Незабудки

18 февраля       Опять приходится ходить в школу. А я уже даже привыкнуть успел к занятиям с бабушкой, неторопливым разбором материала.       Сегодня мне пришлось встать заранее, чтобы как следует подготовиться. Хотя отек и большая часть синяков сошли, огромный след на щеке и царапины от ногтей все еще заметны. Я снова попробовал закрыть их тональником и на этот раз у меня получилось. Синева, конечно, местами все равно проглядывала, но в глаза уже не так бросалась. С губами, правда, вышло куда сложнее. Пара вечеров с Томом так и не позволила им как следует зажить. У них до сих пор вид будто я вздумал намазаться помадой. Но вариантов никаких у меня нет, так что с этим приходится просто мириться.       Весь день я чувствовал себя местной знаменитостью. Все, буквально все, глазели на меня в коридорах, провожали взглядами, но больше не шептались за моей спиной. Да и взгляды эти из сочувственных превратились в одобрительные, так что мне даже нравилось в очередной раз проходить через толпу и чувствовать всеобщее уважение ко мне.       На Штефана тоже пялились, но тут уже скорее виной всему было его лицо. Не знаю, может, он не так старался, как я, может, дело в том, что он не красится. Его лицо выглядело в разы хуже моего. Глаз, в который я умудрился ему заехать, был все еще красный, по щекам и вискам расползались фиолетовые и желтые синяки. Хотя бы ухо больше не занимало половину головы, но след от рюкзака, а скорее даже от замков с карманов, все равно остался на коже длинной бордовой полосой.       Я взглянул на Штефана всего пару раз. Мама просила с ним не пересекаться и по возможности не разговаривать, чтобы не создавать нам дополнительных проблем, так я и поступил. Даже когда в коридоре Штефан, проходя мимо, с силой пихнул меня плечом, я все равно промолчал и лишь стрельнул в него взглядом. Мне, конечно, кажется очень соблазнительной возможность нового отстранения, однако я здраво понимаю, что во второй раз мне уже не удастся так просто отделаться.       Но ничто в школе не радовало меня так сильно, как встреча с Кенни и Финном. Как только прозвенел звонок на обеденную перемену, я понесся в туалет на всех парах. На удивление они уже были там. Обычно мы не разговаривали, но в этот раз они оба поприветствовали меня улыбками и сходу оценили, как хорошо я держался со Штефаном. А мне не терпелось поблагодарить их за вмешательство, ведь, если говорить честно, без них меня бы не только в мясо избили, еще бы и Маре досталось.       «Да, хуйня, — гордо махнул рукой Финн. — Еще че выдумали, втроем на одного, — он присвистнул, потягивая сигарету. — А руку на девушку вообще поднимают только пидарасы.»       Кенни бросил на Финна многозначительный суровый взгляд, и тогда он поспешил поправиться:       «Ну, то есть.., — Финн заскрипел зубами, подбирая другое слово. Но, так и не найдя ничего, по его мнению, подходящего, он пожал плечами и в поисках одобрения посмотрел на меня. — Ну ты понял, да?» И я с понимающей улыбкой кивнул ему в ответ.       Первая за несколько дней сигарета пошла так мягко и приятно, что я расплылся прямо на подоконнике. Мне и так было хорошо, но теперь стало вообще охуенно. Том поправляется, в школе больше о нем не шепчутся, мы потрахались, а Кенни и Финн все еще делятся сигаретами. Просто сказка. Даже задница сегодня не болит, так только легким дискомфортом напоминает о прошлом вечере, но это даже прикольно. Будто у меня есть маленький секретик, о котором больше никто и не догадывается.       «Ты это, кстати, получил наш подарок?» — обратился ко мне Финн, и я недоуменно взглянул на него, потом на Кенни.       «Тебе валентинки из школы не передавали?» — спросил Кенни.       «Передавали,» — настороженно подтвердил я.       Они вдвоем выжидающе на меня уставились, а я даже не знал, что им ответить. Какую из валентинок могли прислать они? Я попытался припомнить хоть одну из них, в голову лезли только портрет Штефана и тот дурацкий сопливый стих.       «Ну?» — Финн все еще чего-то от меня ждал, и я стал перечислять валентинки, надеясь, что они сами подскажут, которая была от них.       «Ну там были 3 от девчонок и 4 анонимных: с карикатурой на Штефана, со стихом, с пожеланием и пустая.»       Я пожал плечами и, когда список подошел к концу, Финн расстроенно хлопнул себя по коленям. Он сделал это настолько резко и сильно, что уголек от его сигареты на скорости отлетел в меня, чудом не зацепив мои джинсы.       «Бля, так и знал, что нихуя не выйдет, — он взглянул на Кенни в поисках поддержки, но Кенни будто вообще не расстроился. — Мы, короче, стащили старую открытку у моей сестры и вклеили туда 3 сигареты. Думали, дежурные посмотрят и хуй забьют как тогда, когда, — Финн засмеялся, пихнув Кенни в плечо. — ..когда Ирме кто-то валентинку с презиком послал.»       «Валентинки для меня передавали через учителей,» — сказал я, и Кенни, цыкнув, дал легкий подзатыльник Финну.       «Говорил же, говно идея.»       «Теперь наши сигареты курит какая-нибудь фрау, если они вообще в мусорке не валяются, — Финн недовольно прорычал, закатив глаза. — Ну, мы хотя бы постарались.»       На этом вопрос был исчерпан. Финн продолжил сокрушаться, что у их любимой группы уже год нет ни сингла, ни альбома, а я окончательно ушел в себя, не прекращая думать о валентинках. На самом деле, я еле сдержался, чтобы снова не начать улыбаться как придурок. Такая неожиданная забота, еще и от них, мне ужасно льстила. Теперь мне было в тысячу раз сильнее жаль, что кто-то (хотя я почти уверен, что это была фрау Небель) вырвал из их валентинки сигареты. А как было бы круто, если бы их план удался.. Эти 3 сигареты пиздец как зарешали бы. Все Мальборо круче, чем моя дешевая хуета. И как результат, сам того не желая, я до последнего урока был жутко разозлен на фрау Небель.       После школы я снова абсолютно легально могу ходить к Тому. Давно не чувствовал себя так хорошо. Я бежал к нему чуть ли не вприпрыжку. После вчерашнего меня переполняет какая-то странная нежность к нему, прямо хочется постоянно обниматься с ним, целовать его, всего-всего. Я еле на месте смог усидеть, ожидая, когда Рона оставит нас одних. Я залез на него, и мы целовались до тех пор, пока мне в бедро не ткнулся его член. То есть совсем недолго. Но с Роной через стену от нас это все, что мы можем себе позволить.       Сегодня мы, наконец, начали пересматривать Тьму. Ну, как пересматривать.. Мы все равно часто отвлекались на поцелуи, уже с самого начала лежа вдвоем в постели. А потом все дошло до того, что я передержал Тома, и остаток серии мне пришлось досматривать с превеликим трудом, чувствуя, как мне в задницу упирается его член. Блять, я бы прямо там, прямо так, под одеялом, в одежде.. Я бы..       Пиздец я сейчас опять сам себя с ума сведу, нельзя о таком думать. Это уже не сценарий моей личной жизни, это какой-то блядский порнодневник. Стоит хоть на секунду задуматься, как мне самому себе въебать хочется за то, что я пишу (и зачем вообще такое пишу). Я теперь за этот ключик смешной трясусь как монашка за девственность. Раньше я его просто прятал в стол под всякий хлам, а теперь на двусторонний скотч приклеиваю к ножке кровати, где она примыкает к арке. Как подумаю, что мама может прочитать все, что я здесь пишу.. Бля, после такого только подыхать, я ни за что не выдержу разговора об этом с ней. 21 февраля       Мара все пытается вычислить, кто послал мне валентинку со стихом. Я просто поражаюсь, насколько ей не похуй. Она теперь как мой личный агент всех вокруг сканирует на предмет подозрительных разговоров, жестов, даже взглядов. Я ее о чем-нибудь спрашиваю, она мне отвечает, а сама бегает глазами по школьникам за моей головой. После драки претендентов у нее навалом, они же до сих пор все меня взглядами провожают, времени-то всего ничего прошло. Пару раз Мара даже умудрялась заметить Кенни и Финна, проходящих по коридору, хотя мне почти никогда это не удается.       Но, как бы там ни было, результатов у нее 0. Да и это нереально, будто вот так по одному взгляду можно сказать, кто из них это сделал. 22 февраля       У Тома очень быстро кончаются силы. То есть, раньше он тоже стремительно выдыхался, если не проводил все время в постели, но теперь будто бы это стало происходить намного быстрее.       