Дом для потерянного бога

Очень много лет назад... Локи появился на пороге нервный, взъерошенный, но сверкающий улыбкой от уха до уха как ребенок после удачной шутки и пружинистым шагом прошел мимо молча посторонившегося Байи. — Нет, ты представляешь, учитель: эти идиоты реально поверили! — активно жестикулируя, весело начал он еще с порога. — Постояли, поглазели — и радостно заявили, что я мертв, будто у меня это на лбу было написано! Я… — тут он вдруг запнулся, напоровшись как на нож на нечитаемый взгляд непривычно безмолвного наставника. Отшельник не ворчал, не грозился ему всеми карами небесными, не выдал еще ни одного подзатыльника, и это…пугало. — Чего ты на меня так смотришь? — нервно передернув плечом, уже не так весело спросил бог, старательно отводя взгляд. Байи показательно вздернул бровь и скрестил руки на груди, будто защищаясь — но от кого?.. — Да вот жду, пока ты соизволишь объясниться, — ровно ответил он ничего не выражающим тоном, и Локи еще больше почувствовал себя не в своей тарелке. — Что объяснять-то… — протянул он, в смятении ероша волосы. — Наткнулся на йотунов, ну и решил немножко над ними…подшутить, — он усмехнулся, но усмешка вышла какой-то кривоватой и тут же сползла с лица, стоило ему снова посмотреть в маской застывшее лицо учителя. — Ты был мертв, Локи, — голос зазвенел напряжением, и бог вздрогнул: услышать свое имя из этих уст никогда не сулило ему ничего хорошего. — Ну, я же жив и цел, — пожал он плечами, все еще в упор не видя проблемы. Байи шумно выдохнул и устало потер переносицу. — Какого гуя, Локи? — он поднял на ученика тяжелый взгляд, который будто разом пригвоздил его к полу. — Какого гуя, я тебя спрашиваю, я узнаю о смерти моего ученика от Тора, которого любезно отправил ко мне Один передать столь радостную весть, — разъяренный голос так и сочился злым едким сарказмом, — а через два месяца этот самый ученик как ни в чем не бывало сам появляется на моем пороге?! Бог откровенно обескураженно посмотрел на наставника: никогда еще он не видел его настолько взбешенным и… напуганным? Эта мысль была настолько дикой, что он даже потряс головой, все отчетливей понимая, что ничего не понимает. — Да почему тебя это так волнует? Ну пропал и пропал — я постоянно так делаю! — Да потому что ты мой ученик, идиот! — рыкнул окончательно выведенный из себя отшельник — и уже тише, но все так же напряженно добавил: — Ученики — что дети, Локи. Не думаю, что тебе бы понравилось терять собственного ребенка. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то жесткое, темное и очень больное, будто… Будто Байи уже доводилось терять? Нет, будто ему доводилось терять — так? Выдав эту тираду, он вдруг как-то разом сдулся, могучие плечи опустились. Он обреченно выдохнул с тихим присвистом и, больше не смотря на пораженно застывшего ученика, молча ушел в свою комнату. А Локи так и остался стоять посреди кухни, во все глаза глядя в широкую спину вечно сварливого наставника, отчетливо ощущая, что, кажется, в этот раз, сам того не желая, смог по-настоящему его ранить — и впервые это осознание не принесло ему ничего, кроме горечи. Учитель только что фактически назвал его сыном. И хотя Локи в упор не понимал, почему и как так вышло, как вообще такое возможно, этот измученный и непривычно уязвимый взгляд не позволял усомниться в искренности его слов. Не выдержав этой неопределенности, он размашистым шагом приблизился к комнате учителя и, помедлив, осторожно заглянул в щель неплотно прикрытой двери: отшельник сидел на кровати, согнув ногу в колене и положив на нее руку. Он запрокинул голову на стену и прикрыл глаза, возле губ залегла скорбная складка — и Локи едва не отшатнулся, поняв, что эта показательная отрешенность — не от спокойствия и умиротворения. Байи просто нечеловечески устал. Устал терять, устал волноваться, устал быть один. Устал жить — веками, тысячелетиями, с