за всю жизнь говорил ему правду?.. Байи только отмахнулся, словно бы не замечая состояния ученика. — Конечно, знал. А вот им следовало бы сказать раньше, чтоб не было вот этого вот, — он неопределенным жестом обвел Локи. Губы скривились в горькой издевательской усмешке. — Что сказать, что растили меня как военный трофей? Что я монстр, которым пугают не только детей, но и взрослых? Даос только презрительно фыркнул, совершенно не тронутый этой отчаянной исповедью. — Какой из тебя монстр! Видел я настоящих монстров — мелковат ты для них! — он демонстративно окинул ученика оценивающим взглядом. — Я — йотун! — Да хоть чудище лесное, — легко отозвался тот, словно и не о скандальном происхождении его ученика шла речь. — Какая к гуям разница, какого ты цвета, если вырос ты в Асгарде в царской семье? — Они мне не семья! — огрызнулся Локи, уязвленный словами бессмертного монаха. Как ему легко говорить! Какая разница, действительно! Не ему же лгали всю его жизнь! — Они тебя вырастили! — прикрикнул Е Байи, которого уже порядком достала эта бессодержательная драма. Вроде взрослый уже бог, а ведет себя как импульсивный упрямый подросток. — Один, конечно, порядочная сволочь, но он воспитал тебя как родного, Тор просто великовозрастный дурак, а Фригг и вовсе не в чем упрекнуть: она всю себя отдала тебе. Кто успокаивал тебя в детстве? Кто учил магии? Кто защищал от нападок брата? Или, скажешь, и я тебе не учитель, раз не выложил всю правду на блюдечке? Локи не нашелся с ответом. Он бы много чего еще мог высказать и далеко не в самых цензурных выражениях, но здравый смысл подсказывал ему, что сейчас в таком состоянии слушать его не будут. Да и ругать Одина это одно, а сказать даосу в лицо, что тот ему не учитель, язык не поворачивался. — Палка по тебе плачет за такие заявления! — успокоившись, буркнул наконец бессмертный спустя долгие минуты молчания. Бог едва не задохнулся от негодования, на щеках проступил румянец унижения. — Ты не посмеешь! — зло прошипел, до побеления костяшек сжимая угол кровати. Тот удивленно вздернул брови на такую демонстрацию характера и с каким-то исследовательским интересом уставился на ученика. — Нааадо же! — протянул словно бы недоверчиво. — У кого-то зубки прорезались! И кто же мне помешает? — Не позволю! — огрызнулся Локи с яростью загнанного зверя. — Ты не справишься с моей магией! — Неужто поднимешь руку на своего старого учителя? — Е Байи только улыбнулся — отстраненно, неприятно, — а в темных глазах застыл лед. Локи неловко сглотнул: он и забыл за все эти века, насколько пугающим мог быть его учитель. Может, годами он и был стар, но по силе не всякий ас с ним бы сравнился. И, глядя в эти непривычно холодные, но родные глаза, которые он не видел уже несколько сотен лет, но которые так и не стерлись из его памяти, никогда не сотрутся, бог вдруг с неожиданной ясностью осознал, что нет, не поднимет. Обмануть, обвести вокруг пальца, но напасть — никогда. Это было его величайшей слабостью, в которой он боялся признаться даже самому себе, и огромной глупостью, но против него и против матери он бы никогда не смог обнажить оружие. Но от одной только мысли подставиться под палку, послушно согнуть спину ярость и унижение поднимались волной, захлестывали с головой. Нет уж, не в этой жизни. — Не имеешь права, — процедил бог сквозь зубы, зная, что наставник не будет его заставлять силой. — Я уже давно не твой ученик. Что-то будто треснуло в Байи, лед разошелся от глаз, заковал все лицо в отвратительную непроницаемую маску. — Что ж, — проронил он безо всякого выражения, — как скажешь, Локи. В таком случае я тебя не держу, раз ты уже здоров. На ночь можешь остаться тут, но к утру выметайся, — и, больше не медля, стремительно покинул комнату, громко захлопнув за собой двери. Сердце пропустило удар, и бог в ужасе распахнул глаза: он мог пересчитать по пальцам одной руки те случаи, когда учитель называл его по имени — и никогда это обращение не сулило ему ничего хорошего. В груди заныло, отчетливо накатило ощущение чего-то страшного и непоправимого. Локи прометался в сомнениях до самого утра. Ярость вперемешку с виной грызли изнутри, не давая заснуть, а мысли метались в голове как кролики, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном и принять сколько-нибудь взвешенное решение. Он уже почти был готов молча уйти с гордо поднятой головой с первыми лучами солнца, как и сказал учитель, — как вдруг рассеянный взгляд наткнулся на шкаф в дальнем углу комнаты. Сейчас, когда зрение прояснилось, он заметил на самом верху поблескивающий в лунном свете неказистый кинжал — его первое оружие, которое он давным-давно выковал в кузнице Байи и на радостях преподнес наставнику. Локи как подбросило: он подскочил с кровати, едва не запутавшись в одеяле, спешно доковылял до шкафа — и замер, широко распахнув глаза. Кинжал не просто не заржавел за сотни лет — он был в идеальном состоянии, словно только вчера покинул кузницу. Бог неверяще, почти не дыша, провел пальцем по гладкому лезвию: острое. Надо же, его еще и точили, как-то отрешенно пронеслось в голове. А раньше он не замечал за стариком такой сентиментальности. Мыльный пузырь из чувств, что рос в