Сегодня Рона оставила нас одних до самого вечера. Она сказала, что ей нужно будет съездить в Кассель за какими-то лекарствами, чтобы не ждать доставки сюда, а потом заехать к ее маме. Мне такой расклад очень понравился, я этой возможности с воскресенья ждал, у меня аж зудело все от нетерпения.       Как только Рона уехала, мы сразу же уединились с Томом в комнате. Мы даже толком не поприветствовали друг друга, чтобы не терять времени зря. На этот раз все получалось еще проще, не было ни боли, ни дискомфорта. Я снова оказался сверху, но уже не как дебил, теперь-то я точно знал, что мне нужно делать. Том мне помогал, и вдвоем у нас вышло намного лучше, чем в прошлый раз. Я слышал, как Том тяжело дышит, но это же нормально, ничего удивительного в этом не было. А потом, когда все закончилось, он впервые не пошел в ванную. Как и я, Том ограничился салфетками, даже не вставая с постели. Мне показалось это странным, но я не стал ничего у него спрашивать. Одевшись, я лег обратно к нему, и не прошло и 10 минут, как Том заснул. Так легко и просто, будто уже сутки провел на ногах, а ведь еще не было и 6 вечера.       Какое-то время я пролежал рядом с ним, потом мне наскучило, и я вылез из его объятий. Том так крепко спал, что даже не пошевелился. До возвращения Роны я просидел в телефоне в гостиной, это ее очень удивило. Как и то, что Том настолько рано уснул. Она на всякий случай проведала его, но все, разумеется, было нормально. Рона пригласила меня попить с ней чай с бутербродами и пироженками, а потом отправила домой.       Я не верю, что это из-за секса. В воскресенье и 14 февраля такого не было. Том после этого не только общался со мной, он еще и провожать меня выходил вечером, а тут он даже не проснулся к моему уходу. Не понимаю. Может, ему какие-то новые лекарства назначили, из-за чего он стал таким сонливым? Такое было с бабушкой, ей просто препарат не очень подошел, и врач назначил новый. Главное, что Рона заметила это. Надеюсь, когда они в следующий раз поедут в больницу, она попросит выписать Тому что-нибудь другое. А то так же жить нормально нельзя. 23 февраля       Том подарил мне свою куртку. Я по идее должен быть доволен, за этой курткой я охотился еще лет с 10. Но это не принесло мне никакой радости.       Мы, как всегда по субботам, играли втроем у него дома в настольные игры. Том выглядел уставшим с самого начала. Он часто тупил, медленно делал ходы. Мара тоже что-то заметила, я видел это по ее напряженному лицу, но никто из нас даже не думал озвучить свои опасения. Мы сыграли всего в пару игр, а потом Том вообще выдохся, и мы переместились к нему в комнату. Уже там, сидя в постели, Том сказал, что хочет кое-что нам подарить.       У Тома была мягкая игрушка двух обнимающихся муми-троллей. У них внутри встроен механизм, соединяющий игрушки друг с другом тонкой белой веревочкой. Их можно развести, и тогда начинает играть музыка из мультика, а муми-тролли медленно едут друг другу навстречу по этой веревочке, пока не соединятся снова в объятиях. Когда Мара впервые увидела у Тома эту игрушку, у нее дар речи пропал. Она всегда была ярой фанаткой муми-троллей, и эта плюшевая парочка засела ей в самое сердце. В детстве Мара часто со стеснением спрашивала Тома, может ли он снять ей муми-троллей с полки, а потом полвечера с придыханием крутила их, гладила, разводила и наблюдала, как они в очередной раз ползут друг к другу.       Том тоже неравнодушен к этим странным существам, хотя не так, как Мара, конечно. Но игрушкой он явно дорожил. И, когда сегодня вечером Том вручил Маре муми-троллей со словами, что теперь они принадлежат ей, это меня, мягко говоря, потрясло. Сегодня никакой не праздник, с нового года прошло почти 2 месяца, а до дня рождения Мары еще далеко. С чего бы ему вдруг делать такой жест я вообще не понял. А потом очередь дошла до меня и мне стало совсем тоскливо.       Том отдал мне полицейскую куртку, которую ему еще в детстве подарил Ленарт. Это красивая кожаная куртка, вся черная, короткая, с белой надписью “Полиция” на спине. У нее даже нашивки на плечах есть. Том постоянно напяливал ее, когда ему выпадала возможность побыть полицейским в наших играх. Она была ему велика, руки утопали в крупных рукавах и их приходилось постоянно закатывать, но он просто светился от счастья, нося ее.       Мне эта куртка тоже очень нравилась, только я не хотел быть полицейским. Надев ее, я представлял себя байкером. Все дороги мне по плечу, только я на них закон, а эти нашивки и надпись просто насмешка над полицейскими, которые думают, что смогут меня поймать. Тома такая версия бесила, поэтому я фантазировал молча, представляя, как кручу ручку газа на мотоцикле.       Когда куртка оказалась на моих коленях, мне хотелось заплакать. Она была для него важнее, чем плюшевые игрушки. Ему, блять, папа ее подарил. А теперь она моя, лежит возле меня на кровати. Мне страшно даже вешать ее в шкаф, будто находясь просто рядом она все еще принадлежит Тому, и он всего лишь дал мне ее на время поносить. Том сказал, что мне она все равно всегда шла больше. Тут сложно поспорить, его дреды с ней вообще не сочетались, а сейчас с бритой головой он был бы больше похож на скинхеда, чем полицейского.       Но я все равно не понимаю, зачем? Зачем он сделал нам эти подарки? Эти вещи дороги ему не меньше, чем нам. С чего бы ему с ними расставаться? Ответ сам лезет в голову, но я даже думать об этом не хочу. Должно быть другое объяснение, должна быть какая-то другая причина. Но, сколько я ни пытаюсь, я не могу ее найти..       Мара попросила надеть куртку, и блять она села как родная. Великовата, правда, но все равно. От воротника пахнет детством, подкладка знакомо скользит по коже. Мне так это нравилось, но сука как же мне было грустно. Я мечтал о ней 6 лет и теперь, когда она, наконец, моя, я не могу этому порадоваться. Но я улыбался. Улыбался, конечно же, как я мог не улыбаться. Как бы все ни было хорошо, я все еще помню, все еще знаю, что нельзя. Нельзя, блять, нельзя.       Я обнял Тома в благодарность, но так по-дурацки, что до сих пор стыжусь этого. Я прижался к нему как в последний раз, на благодарность это вообще не было похоже. Я положил голову на его плечо, и из меня так и рвалось спросить: “Ну это же не так все? Не так ведь?”. Не так, Том? Я же получил куртку просто так? Это не залог твоей памяти? Это не прощание, Том? Это не прощание.       Мару так растрогали наши объятия, что она нас сфотографировала. Сучка. Ненавижу, когда она так делает. Но, по правде говоря, большинство наших совместных фото сделаны именно благодаря ей. Вообще я бы выбросил, но рука не поднимается. Том там так улыбается.. А потом Мара еще уговорила меня сделать пару снимков в куртке на улице. Том с нами не ходил, только наблюдал через окно. Вышло не так уж и плохо. Один из снимков настолько понравился Тому, что я не задумываясь отдал фото ему.       Под записью за уголки были приклеены две фотографии, сделанные на инстакс. Между ними пустовало место для еще одного снимка, обозначенное четырьмя кусочками синей клейкой ленты. Поддев ее ногтями, Билл вставил в ряд свою фотографию, все это время служащую ему закладкой.       На первом снимке были только Том и он на фоне желточной стены. Они обнимались, сидя в кровати. Фотография была немного смазана, но на ней все равно с легкостью проглядывалась слабая болезненная улыбка Тома. Его было трудно узнать, только глаза и все та же улыбка выдавали его. Его брови настолько поредели, что со снимка их было не увидеть. Кожа стала тонкой и блеклой, как папиросная бумага. Без дредов его голова казалась такой маленькой, совсем детской. Они оба были еще совсем детьми.       Том прижимал к себе юного Билла, склоняя голову к его плечу. Билл не видел собственного лица, но узнавал свое тело по все той же куртке и небрежно постриженным черным волосам. Он обнимал Тома за шею, так крепко, что эта сила чувствовалась даже через фото. Как и дрожь холодных рук за спиной, беспокойный стук любящего сердца.       На оставшихся двух фотографиях Билл был один. Он стоял на заднем дворе дома Тома, позируя в куртке. На первом снимке он стоял к объективу лицом, а на втором спиной, демонстрируя крупную надпись «Полиция» на спине.       Не знаю, зачем продолжаю вклеивать фотографии сюда. У меня же для них целый альбом есть, все еще пустой. Такое ощущение, будто это не просто фотографии. Будто они неразрывно идут со всем, что я пишу здесь, и в простом альбоме им тупо не место. Может быть потом, когда Том поправится и этот дневник перестанет иметь смысл, я вытащу их отсюда и все же вставлю в альбом. И они будут служить нам напоминанием о том, что было тяжело, было страшно, но мы все равно справились. Мы сумели это пережить. Вдвоем. 