равнодушием горы наблюдая, как рушатся и умирают целые империи, как все так же играют в богов ни капли не изменившиеся люди, в то время как сами боги ведут себя хуже малых детей. И это осознание ранило уже Локи: как-то резко стало плевать и на йотунов, и на их радостные лица, когда он разыграл собственную смерть, и на удовлетворение от удачной шутки. Хотелось просто вернуться назад на эти пресловутые два месяца свободы и никуда не уходить: пусть наставник ворчит и ругается, пусть раздает подзатыльники — лишь бы не видеть эти боль и испуг в родных мудрых глазах. Он тихо прошел в комнату и, не думая, опустился на колени перед кроватью отшельника. — Прости, учитель, — обычно веселый и полный жизни голос сейчас звучал как-то сдавленно и виновато. Байи медленно открыл глаза, и бог поспешно опустил голову, лишь бы не встречаться с этим уставшим, но все таким же внимательным взглядом. Стоять на коленях, не смея ни подняться, ни посмотреть в глаза, было до жути непривычно, но почему-то сейчас казалось чем-то единственно правильным и даже естественным. А как иначе — после всего, что он натворил? После того, как пропал на два месяца, объявив себя мертвым. Не выдержав этой напряженной тишины, Локи все же бросил на наставника короткий взгляд из-под опущенных волос: тот все так же смотрел на него, открыто и прямо, и молчал, не то не желая говорить, не то не зная, что сказать, — и бог не стал больше ждать. Он порывисто трансфигурировал вытащенный из подпространства кинжал в бамбуковую палку и каким-то почти отчаянным жестом протянул отшельнику. — Учитель… — послышалось напряженно и почти просяще. Байи как-то невыразительно вскинул бровь, не предпринимая ни малейших попыток встать, — рука дрогнула, бог потерянно отвел взгляд. — Ну, я вроде как заслужил… — он зябко повел плечом и уже тише добавил, усилием воли заставив себя посмотреть в эти пугающие бездонные омуты: — Я правда сожалею, учитель. Отшельник еще долго всматривался в такое юное и виновато-растерянное лицо ученика, в такие искренние сейчас изумрудные глаза, полные тоски и какой-то невысказанной боли, — и наконец выдохнул, будто разом выпуская из легких все напряжение. Он легко поднялся и, больше ни о чем не спрашивая, забрал у все еще коленопреклоненного ученика палку. — Дурак ты, Локи, — но мой ведь дурак, — раздалось над головой все еще устало и самую малость горько, но в этой горечи вновь сквозило прежнее тепло и принятие. Родная мозолистая рука по-отечески небрежно взъерошила ему волосы, и бог опустил наконец плечи и успокоенно прикрыл глаза, отчетливо понимая, что, кажется, только сейчас по-настоящему оказался дома. Стоило руке покинуть волосы, как Локи без напоминаний придвинулся к освободившейся кровати и лег на нее грудью, обнимая подушку наставника. Первый удар не заставил себя ждать. За все время наказания бог не проронил ни слова: только выдыхал шумно и изредка шипел сквозь зубы, крепче стискивая подушку, — хотя прежде почти всегда начинал паясничать и причитать. Он не считал, сколько это продолжалось, но, когда все закончилось, тело устало обмякло, и он остался лежать, явно не собираясь вставать. Где-то за спиной глухо стукнула палка, кровать рядом прогнулась под весом, и в растрепанные волосы мягко зарылась все та же мозолистая рука. — Прости, — хрипло послышалось откуда-то из недр подушки. Байи тихо фыркнул. — Куда ж я от тебя денусь, — и после долгой паузы все же попросил, не прерывая своего занятия: — Не делай так больше. И Локи вдруг понял, что это действительно была самая настоящая просьба — от учителя, который никогда ничего у него не просил. — Не буду, — глухо ответил он, все также не глядя на наставника. И совсем на грани слышимости добавил: — С тобой — не буду. По губам скользнула теплая и самую малость печальная полуулыбка. — Вот паршивец, — волос коснулся тихий смешок, и Локи глубже зарылся в подушку, пряча ответную улыбку.