груди все это время, лопнул с оглушительным звоном: в ушах зашумело, боль и вина захлестнули с головой, так что он покачнулся и вынужден был схватиться за шкаф, чтобы не упасть. Кое-как, не глядя, по стеночке, добредя до кровати, он буквально рухнул на нее, скрутился в клубок, всеми силами стараясь стать меньше, исчезнуть. Его отчетливо трясло, но он даже не пытался накрыться, спрятаться — от кого? Тихая истерика прекратилась только с рассветом — но теперь Локи был твердо уверен, что не уйдет, не поговорив с учителем. Он с трудом поднялся и, слегка пошатываясь, побрел на кухню. Е Байи обнаружился за столом: он задумчиво крутил в руках полупустую чашку, как-то рассеянно отслеживая пальцем незаметные переплетения узоров. Локи дошаркал до стола и с шумом приземлился на лавку напротив, исподлобья посмотрел на суровую фигуру даоса. Начинать разговор было страшно — но он знал, что, если этого не сделает он, они так и будут молчать, пока у наставника окончательно не иссякнет терпение и он не выставит ученика вон. И, хотя гордость яростно сопротивлялась, начинать следовало с извинений. — Извини, — бросил неохотно с видом величайшего одолжения и сам поморщился от того, насколько скупо и снисходительно это прозвучало. — Извиняю, — в тон ему ответил даос, так и не подняв головы. — Если это все, что ты хотел сказать, — убирайся, — помедлив, он все же посмотрел на ученика. Голос звучал ровно, без издевок и насмешек, а из глаз не пропадал холод — и Локи едва не задохнулся от нахлынувшего осознания: нет, он не обижен — он разочарован. Очень сильно разочарован. И от этого неожиданно стало еще больнее. Пусть бы злился, угрожал, расстраивался — это бы Локи пережил. Но вот это холодное равнодушие и разочарование били наотмашь. До одури захотелось доказать учителю, что он не такой, он лучше, что он достоин уважения бессмертного, услышать в ответ язвительное «бездарь» и «мой глупый ученик». Доказать себе. И, видят норны, он знал только один способ, как это сделать, хоть он и отчаянно претил всему его существу. Не дав себе времени на раздумья и сомнения, под влиянием порыва, Локи решительно встал из-за стола и, сделав пару шагов, замер на мгновение — и, до побеления поджав губы, резко опустился на колени. — Прости, учитель, — проронил глухо и напряженно, покаянно склонив голову. Встретить проницательный взгляд мудрых глаз было страшно. Байи громко отставил чашку и шумно выдохнул. — За что ты извиняешься? Глубокий голос звучал устало и как-то обреченно — Локи хотел было подняться, но тут же одернул себя: позволения не было. Раз уж решился на такие церемонии, смирил гордыню — так иди до конца. Руки сжались в кулаки. — Я... Не имел права так говорить, — выдавил через силу, не поднимая взгляда. — Ты все же мой учитель и... — бог замялся — но все же закончил, каким-то шестым чувством понимая, что то, что он сейчас озвучит, — правда: — Я верю, что ты учил меня без корыстных целей. В кухне воцарилось молчание — бог напряженно замер, все еще не рискуя встретиться взглядом с наставником. — Ну наконец-то! — выдал вдруг Е Байи — и Локи резко вскинул голову, как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот показательно закатил глаза. — Дошло! — он посмотрел на ученика — устало, но с теплом и печалью, как раньше — и Локи выдохнул, только сейчас осознав, что все это время почти не дышал. Вдруг даос скривился и жестом велел ему подняться. — Вставай, мой глупый ученик, нечего пол коленями подметать, — и не успел бог возмутиться такому вопиющему пренебрежению его намерениями, как тот, не поведя бровью, пресек все возражения: — И нечего на меня волком смотреть — сядь и выкладывай уже, что успел натворить. Или опять начнешь истерить, что я тебе никто? Последний вопрос прозвучал беззлобно, как обычная издевка наставника, но Локи тут же закрыл рот, не успев сказать ни слова. Он никогда бы в этом не признался, но от этого «мой глупый ученик» как-то незаметно потеплело на сердце, а желание ругаться и дальше пропало напрочь. Пусть глупый — с этим он даже был втайне согласен. Зато его, Е Байи. И сейчас бог действительно верил, что тот говорит правду, потому что Е Байи никогда не врет: бессмертному даосу всегда было плевать на любое мнение, кроме собственного, и если уж он считает Локи своим учеником, несмотря ни на что, не переубедит его и сам Локи. Бог знал, что это далеко не конец: что, узнав все подробности (а бог не будет ему лгать, не сейчас), учитель долго будет бушевать, выскажет все, что думает о его идиотизме и склонности к мелодраме и истерикам, и отвесит ему не один подзатыльник, а под конец, вероятнее всего, возьмется за палку. А потом за шкирку притащит в Асгард, заставит извиниться, а после долго будет выяснять отношения с Одином и Фригг за закрытыми дверями. Но не выгонит, не откажется — никогда, что бы ни произошло. Даже если Локи сам от него откажется. Сколько бы лет ни прошло, где бы они ни были, наставник был в его жизни константой, грубой, язвительной, но знакомой и неизменной, родной. Поэтому Локи кривовато улыбнулся одними уголками губ, сел за стол напротив, глубоко вдохнул — и в омут с головой. — Все началось с объявления о коронации... И будь что будет.