26 февраля       Том снова стал мало есть. Не знаю, когда это началось. Я только сейчас обратил внимание, что он оставляет еду в тарелке, хотя Рона и так кладет ему немного. Может, он еще и поэтому вялый. Мы теперь как в первые дни после больницы большую часть времени проводим в кровати. Разговариваем, смотрим Тьму и больше ничего. Том опять просит меня класть ладонь ему на голову. Она опять горячая, и я уже даже не спрашиваю, болит ли она.       Я слишком много думаю об этом в последнее время, мне снова не хочется есть, но я заставляю себя как просил гер Шульц. Мне не нравится, что происходит. Совсем не нравится. 28 февраля       Теперь Том засыпает еще раньше. Сегодня мы даже не досмотрели серию, он уснул в процессе, лежа на моей груди. Да он и за происходящим-то почти не следил, так только слепо пялился в экран слипающимися глазами. Это настолько обеспокоило меня, что за чаем с Роной я не притронулся ни к чему, даже к самому чаю. Тупо пялился в кружку, пытаясь не думать о его горящей голове. Рона, конечно, это заметила и без слов поняла, что меня так беспокоит, хотя блять будто это было сложно. Она сказала мне, что Том теперь просто часто спит. Потом, поздним вечером, он проснется, поест, примет лекарства и снова ляжет спать. Якобы это все из-за лечения, организм работает на полную мощность и ему нужно больше сна, чтобы восстанавливаться. Ну да, конечно.       Не знаю, может она действительно в это верит, но по мне так это полная херня. Он уже чувствовал себя плохо, ему уже становилось лучше. Так какого хуя все опять возвращается к тому, что было в январе?? Я уже не думаю, что дело в лекарствах. Да блять ни о чем я уже не думаю. Если буду думать, опять начну задыхаться как астматик какой-то. И так уже курю по 7 раз в день, чтобы успокоиться. Снова руки начинают трястись с нихуя. Сновасновасноваснова. 1 марта       Блять.. Я не могу, боже.. Я их всех ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! Ненавижу этих сволочей, переговаривающихся за спиной! Ненавижу этих довольных мразей, думающих только о себе! Ненавижу крикливых сопляков, у которых всегда все заебись! Ненавижу эти жалкие лица, это лицемерное сочувствие, никому нахуй не нужное! Суки! Суки! СУКИ! ЧТОБ ВСЕ ВЫ В АДУ СГОРЕЛИ, ТВАРИ!       Мы как обычно курили в туалете. Я сидел на подоконнике у приоткрытого окна и особо не слушал, о чем говорят Кенни и Финн. В последнее время я все чаще выпадаю, думая о Томе, и этот раз не был исключением. Под окном туалета встали фрау Шлехтер и гер Линдер, они иногда так делают, если не могут покурить в учительской, но мы их застали впервые. Кенни и Финн сразу замолкли, не знаю, чтобы подслушать их или чтобы не выдать себя, будто мы не могли просто собраться попиздеть в туалете. Стало тихо, я тоже невольно прислушался к разговору, и до меня дошло, что они говорят о Томе. Опять.       Они говорили, какой он бедный, как жаль, что такое случилось с 16-летним мальчиком, а ведь у него вся жизнь впереди, бла-бла-бла, самый блять обычный треп, который я с нового года слышу. А потом они сказали, что он на палиа паллиативном лечении. Кенни сразу же закрыл окно и посмотрел на меня такими глазами, что мне стало противно — какого хуя он вдруг меня жалеет? Я еще блять подумал, какое дебильное слово, нельзя что ли просто сказать “на домашнем лечении”. Сука какой же еблан..       В первый раз после перекура я вернулся злым. Все уроки тупил в учебниках, а из моей головы все никак не выходила эта сцена в туалете. Я злился на Кенни за его жалость, на учителей, что опять бля за старое взялись. И это слово все лезло и лезло мне в голову: паллиативное, паллиативное, паллиативное. Почему сука не домашнее. На последнем уроке я все же решил загуглить его, скорее чтобы убедиться, что я прав, что это такое медицинское слово для лечения на дому.       Мои зубы тихо скрипели, пока я раз за разом перечитывал текст слепнущими глазами:       Помощь неизлечимо больным, направленная на облегчение страданий перед наступлением смерти.

Неизлечимо больным

Перед наступлением смерти

Смерти

Смерти..

      Я еле высидел до конца урока. Я чувствовал, что, если я перестану до боли стискивать зубами губу, если перестану впиваться ногтями в ладони, я заплачу. Как только прозвенел звонок, я вылетел из класса, даже не вспомнив о Маре. Я старался убежать как можно дальше от людей. Меня раздражали толпы школьников в коридорах, их бессмысленный галдеж возле раздевалки. Меня бесили их толчки, их смех, их ебучая беспечная жизнь!       Я не шел по дороге, не хотел находиться рядом с этими идиотами. Я пробирался через поросль, через деревья, через подтаявший снег, смешанный с грязью. Шум голосов все еще был близко, у меня закладывало уши от их радостных вскриков, и я бежал, бежал, бежал, лишь бы быть от них всех подальше. В глазах стояли слезы, я нихуя не видел и понятия не имел, куда я вообще бегу. Но я продолжал бежать. До тех пор, пока не упал. Руки засаднило, колени заныли, вся одежда покрылась грязью. И я зарыдал.       На дрожащих руках, сквозь боль, сквозь всю ярость и ненависть, я поднялся. Слезы капали на землю, на рюкзак, валявшийся в снегу. Дышать было невыносимо. С жалкими стонами я вдыхал холодный воздух ртом, пытаясь отдышаться. Я взялся за лямку рюкзака, пальцы не слушались, внутри все переворачивалось. Дернув ее на себя, я рывком поднял рюкзак с земли, попутно ударяя им стоящее рядом дерево. Замахнувшись, я ударил его еще раз, теперь целенаправленно. А потом еще. И еще. И еще..       Это неправда, это очередные сплетни. Очередные выдумки скучающих пиздлявых паскуд без личной жизни. Том не умирает. У него же столько лекарств в комнате, целая блять аптека! Ему капельницы ставят, он в больницу ездит! Его лечат! Лечат! А не страдания его облегчают! Он дома, потому что больница рядом! Потому что дома удобнее! Его все еще лечат! Это не какая-то там помощь, это настоящее лечение! Вы все это выдумали! ВЫДУМАЛИ!       Такое нельзя говорить! Ни про кого нельзя говорить! Он так старается, мы все столько сил приложили! Он же есть стал, он же такой бодрый.. был. Он же.. Я..       Ручка, выпавшая из ослабшей руки, прочертила несколько волнистых линий под строками. Здесь снова виднелись призраки высохших слез, некогда градом лившихся на не схватившиеся строки. Чернила расплывались, слова утопали в годах, растекаясь по плотной бумаге синими пятнами. От слов веяло отчаянием, резкий отрывистый почерк запечатал в листах нескрываемый ужас осознания. Еще не наступившего, но уже поселившегося в голове подростка, неистово сопротивляющегося неизбежному.       Я пришел домой перепачканный с ног до головы. Бабушка даже испугалась, что со мной случилось что-то ужасное. Но я сказал, что просто упал. И ведь блять не соврал почти. Она забрала мою одежду, а меня отправила в ванную. Опять руки жгло, еще и колени свез, хотя в джинсах был. Удивительно, что сами джинсы при этом не порвались. И на подбородке теперь длинная красная полоска, будто я лицом землю пропахал. Но, к счастью, обошлось без повреждений, которые нельзя было бы скрыть. Не хватало еще объясняться, рассказывать, как это я блять упал, когда льда на улице почти нет.       Со всем этим дерьмом я пришел к Тому позднее, чем обычно. Ясное дело, он уже был без сил. Но я все равно залез к нему под одеяло, прижал его к себе за голову. У него теперь кожа стала гладкая-гладкая, как у сфинкса. Так непривычно скользит под пальцами. Я поцеловал его в макушку, потом прижался к ней щекой. Том не понимал, чего это я вдруг, но мне не хотелось выдумывать объяснения. Я просто молча обнимал его, а Том обнимал меня в ответ, держа ладони на моей спине.       Всего несколько минут прошло и Том засопел. На этот раз я и не думал уходить. Я продолжал гладить его голову, затылок, поглаживать пальцами за ушами. Через объятия я чувствовал, как спокойно бьется его сердце, слышал мерное дыхание под подбородком и понемногу начинал успокаиваться. Это гадостное слово постепенно исчезло из моей головы, и я заснул вместе с Томом, крепко держа его в руках. Я совсем забыл, что я не дома, забыл о срыве, о болезни. Я обо всем тогда забыл. Был только Том и я, а остальное не имело никакого значения.       Мне кажется, так спокойно я еще никогда не спал. Обычно я ворочаюсь в постели, а тут пролежал в одном и том же положении несколько часов, пока Рона не разбудила меня. Время подходило к 9, но мне казалось, что прошло всего несколько минут. Она беспокоилась, что я так собью себе весь сон и потом не смогу уснуть. Знала бы она, что я и так хуево сплю. Рона предложила мне поесть перед уходом, но я прекрасно знал, что не смогу засунуть в себя ни кусочка, поэтому сказал, что поем дома. А дома сказал, что поел у Тома.       И, кто бы удивлялся, я снова не могу уснуть. Уже час лежу и пялюсь на звезды, стараясь ни о чем не думать, чтобы снова не выйти на слезы. Я хочу вернуться к нему в спальню, лечь в его постель. Я не хочу от него отрываться, никогда. Я хочу держать его в руках, слушать, как тихо он дышит, как бьется его сердце, и понимать, что он правда живой, что с ним правда все в порядке. Мне это нужно. Хотя бы пока он не поправится, хотя бы пока ему не станет снова получше. Я не могу успокоиться, пока его нет рядом. Я не могу без него. 2 марта       Все рассыпалось. Все.       Мы с Марой сидели у Тома. В его комнате. Разговаривали о чем-то, не помню о чем. Не было ничего необычного, мы уже привыкли, что он слабый, что ему нужно быть в постели. Мы привыкли. Мы так уже делали. Я сидел рядом с ним. Он иногда кладет руку на мое колено, наверное, это такой жест близости. Чтобы убедиться, что я рядом. И в этот раз он тоже ее положил, но что-то было не так. Его рука дрожала, я почувствовал это даже через джинсы, через пластыри на коленях. А потом он схватился за мою ногу, ногти заскребли по ткани. Он опирался на мое колено, я чувствовал его малый вес на ноге. Том наклонился вперед, весь трясясь, и его начало рвать. Кровью. Рвать.       Он держался за меня рукой как за единственную опору. Мара в ужасе отшатнулась назад. Она встала у стены с раскрытым ртом и стеклянными глазами пялилась на растекающуюся по полу кровь. Я смотрел на него как через объектив камеры. Настолько ненастоящим мне казалось все, что происходит сейчас. Я понял, что не дышу. Мои легкие заходились в спазме, пытаясь получить хоть каплю воздуха. Я давал своему телу одну за другой команды вдохнуть. И, когда воздух наконец с шумом залетел в мой раскрытый рот, я услышал собственный крик:       «ЛЕНАРТ!»       Они прибежали на мой зов в ту же секунду, будто только его и ждали. Я не слышал, что они говорили, в ушах звенело от собственного крика. Под руки они подхватили его, и только сейчас я осознал, что все это время держал его за талию, не давая упасть. Его домашние брюки были закапаны кровью. Его черная футболка с Футурамой была закапана кровью. Его подбородок исчез, пропал за широкой багровой полосой.       Он не мог стоять на ногах. Ленарт поднял его на руки и бегом понес к машине. Рона побежала за ними, захватив со стола ключи. Я стоял в коридоре молча и будто наблюдал за собой со стороны. Дверь захлопнулась, мы остались в доме одни.       Эти “мы” еще никогда не оставались здесь одни.       На автомате я вернулся в комнату. Темно-красная, почти черная лужа все еще была там. Она выглядела как пролитый вишневый сироп. Когда он вернется, ему не захочется это видеть. Ему будет нужна чистая комната. Я ушел на кухню, снял со стойки рулон бумажных полотенец. Потом вернулся назад и встал возле лужи на колени. Я разматывал полотенца и клал их поверх лужи. Белая бумага быстро покрывалась алыми пятами. Пятна темнели, становились больше и полотенце утопало в них целиком.       Рядом со мной опустилось еще одно тело. Оно хлюпало носом, иногда лихорадочно вдыхало. Оно потянулось к рулону, и теперь мы в четыре руки обкладывали лужу полотенцами. Когда весь рулон оказался в луже, я собрал вымокшие полотенца в одну красную полосу. Она была тяжелой и расслаивалась на глазах. На пол по капельке капала собранная кровь. Я отнес полотенца в мусор. Ладони были покрыты кровью. Она быстро высыхала, стягивала кожу. Из ванной я взял автоматическую швабру, набрал в ведро воды. Кровь размазывалась по полу, забивалась в швы, затекала под ножки стула. Вода стала красной, перестала очищать швабру, и я ее поменял. Она красила собой унитаз. Она красила собой ванну. Я вымыл пол еще раз. Потом снова поменял воду и добавил в нее чистящее средство. И вымыл пол еще раз.       Я наткнулся на Мару в коридоре. Она сидела на полу и вытирала тряпкой капли крови. Я забыл, что она все еще была здесь.       Кровь ушла. От нее не осталось тени. От нее не осталось цвета. Ни на ножках стула, ни на швах, ни на полу. Но она осталась в складках кожи, в мелких морщинках пальцев, сгибах руки. Я выключил компьютер, погасил торшер, гирлянду, подсветку зеркала. Я закрыл дверь в его комнату. Из стола на кухне я достал ключи. Эти от задней двери, эти от парадной. Я погасил свет в гостиной, в кухне. Я оделся, Мара оделась. Я погасил свет в коридоре, и мы вышли.       Я никогда не закрывал эту дверь, но мне удалось сделать это с первого раза. Я положил ключи в карман к моим и по дорожке пошел домой. Мара шла рядом со мной, как и я, смотря себе под ноги. Дома было так же тихо и пусто. Я оставил одежду на вешалке, Мара тоже разделась. Я поднялся по лестнице к себе, Мара пошла за мной. Не включая свет, я лег с правой стороны кровати, а она легла с левой.       Мы были повернуты друг к другу лицом, я слышал, как отрывисто она дышит. Мы не смотрели друг на друга. Я смотрел на свои руки в темноте, все еще чувствуя в носу запах крови. Она открыла рот, я почувствовал, как ее трепетное дыхание пронеслось мимо моего лица. Я не хотел, чтобы она что-то говорила. Я знал, что она может сказать, и потому не хотел. Но она все равно заговорила. Тихо, будто это все еще было только ее дыхание.       «Билл, — ее голова двинулась, она почти наверняка посмотрела на меня. — Том умирает?..»       Вопрос оглушил меня, в ушах загудело. В голове барабанным боем отбивало «Не вздумай плакать», «Не вздумай плакать», «Не вздумай плакать». Но стоило ее шепоту добраться до сознания, как вдруг дробь затихла. Тишину полоснуло острым лезвием, моя защита слетела. Слова Ленарта, все это время держащие меня от срыва, все это время служащие цементом для моего тела, рассыпались в голове на мелкие кусочки. Им на смену пришли другие, новые, ледяные, болезненные как глубокий порез. Они вонзились в мое сердце, в мою голову, в мой мозг.

«Том умирает..»

      Во мне что-то оборвалось. Трясущимися руками я закрыл лицо. Ногти заскоблили по коже, впиваясь в морщащийся лоб, напряженные виски, переносицу. Колени подогнулись к животу, я почувствовал, как дрожь завладевает всем моим телом. Ладони обожгло собственным дыханием и на выдохе я закричал. Закричал до хрипа, до боли в глотке. Кричал до тех пор, пока весь воздух не вышел из легких. По щекам поползли горячие слезы, грудь заскакала от спазмов. От сердца по телу растекалась боль, парализующая боль, сдавливающая мои ребра, мое горло, мои глаза, меня, меня, всего меня как под чертовым прессом, как под здоровой бетонной плитой, которую обрушили на меня два жалких слова. Два слова. Слова блять слова. Сука!       Он умирает. Боже, он умирает. Я все это время не видел, не хотел видеть, но он умирает. Они все были правы, они все знали, а я.. Блять, я.. Я.. Он умирает.. Господи я не могу, почему. Где, где эти проценты, где мои надежды, почему я выворачивал себя наизнанку, почему я терпел, выжимал улыбку, силы, все выжимал, заставлял себя есть, заставлял себя верить, а ничего не сработало, не сработало, нихуя блять не сработало! Шесть процентов это мало, шесть процентов это несколько песчинок в целом ведерке песка.. Семнадцать месяцев, где семнадцать месяцев?? Ведь прошло всего четыре блять! Блять! Блять..       Мара прижала меня за голову к себе. Я помню, как кричал, визжал, срывая голос, в ее грудь. Меня трясло, трясло как ненормального, а она гладила меня по голове. Гладила и плакала. Мне не хватало воздуха, я не мог дышать за ее платьем, за собственными руками, но я был только рад задохнуться. Задохнуться и не знать, вернется ли он, сколько еще пройдет времени, прежде чем все случится. Сколько еще мучений, сколько еще дней пустых надежд и ожиданий, сколько еще шагов перед обрывом, который всегда был здесь, я просто не думал, что все так. Я просто не хотел думать. Ничего не хотел. Хотел только, чтобы он поправился, чтобы мы перешагнули через это вместе. Том, боже, Том..

Прошу тебя, не уходи

      Я не помню, как уснул. Помню только влажную горячую ткань, липнущую к лицу, и ее руки на моей голове. Когда я проснулся, была уже ночь. Мара ушла, в комнате было холодно, постель остыла. Я вышел в дом, тихий и пустой, будто все умерло, будто все умерли. Будто я остался один. Как брошенный ребенок вертел головой, тыкался в каждый угол, борясь с накатывающей паникой от осознания моего одиночества. Безграничного вечного одиночества.       Я вышел на улицу, там тоже царила тишина. Только ветер скрипел ветками мертвых деревьев, и больше ничего. На неуверенных ногах я поплелся к тропинке за домом. Тропинке, ведущей к нему. Деревья хватали меня за волосы, ноги путались в сухих побегах. Задний двор освещала луна, в окнах было темно. Я подошел к его окну, заглянул в комнату, но там было пусто. Никого. Будто его никогда и не было, будто я его себе придумал. Будто мой Том уже давно исчез, и я только что, проснувшись, это осознал. По щекам снова полились слезы. Будто мы не виделись с ним вечность, будто прошло уже не одно тысячелетие, а я больше не могу его найти. Ничего нет. Ничего..       Во всех домах был погашен свет. Мне не встречались ни птицы, ни кошки, ни собаки. Будто я остался один на целой земле и теперь брожу по местам моей былой жизни. Я не знал, куда иду. Я ни о чем не думал. Не мог думать. Ноги сами несли меня знакомой дорогой. Вокруг поселения, вокруг домов, прямо к Аркадии. Мне нужно было увидеть его хотя бы в том окне. Хотя бы свет. Хотя бы мерцание датчиков. Хоть какое-то подтверждение, что он все еще здесь, что я еще могу его увидеть, еще могу его коснуться. Что я еще не опоздал.       Вдалеке послышался стук, будто кто-то пинает пустую железную бочку. По долине эхом разлетались голоса, смех. Взрослый низкий смех. На окраине поселения, где нет ни домов, ни магазинов, стояла толпа. Они прыгали, толкались, бегали внутри импровизированного круга. Это были парни из старших классов, может из училища, я не знаю. Я их никогда раньше не видел. Они были странно одеты. Им было явно весело, а мне было никак. Мне не было дела до того, что они делали, но их присутствие мне совсем не нравилось. Я не хотел внимания, я хотел только дойти к нему и все.       Я ускорил шаг, насколько это было возможно. Они бесились на поляне в стороне от дороги, но здесь не было ни деревьев, ни кустов. Я был как на ладони, особенно на фоне снега и белых стен домов. И они меня заметили. Я услышал свист, несколько раскатистых “эй”, явно обращенных ко мне. Но я продолжил идти, сунув руки в карманы. Тогда стал слышен топот ног. Глухой, по мерзлой земле, разлетающийся в холодном воздухе. Я не бежал. У меня не было сил на бег, да и желания тоже. Наверное, подсознательно я хотел, чтобы случилось что-то плохое. Именно со мной, а не с ним. Тогда, может быть, вселенная сжалится над нами и даст ему еще одну возможность, еще один шанс.       Они что-то говорили, но я не слушал. Их голоса приближались, стук подошв стал звонче, сменив землю на асфальт. Я услышал бег, но бежал кто-то один, а остальные замедлились, потом вовсе встали. Конечно, зачем бежать всем вместе, когда жертва сама не спешит убегать. Я почувствовал руку на плече, тело дернулось в испуге. Изо рта вырвался полу всхлип, я обернулся. Передо мной стоял Кенни. На нем была кожаная куртка с нашивками в виде каких-то странных эмблем, со шлевок штанов свисали цепи в несколько рядов, а на ногах были такие же, как у других, тяжелые ботинки. Сведя брови к переносице, он смотрел прямо на меня широко распахнутыми глазами.       «Ты что здесь делаешь?»       Он звучал скорее встревоженно, чем злостно. Я поднял на него глаза, не в силах что-либо сказать. Встретить его здесь и сейчас я не ожидал никак. Только теперь я осознал, что они с Финном были старше меня, поэтому у нас никогда не было общих уроков, поэтому я почти не вижу их в школе.       У меня до сих пор дрожал подбородок и текло из носа, так что Кенни быстро понял, что что-то произошло. Вскинув руку вверх, он подал знак своим друзьям, и они, о чем-то переговариваясь, направились обратно к поляне.       «Пойдем, я провожу тебя домой.»       Но я продолжал стоять перед ним, не двигаясь. Я же шел в Аркадию, да и не нужна мне была его помощь, будто я сам не мог дойти до дома. И тогда он сказал:       «Тебе не нужно идти туда. Сейчас от этого лучше не станет.»       У меня на глаза снова навернулись слезы. Я не мог понять, как он узнал, как он догадался, что творится у меня в голове. Я захлюпал носом, опустив голову, потому что уже не мог держать слезы в себе.       «Пойдем, — мягче повторил Кенни. — Где ты живешь?»       Я молча пошел в сторону дома, не поднимая головы. Кенни шел рядом со мной. Металлические носки его ботинок поблескивали в свете луны. Я смотрел на них, это позволяло мне отвлечься от слез и хоть немного взять себя в руки. Мы завернули к домам, его друзья остались позади. Здесь было значительно тише, чем на дороге.       «Что случилось с твоим другом?» — вполголоса спросил он, и мои глаза снова зажгло.       Я надрывно вздохнул, грудь сдавило. Но мне очень хотелось поговорить об этом, хотелось хоть с кем-то поделиться. Я знал, что сейчас вернусь в пустой холодный дом. Мама спит, бабушка спит. И я снова буду один, снова наедине с моей бедой.       «Мы.., — мой голос звучал изнуренно. Я гнусавил из-за забитого носа и бесконечно хлюпал. — ..мы были у него, все было хорошо. Все было как всегда. А потом его вдруг вырвало кровью. Крови было так много.., — я остановился, заплакав. Ладонями я растирал слезы по лицу, с трудом вдыхая морозный воздух. Я дышал прерывисто как маленький ребенок и никак не мог успокоиться. — Он не мог стоять, его пришлось нести. Я видел.. Я видел, как его голова болталась, будто он уже..»       Ребра окружили чужие руки, лицо уткнулось в кожаный воротник. Я судорожно плакал, а Кенни прижимал меня к себе, крепко, уверенно. Его объятия мне что-то напоминали. Та же сила, та же решительность, запах кожи, совсем не лекарственный, а скорее человеческий, слегка парфюмерный. Я так привык к слабости Тома, к горькому запаху медикаментов, что совсем позабыл — он не всегда был таким. Он стискивал меня в руках перед прощанием, служил тем единственным, что не давало упасть моему разомлевшему от поцелуев телу. У него был свой особенный запах, еще не перебитый лекарствами. Так пахнет его куртка, так пахнет его футболка. Так пах раньше он сам..       Я так устал. Я так скучал. Я так хотел утешения, что обнял Кенни в ответ, обвив руками его шею. От него пахло сигаретами, возле уха тихо звякали ударяющиеся друг о друга подвески серег. Я никогда раньше не обращал внимания, что у него были проколоты уши. Я его вообще не знал, и он меня тоже, но в этот миг, в этот момент мы будто были знакомы всю жизнь.       Мое дыхание утихло, слезы отступили. Не знаю, сколько мы так стояли, но Кенни не отпускал меня, пока я не перестал плакать. Он смотрел на меня сверху вниз, а я не мог взглянуть на него в ответ, стыдясь собственной истерики. Я только пялился себе под ноги, рукавом утирая сопли.       «Я не буду врать, что все будет хорошо — не будет, — заговорил Кенни. Я никогда не слышал прежде, чтобы его голос был настолько вкрадчивым. — Но легче точно станет. Со временем.»       Он отогнул край куртки и погрузил в нее руку. Повозившись немного, Кенни вытащил из внутреннего кармана новую пачку Мальборо, еще запечатанную, и протянул ее мне.       «Возьми, — сказал он, и я забрал сигареты из его рук. — Возвращайся домой и постарайся уснуть.»       «Спасибо..,» — промямлил я, убирая пачку в карман.       Слезы прошли, я все же поднял на него взгляд. Кенни смотрел на меня с такой горечью и нежностью одновременно, что мне стало не по себе. Нужно было поскорее сворачивать эту встречу. Я кивнул ему:       «Пока.»       «Пока, Билл,» — сказал он в ответ.       Я сделал несколько шагов в сторону дома, и только после этого он ушел.       На меня снова начало давить одиночество. Закрывшись в комнате, я убрал подаренные им сигареты в рюкзак. Из шкафа я достал футболку Тома с Полицейской академией и, раздевшись, надел ее на себя. В комнате было слишком тихо, слезы снова начали потихоньку подбираться к горлу. Поэтому я включил себе на компьютере Бриклберри и лег в кровать. Со стула я стянул плюшевого котопса. Он достаточно большой и длинный, чтобы его можно было обнять и забросить на него ногу.       Обнявшись с котопсом, мы вместе смотрели, как рейнджеры справляются с ролями вожатых в лагере. От футболки едва уловимо пахло Томом, и у меня создавалось ощущение, будто он тоже сейчас лежит вместе с нами. Мы снова смотрим мультики в постели, пока мама нас не разгонит. Снова обнимаемся, снова смеемся над неудачами Вуди. Когда я проснусь завтра, все исчезнет, я снова буду в моем прежнем мире, где все рассыпалось. Но сейчас все в порядке, сейчас все как раньше. Пока я не оторву взгляд от экрана, пока не закрою глаза. Сейчас он со мной. 3 марта       Я не хотел просыпаться. Я знал, что этот день должен принести мне, и не хотел открывать коробку. В комнате было все еще темно из-за штор, сериал остановился. Было тихо и душно. Я не знал, который сейчас час, телефон я не брал. Там могло быть сообщение, к которому я еще не был готов, поэтому я просто лежал, гладил котопса и пытался ни о чем не думать. Но в тишине это было сложно, поэтому я запустил Бриклберри по новой и снова лег.       Мама заглянула ко мне в комнату только после полудня. Когда дверь открылась, я почувствовал, как грудь снова сдавило. Вот и настал этот момент. Она подошла к кровати, села рядом со мной. У нее был обеспокоенный вид, и мои губы задрожали. Мама погладила меня по голове, убирая волосы с моего лица, а я смотрел на нее с ужасом, ожидая правду.       «Не бойся, с Томом все в порядке.»       Я надрывно вдохнул, закрывая ладонями лицо. Слезы сами собой полились, я тихо завыл, ощущая невероятное облегчение. Мама наклонилась ко мне, обняла меня ласково за плечи, и я в порыве схватился за ее шею, зарываясь лицом в ее плечо. Она гладила меня по голове, по спине. Качала на руках, как давным-давно в детстве. Мама говорила мне, что Том побудет под наблюдением в больнице, что пока его не получится навещать, а я слышал только одно: он жив. Жив! Мой Том жив! Он не умер, еще не все потеряно. Мы еще можем побороться, мы еще можем успеть, выиграть еще хоть немного времени. Я обязательно снова увижусь с ним, обязательно. Главное, что он жив. Главное, что он в порядке.       Весь день я пролежал в кровати. Мне полегчало, но я все равно не хотел никуда выходить. Мама просила меня поесть хотя бы бутерброды, но я отказался. Тогда она предложила мне пакетик яблочного Хиппа, и уже от него я не смог отказаться. Я ел его в постели, давясь слезами. А потом снова лежал с котопсом, слушая бормотание сериала. 4 марта       Я не сплю с 6 утра. Мне всю ночь снился Том. Снилось, как мы вместе едем летом на озеро на велосипеде. Снилось, как мы снова соревнуемся, кто быстрее добежит. Снилось, как он меня целовал под деревом, а какая-то бабулька из дома неподалеку разгоняла нас, крича, что это срам. Снилось, как мы лежим вместе в постели, и он уже совсем не боится прикасаться ко мне. Мне снилась наша спокойная жизнь, и во сне я совсем позабыл, что теперь все изменилось. Я открывал глаза, видел котопса в моих руках, его футболку на груди, бесконечно крутящийся мультфильм на экране и понимал, что это были только сны. И мне снова хотелось плакать.       Меня шатает, не знаю, от недоедания или нервов. Мне пришлось цепляться за перила, чтобы не упасть с лестницы, пока я спускался из спальни вниз. Мое январское желание сдохнуть в сугробе ожило с новой силой и теперь казалось более реальным, в таком-то состоянии. Я уже без иронии думал о том, дойду я до школы или нет. Меня больше ничего не пугало, ничего не беспокоило. Кроме него. Раньше меня держала на ногах наша гарантированная встреча после школы. Я знал, для чего делаю это, знал, что он будет меня ждать. А теперь мне некуда было идти и не имело никакого значения, дойду ли я, вернусь ли я.       Я уже морально подготовился проделать январский путь снова, как вдруг увидел фигуру в буром пальто рядом с домом. Это была Мара, она стояла у дороги ко мне спиной. Услышав шарканье моих ног, она обернулась. Я подошел к ней ближе, Мара протянула мне руку. И я вложил в нее свою ладонь. Мы молча пошли в школу, вместе. Я ощущал тепло ее кожи, с какой силой пальцы сжимают руку, и только это держало меня от неизбежного падения.       Я не был один, она была со мной. Всегда была. Я так часто ее ни во что не ставил, относился к ней как к помехе. Тут она нам мешает, здесь она лишняя. И плаксой называл, и злился, и поносил, и.. Боже, мне так жаль, Мара. Я так привык, что ты всегда рядом, всегда готова подать мне руку, выслушать меня, что я совсем перестал это ценить. Я не знаю, как бы пережил тот вечер без тебя, что бы со мной было сейчас. Я дерьмовый друг, я признаю. Увел твою любовь, игнорирую твои звонки, оставляю тебя без ответа, не приглашаю, когда мы остаемся вдвоем. Ты заслуживаешь намного большего. Намного лучше друга, чем я. А я.. А я просто пользуюсь тобой, как мне удобно, когда удобно. Прости меня, Мара. Боже..       Весь день в школе Мара не отходила от меня. Она ждала меня, если я не успевал собраться, а я в свою очередь ждал ее. Она всегда брала меня за руку, и мы шли на следующий урок, вместе пробираясь сквозь толпу учеников. Про то, что случилось с Томом, никто не знал, и нам оставалось только продержаться, пережить этот день, не спасаясь от взглядов, разговоров за спиной. Нам не нужно было обороняться, притворяться, что все нормально. Мы могли просто жить. Жить в ожидании, когда сможем снова увидеться с ним.       В туалет к Кенни и Финну я сегодня не пошел. Мара сказала, что она не хочет есть, и мы вдвоем во время обеденной перемены вышли на улицу. Было прохладно, в сквере не было никого, кроме нас. Не желая упускать возможность, я закурил. Мара долго смотрела на меня, а потом попросила сигарету. Я с сомнением посмотрел на нее. Вообще она не курит, даже не пробовала раньше. Она еще правильнее, чем Том, на самом деле. И такая просьба здорово меня удивила, но я не стал подкалывать ее, переспрашивать. Просто дал ей свою сигарету, прекрасно понимая, что целую она не осилит.       Неуклюже зажав сигарету между двух оттопыренных пальцев, Мара затянулась, да с такой силой, что ярко-красное кольцо огонька быстро побежало по бумаге в сторону фильтра. Ее скрутило кашлем в ту же секунду. Отдав мне сигарету, Мара стучала себя по груди, пытаясь выгнать весь дым из легких. Раньше я бы посмеялся, улыбнулся хотя бы, но сейчас я просто не мог. Стоял рядом с ней, затягиваясь сигаретой, и наблюдал, как она пытается прийти в себя.       Прокашлявшись, Мара подняла на меня взгляд. У нее лицо было белое как снег.       «Как ты только это делаешь?» — она спросила, глубоко дыша, а я только пожал плечами. Тогда она закончила: «Такая гадость.»       Когда я докурил, мы вернулись в школу. Мара взяла себе в автомате горячий шоколад, чтобы перебить вкус, а мне сунула какао. Я не хотел, но с ней за компанию выпил. Потом меня полдня тошнило от приторного вкуса на языке.       После школы я предложил Маре зайти ко мне, и она согласилась. У меня не было никакого плана, я не хотел от нее чего-то конкретного. Просто не хотел оставаться один. Мне нравилось, что она держит меня за руку, что возле меня кто-то дышит, шмыгает носом от холода. Мы мало говорили, но это и не требовалось. Вместе мы сделали домашнее задание, хотя я вообще не собирался этим заниматься, но Мара попросила, и я не стал препираться. Потом я включил Эрнеста и Селестину. Мы вдвоем любим этот мультфильм с детства, а Тому он почему-то не понравился.       Мы смотрели, лежа на моей кровати. Мара снова обнимала меня, перебирала пальцами мои волосы. Я за мультфильмом почти не следил. Лежал и слушал, как стучит ее сердце. Не было этой пугающей тишины, не было пустоты, не было котопса, совсем не теплого, не дышащего. Мои руки были сцеплены на ее талии, я прижимался лбом к ее плечу. От Мары пахло так по-девичьи, совсем не похоже на Тома, на Кенни, но этот запах все равно успокаивал меня. И постепенно я начинал проваливаться в сон. 5 марта       Я снова не понял, когда она ушла. Проснулся среди ночи один, в полной тишине. Я больше не могу спать, если на фоне ничего не идет. Мне нужно, чтобы рядом кто-то дышал или хотя бы говорил, достаточно тихо, чтобы я мог уснуть, но и различимо, чтобы я даже на секунду не мог задуматься.       Утром мы пошли в школу вместе, держась за руки, как и вчера. Вообще день мало чем отличался от прошлого, кроме одного. Когда мы с Марой проходили по коридору, чтобы выйти на время обеда в сквер, нас окликнул парень из параллельного класса. Я не помню его имени. Его зовут то ли Магнус, то ли Михель. Неважно. Мы с ним на физре пересекаемся. Увидев нас, он присвистнул и гаденько затрещал:       «Ого, вы теперь парочка? А как же Том? Или теперь неактуально?»       Услышав это, я остановился. Не столько от злости, сколько потому, что не поверил своим ушам. Я думал после случая со Штефаном мне вообще никто ничего больше не посмеет сказать. У него еще такая улыбочка была дебильная, так и хотелось дать ему по ебалу. Но не успел я хоть как-то отреагировать, как из толпы выплыл Финн. Он даже не посмотрел на меня, взял парня за воротник и прижал к стене.       «Чего ты там пиздишь?» — игриво переспросил его Финн, и парень мигом прикусил язык.       Он начал оправдываться, что-то бубнить, но я уже не слушал. Меня больше беспокоило, почему Финн вмешался и более того почему он один. Я окинул взглядом толпу и только после этого заметил Кенни, стоящего в стороне. Он опирался на стену, держа руки в карманах, и не спешил присоединяться к своему другу. А потом он посмотрел на меня. Мы переглядывались, стоя в разных концах коридора. Что-то было в его взгляде, что-то странное, но я никак не мог понять что. Он все смотрел и смотрел, не отводя от меня глаз.       Мара подергала меня за руку, вытаскивая из ступора. Я перевел на нее задумчивый взгляд, и она нахмурилась, затем посмотрела на Кенни, потом снова на меня. Теперь странно смотрела она. Блять, я даже подумал, может, у меня с лицом что-то не так, может, у меня тушь потекла или тени смазались, кто знает. Но Мара бы сразу сказала, она бы не стала пялиться на меня в надежде, что я сам догадаюсь.       Потянув меня за собой, Мара все же вывела нас из коридора, и мы опять пошли в сквер. Я курил, а она потягивала кофе, задумчиво морща лоб. Я еще тогда подумал, может они расстроены, что я уже второй день не прихожу курить к ним. Будто от них мне только сигареты и были нужны, а теперь, когда Кенни подарил мне целую пачку, в их компании временно отпала необходимость. Глупое, конечно, предположение было. Вот делать им больше нечего, как думать обо мне. А потом я подумал, что Кенни мог рассказать Финну про мою истерику в субботу, и мне стало паршиво.       Дома Мара снова вспомнила про валентинки. Сделав домашнее задание, мы лежали у меня на кровати, смотрели на переливающиеся звезды на потолке. Вдруг Мара нарушила тишину и спросила меня:       «Помнишь ту грустную валентинку со стихом? Sorge nie, daß ich verrathe meine Liebe vor der Welt.»       Я промолчал, уже успев рассердиться, что эта открытка ей никак покоя не дает. Блять, вот сейчас это вообще последнее, что меня волнует.       «Ты знал, что цикл Новая весна входит в тему лирики романтизма для абитура?»       Я повернул голову и исподлобья на нее взглянул, но Мара продолжала смотреть в потолок, качая ногой у края кровати.       «Какое это имеет значение?» — с недовольством спросил я, и она вздохнула.       «Никакое.»       Не понимаю, причем здесь абитур, чего она вдруг про него заговорила. До него еще дожить надо. Опять, наверное, бежит впереди паровоза, но лично мне этот экзамен сейчас нахер не сдался. Без него проблем хватает.       Сегодня Мара ушла от меня рано. Папа забрал ее вечером на машине, и я остался в который раз один. Я спустился к маме с бабушкой спросить, не звонила ли Рона. Но она не звонила. Сам я не рискую ей ни звонить, ни писать. Теперь любой вопрос кажется мне идиотским, навязчивым и слишком болезненным. Она все равно сообщит, когда с Томом можно будет встретиться, я это знаю. Это же не моя мама, Рона прекрасно понимает, как нам тяжело друг без друга. Особенно сейчас.       Черт, нет. Я не могу. Не могу сейчас об этом думать. Только зря опять начал. Снова протрясусь на кровати полночи и утром буду замученный, будто ебашил сутками. Я не могу об этом думать. Мне нельзя думать. Нельзя. 6 марта       Сегодня Мара не смогла быть со мной во время обеденной перемены. У них с фрау Готлиб были какие-то дела, я не особо вникал. Идти на улицу курить в одиночестве было как-то уж совсем неправильно, поэтому я вернулся к старой традиции и пошел в туалет. Финн встретил меня восторженным воплем:       «О-о, какие люди! — он поднял руку для хлопка, и я слабо, но все же ответил ему. — А мы-то уже подумали, ты бросаешь.»       Я так и не понял, он про сигареты или про них самих.       Кенни, в отличие от Финна, не был таким живым и радостным. Он просто скупо мне кивнул, даже сдержаннее, чем обычно. Я четко чувствовал — он не забыл. Но и Финну, похоже, ничего не рассказывал.       Как прежде, я сел на подоконник, зажег сигарету. Финн опять говорил о каких-то музыкантах, все было как всегда. Однако какое-то напряжение все еще висело в воздухе. Может, дело было во мне, может, та ночь все не давала мне покоя. Не знаю. А еще меня смутило, что Финн ничего не говорил о вчерашней перепалке. Когда я вернулся после отстранения, он первым делом заговорил со мной о драке. Даже о валентинках не смог промолчать, а здесь ни слова. В общем, не очень-то теперь мне спокойно в их компании. Не могу избавиться от чувства странной недосказанности. Да и курю будто через силу. Какое-то дерьмо одно блять. Ни дома покоя нет, ни здесь. 7 марта       Мара предложила после школы прогуляться. Мы уже три дня подряд сидим вместе у меня, так что хоть какое-то разнообразие нам не помешает.       Здесь не так много места для прогулок. Самый нормальный парк возле Аркадии, а все, что вокруг — спортивные площадки и всякие туристические тропинки. Но идти к Аркадии никто из нас не хотел. Блять, раньше мы туда рвались, ездили на велосипедах, чтобы переглянуться с Томом через окно, а теперь.. Мы скорее всего даже не увидели бы его, в таком состоянии он бы просто не встал.       Мы просто шли по улицам в противоположную сторону от Аркадии. Мара держала меня за руку, ледяные пальцы упирались в ее теплую ладонь, и я не так сильно мерз. Дорога шла вдоль домов, становясь все уже и скуднее, а потом дома оборвались. За ними показались широкие пустынные поля, дальше — перелески и снова поля. Там не было ничего. Ни домика, ни дорожки, ни тропинки. Только стелящиеся в никуда снега. Мы были на краю земли, за нашими спинами кипела жизнь, разъезжали автобусы и машины, разговаривали люди в палисаднике, а впереди не было ничего. Здесь все кончалось, за дорогой ждала пустота. Будто, кроме нас, в мире больше ничего не осталось. Только голая земля.       Мара положила голову на мое плечо, покрепче сжав в руке мою ладонь. Мы молча смотрели в никуда. В эту жизнь, что нас больше не ждет. В это будущее, что от нас отвернулось. Раньше здесь были возможности, было ожидание, уже не важно чего. А теперь мы ждем только его возвращения. Мы считаем дни, не случившиеся звонки, смотрим в календарь и со страхом проверяем телефоны. Я больше не думаю о будущем, не загадываю желаний. Больше всего я боюсь, что настоящему придет конец и меня просто заставят сделать этот шаг. Шаг туда, где больше ничего не будет.       Мы расстались возле ее дома. Поднявшись в комнату, я снова забрался в постель. В последнее время я не вылезаю из его футболки и с ужасом думаю о времени, когда ее придется стирать. Этот запах почти исчез, на замену пришел мой собственный. И я снова плачу, зарываясь лицом в котопса. Уже без воя, почти без звука, только слезы продолжают скатываться по влажным щекам. Порой мне кажется, что во мне уже ничего не осталось. Но стоит вспомнить его улыбку, его объятия и снова приходит боль, наматывает мои внутренности на кулак, будто мне было мало.       На коленях раны плохо заживают. Постоянно нахожу на себе новые синяки, даже не представляю, где я только успеваю их набить. Сигареты теперь как укол адреналина, я без них рассыпаюсь. Я уже рассыпался. Я больше не могу. 8 марта       Каждый день как в тумане. Я ничего не запоминаю, да и не слушаю ничего совсем. Я вижу руки Мары, уголки тетрадок, учебников, колпачки ручек, потом сигарета, огонек, угольки, мои колени, ноги как две палки, спрятанные в джинсы, снова ручки, учебники, тетради, руки Мары и котопес. Я настолько замучил бедного кота, что у него между ушей осталось жирное пятно от моих соплей и слез.       Мы теперь обходим мой дом с другой стороны. Очень неудобно, но так я не вижу дом Тома. Не вижу, приезжает ли кто-то туда, включается ли в окнах свет. Будто держа себя подальше, я смогу хоть на что-то повлиять и любая страшная новость, любое потрясение пройдет мимо. Я уже был бы рад и горькому запаху лекарств, и его влажной футболке, его слабым рукам, только бы снова его обнять. Только бы снова лечь с ним рядом, прикоснуться к горячей голове, почувствовать стук сердца у груди.       Я очень хочу, чтобы его вернули домой. Я не хочу, чтобы он как дедушка Я хочу снова приходить к нему после школы, засыпать с ним рядом. Боже, как это было приятно — проваливаться в сон под его тихое сопение. Я хочу снова увидеть его улыбку. Да и увижу ли я ее еще? Ему больно? Насколько с ним “все в порядке”? Что там сейчас происходит? Почему.. Почему у него вдруг пошла кровь?? Это же не конец. Нет, не конец. Не конец. Нет. Нет нет нет !! .. 9 марта       Он вернулся домой. Я пишу это и сам до сих пор не могу поверить. Том снова дома.       С Роной разговаривала мама. Она сказала, что Том сегодня немного отдохнет, обвыкнется(?), а завтра вечером я смогу к нему ненадолго прийти. Ненадолго. Меня смутило это “ненадолго”. Я до сих пор не могу понять, это мамино выдуманное ограничение или Рона прямо так ей и сказала по телефону — ненадолго? Почему ненадолго, что изменилось, что произошло, что теперь мое время рядом с ним ограничилось?       Ненадолго.       Может, ей не понравилось, что я уснул тогда. Наверное, это невежливо было. Хотя блять, она же говорит, что я член семьи. Для ее сына я как супруг? Да? Супруги, между прочим, спят вместе. Боже это все глупо. Очень-очень глупо. Я не знаю. У меня в голове просто хаос, вот и лезет всякая херня. Наверное, есть какая-то причина, я ее обязательно узнаю. Может, это только из-за воскресенья, в понедельник же в школу. Да, наверное, в этом дело. Тогда это больше на маму похоже. Но и на Рону тоже..       Впервые за неделю я ожил. Весь день мечусь по комнате, выбираю вещи. Будто на праздник собираюсь блять. Впервые хоть какой-то смысл появился вылезти из кровати. 10 марта       С самого утра меня накрыло неприятным волнением. Я не мог успокоиться, грыз ногти, дергал губы, стучал ногой по полу. Я не мог прекратить смотреть на часы каждую минуту, и с каждым моим взглядом время текло все медленней и медленней. Уже после обеда я был полностью готов пойти в гости. Чистый бадлон, новая просторная футболка, свежие джинсы. Причесанный, со слегка подкрашенными глазами я лежал на кровати и бесцельно смотрел в потолок, выжидая.       Когда пришло время идти, я не чувствовал собственных ног. Они стали ватными и несли меня к дому Тома сами. Мне открыла дверь Рона. Она выглядела намного хуже, чем обычно: припухшие веки, прозрачная кожа, красные пятна полопавшихся сосудов в глазах. Сегодня она мне не улыбалась. И Тома не было в коридоре, не было в дверях спальни. Он не выходил меня встречать, как раньше.       «Том ждет тебя в комнате,» — сказала Рона тихим хриплым голосом, будто сама была страшно больна.       Я разулся и как во сне пошел вперед по коридору. Я будто и не уходил отсюда, будто только что Мара сидела на этом полу и вытирала капли крови, а я бегал в ванную с ведром, чтобы сменить красную воду на свежую. Дверь в комнату была приоткрыта, из зазора лился теплый свет торшера. Я надавил на нее ладонью, со страхом заглядывая внутрь.       Сердце бешено заколотилось в груди. К горлу подступил комок, скрутив его до боли. Он лежал в постели. Худой, серо-желтый, с веточками темных вен, ползущих по голове, глазам, ладоням. Его губы посинели, глаза впали, совсем лишившись и ресниц, и бровей. К его руке снова было что-то примотано, но сейчас из нее не торчали трубки, не были подключены провода. Он медленно повернул ко мне голову, взглянул на меня из-под прикрытых век и слабо улыбнулся вымученной улыбкой.       «Привет,» — тихо выдохнул Том, и я подошел к нему ближе, прикрывая дверь.       Здесь больше не было его кровати. Ее место заняла массивная больничная постель с высокими пластиковыми бортиками. С одной из сторон бортики были опущены вниз, наверное, чтобы он мог садиться или даже вставать. Совсем как раньше, Том подвинулся к стене, освобождая место для меня. А я засомневался, могу ли я лечь сюда, могу ли я лечь к нему, могу ли я даже коснуться его сейчас.       «Не бойся, она нас выдержит,» — он заверил меня, и я послушно лег. Как всегда, как обычно. Как во все другие дни.       Я все еще не прикасался к нему, лежал рядом с ним на подушке, не прекращая разглядывать любимое лицо, потрескавшиеся губы, потерявшие свой цвет. Я боялся дышать, боялся говорить. Я боялся сделать хоть что-либо.       Он снова улыбнулся мне.       «Не плачь, — прошептал Том. — Я все еще здесь.»       «Я не плачу,» — сбивчиво прошептал я в ответ, не узнавая собственный голос.       Том коснулся рукой моей щеки, провел большим пальцем дорожку от носа к виску, и я ощутил, как за ним остался мокрый след. Я сам прикоснулся к своим глазам и только сейчас понял, что действительно все это время плакал. Я больше не мог проглатывать слезы, слова Ленарта больше не сдерживали внутри всю мою грусть. Они рассыпались, и теперь я плакал при Томе. Плакал, хотя клялся себе, что не буду. Ни за что не буду.       Весь трясясь, я несмело подвинулся к нему ближе. От его одежды пахло лекарствами сильнее, чем прежде, но сейчас этот запах был для меня самым родным. Со всей осторожностью, что я мог себе позволить, я обнял Тома за хрупкую талию, утопающую в слоях одеяла. Он обхватил ладонями мою голову, и я прижался к его теплому плечу, тихо завыв. Том успокаивающе гладил мою голову, дергающиеся от всхлипываний плечи. Я чувствовал у щеки сердцебиение, пробивающееся сквозь тонкую кожу шеи, и не мог остановить этот позорный поток слез.       «Пожалуйста, не плачь, — с нежностью он попросил меня вполголоса, и я заплакал только сильнее. — Не то я тоже расплачусь.»       «Я.. Я так испугался.., — судорожно скулил я в его плечо. — Я так боялся, что ты не вернешься..»       «Прости. Прошу тебя, прости.»       Его сухие губы прижались к моей шее, тело поближе подвинулось к моему. Мне не за что было его прощать, это я должен был просить прощения. За то, что не сдержался. За то, что рыдал и выл у него под ухом, когда это я должен был его защищать, это я должен был быть его опорой. Но я больше не мог. Мне было больно дышать, больно глотать, говорить. Больно просто существовать. Я не представлял, как Том чувствует себя, что ему приходится переживать каждый день. Я не был болен, но все равно не мог взять себя в руки и успокоиться. Я трогал через ткань футболки его высохшие плечи, трогал торчащие позвонки, раздувающиеся за ребрами легкие, и просто осознавал, что Том все еще рядом. Том все еще здесь. Том со мной. Том живой.       Весь остаток вечера мы провели в объятиях друг друга. Немного прийдя в себя, я продолжал лежать, уткнувшись влажным лицом в его плечо. Том проходился пальцами по моим волосам, от каждого движения его рука тихо шелестела приклеенным к ней пластырем. Его дыхание больше не было таким спокойным, как раньше. Было слышно, как трудно ему дышится теперь, как глубоко болезнь зарылась в его тело. В его присутствии я боялся подумать о чем-то, даже случайно. Теперь оно всегда было здесь, рядом с нами, за нашей спиной, в нашей постели. Но хотя бы в голову я мог не давать ему залезть.       Мы побыли вместе совсем немного. Через пару часов Рона пришла в комнату и сказала, что мне пора. Она неоднозначно взглянула на то, что мы вместе лежали на этой койке, но вслух ничего не сказала. Я поднимался с неимоверным трудом, настолько мне не хотелось покидать Тома. На прощание я легко его поцеловал, просто коснулся его губ своими.       «Я обязательно еще приду,» — сказал я в нос, чувствуя, что снова начинаю плакать. Во что я превратился, черт возьми.       Пока я обувался, я ждал, что Рона скажет мне, когда теперь к нему можно приходить, да и можно ли вообще. Ждал ее утешительного рассказа про лечение, про то, как Тому становится лучше, какие врачи молодцы. Как она обычно делала. Но она ничего не сказала, даже не заговорила со мной. Тогда я спросил ее сам:       «Я могу прийти к нему завтра?» — я заглянул в ее отсутствующее лицо.       Она помолчала, подумала о чем-то, а может даже не сразу поняла, что это был вопрос. Но потом Рона все же закивала:       «Да, конечно, приходи.»       Я вернулся домой опустошенным. Мама встретила меня в дверях тяжелым печальным взглядом, но ничего не сказала. Только так странно, как делала только в детстве, поцеловала меня в голову, а потом отпустила к себе. Я зашел в комнату за сигаретами и тихо прошмыгнул на третий этаж. Открыв в гостевой окно, я вылез на крышу. От снега она была скользкая и холодная, поэтому мне пришлось остаться на подоконнике, только одними ногами касаясь черепицы. Я закурил, заполняя образовавшуюся пустоту дымом.       Голова болела от слез, от сигареты странно пахло. Я затягивался, пытаясь распробовать, есть ли у дыма этот привкус, но он был только в воздухе. Тогда я принюхался к сигарете, потом к пальцам, к рукавам.. На рукавах остался слабый, но все еще различимый запах его лекарств. Это не был запах аптеки, не был запах мазей или антисептиков. Это был его запах, его новый родной запах.       Натянув рукава до ладоней, я закрыл ими глаза. Глаза снова зажгло, меня снова накрывали позорные слезы. Я не мог плакать, но и не плакать тоже не мог. Снова наступала ночь, одинокая ночь. Еще одна ночь, которую я не проведу с ним. Каким он стал.. Таким уязвимым, тоненьким, таким больным.. Я вспоминаю его улыбку и мне больно. Я вспоминаю его ладони и мне больно. Я вспоминаю его полузакрытые глаза и мне больно. Больнобольнобольнобольно!       Я почти забыл, каким он был. Я пытаюсь вспомнить, но вспоминаю только запах Кенни, а Тома — нет. Будто другого его никогда не существовало. Я залез в старый фотоальбом. Там только мои фотографии: с поездок, дней рождения, праздников, прогулок. И там было это фото, где мы были вместе. Улыбчивые, счастливые, совсем не узнаваемые. Это было меньше года назад, а такое ощущение, что даже не в этой жизни, даже не с нами.       Я достал из шкафа его куртку, прицепил это фото на котопса. Забравшись в постель, я прижался к куртке лицом. В нос ударил запах, который нельзя описать. Это запах первых осенних дней, прогулок после школы в легкий дождь. Это запах прохладной кожи, поцелуев с привкусом мятных конфет. Это запах его шеи, шампуня для дред. Это запах моих воспоминаний. Запах моей к нему любви.       Под записью была фотография. Обычная фотография, распечатанная на глянцевой фотобумаге. Они были на ней вдвоем, запечатленные в крепких объятиях. Они оба улыбались, широко и неприкрыто. Блестящие кольцо в губе, пропавшее из дневника, пшеничные дреды, исчезнувшие в тексте. Прищуренные карие глаза, смотрящие только на него одного. Что-то капнуло на фотографию, Билл шумно вдохнул, стерев с щеки слезу. Он коснулся пальцами гладкой поверхности снимка, погладил слегка засвеченное лицо, но так легко узнаваемое, будто он никогда его не забывал. Он и не забывал, он бы не посмел.       Они всегда были вместе, все эти одиннадцать лет. В долгих тяжелых снах, в густых мыслях тоскливым вечером. Он всегда держал его за руку, за незримую неосязаемую руку. Он взял его с собой, увез из Бад-Эмсталя далеко-далеко. Как они и мечтали, как он и обещал. Тогда и началась наша вечность, Том. И ни на секунду не прерывалась.