Всеми любимый

С самого своего рождения Карпаччо был обречён смотреть на жизнь иначе, чем обычные люди. Он был избран посохом мастера, был лишён возможности испытывать боль, был благословлён, и это стало тем, вокруг чего строился весь его мир. Карпаччо всегда знал, что являлся особенным. Ему была доступна сила, неподвластная никому больше, он обладал невероятно обширным запасом магии, был одарён и всегда был под защитой статуи богини, что делало его неуязвимым. Чем старше он становился, тем очевиднее было его магическое и физическое превосходство над окружающими. Отсутствие возможности познать боль сделало его до пугающего любознательным. Конечно, «пугающим» это было только для других, потому что сам Ло-Ян понятие о страхе имел весьма посредственное: не существовало ничего, что могло бы угрожать его жизни и здоровью, поэтому и бояться ему было нечего. Зато, лишённый не только страха, но и элементарного сострадания, Карпаччо как будто был создан для того, чтобы заниматься исследованиями. Он мог проводить до ненормального много времени в библиотеке и исследовательской лаборатории, подыскивая нужную информацию, ингредиенты, а затем ставя неприглядные опыты на крысах.

***

Маргарет пришлось прикрыть нос рукой, чтобы спастись от мерзкого горьковатого запаха, заполнявшего лабораторию. Взгляд остановился на Карпаччо, сидевшем в углу комнаты у импровизированного костра, разожжённого в металлическом ведре. Судя по вздымавшимся тёмным клубам дыма и нарастающему зловонью, жёг он там явно не пергамент. — Боже, Карпаччо, что ты устроил на этот раз? Несмотря на недовольный тон, Маргарет радовало уже то, что Карпаччо был в сознании. Из-за способностей его палочки он мог пренебрегать базовыми потребностями своего организма и даже не замечать этого, поэтому кому-то приходилось приглядывать за ним. Было вполне естественно, что эта нелёгкая задача легла на плечи старосты факультета — да и кто, кроме Маргарет, согласился бы на это? Карпаччо многих пугал своим отстранённым поведением, да и вежливостью по отношению к «слабым» не отличался, поэтому не удивительно было, что его сторонились. — Я просто проверял действие ядов, — пожал он плечами. — И, пока крыса оставалась жива, решил немного поэкспериментировать с огнём. Для наглядности он сунул руку в пламя, ни на мгновение не поменявшись в лице. Обожжённая кожа побагровела, но излечилась быстрее, чем на ней успели бы появиться волдыри. — Что бы я ни делал, ничего не меняется, — скучающе вздохнул он, помахав запястьем, чтобы стряхнуть жар и ненароком не спалить свою одежду. Он откинулся на стуле, поднимая голову и невидяще глядя в потолок. — Интересно, смогу ли я когда-нибудь утолить своё любопытство? — Ты снова об этом, — Маргарет уже не в первый раз приходилось выслушивать его безрадостные монологи. Было вполне естественно, что человек, не имевший возможности чувствовать боль, мечтал узнать, какой она была, однако методы, которые Карпаччо для этого использовал, многим казались сомнительными. Он изучил человеческую анатомию вдоль и поперёк, научившись оставлять на себе раны таким образом, чтобы его противники, переняв их на себя, не умерли и не лишились возможности двигаться, по крайней мере, первое время. Так Карпаччо оставлял им надежду на победу, а себе — надежду на то, что кто-нибудь из них окажется достаточно сильным, чтобы дать ему то, чего он так желал. До сих пор этого никому не удалось. Он продолжал изучать всевозможные методы самоуничтожения, не придавая их опасности никакого значения. Он старался выявить связь между магией и болью, и вкладывал в это все свои силы. По крайней мере, благодаря опытам на крысах он узнавал что-то новое и это хоть немного поддерживало в нём мотивацию двигаться вперёд, потому что жизнь без страха смерти была скучной и монотонной. А он даже избавиться от неё не мог. Короткое заклинание Маргарет заставило огонь с дымом исчезнуть, в мгновение делая лабораторию более светлой. — Мне кажется, ты ищешь не там. Карпаччо удивлённо изогнул бровь, ожидая разъяснений. — Сложно сказать, удастся ли тебе когда-нибудь ощутить физическую боль, пока твоя палочка тебя оберегает, однако тело — не единственное, что способно чувствовать, — несмотря на то, что в комнате без дыма стало лучше, Маргарет всё равно пришлось открыть окно. — Тебе нужно влюбиться, и если тебя отвергнут или если с дорогим тебе человеком что-нибудь случится, ты познаешь такой букет страданий, о котором и мечтать не мог. — Это не имеет никакого смысла, — разочарованно вздохнул Карпаччо. Он тоже принялся избавляться от последствий своих экспериментов, помогая Маргарет с уборкой. Отчего-то очистившийся воздух не поспособствовал лучшей видимости, но Ло-Ян как обычно это проигнорировал, возвращая своё оборудование на место. — Это обретёт смысл, когда придёт время. За спиной раздался грохот. Маргарет даже гадать было не нужно, чтобы понять, что произошло. — Ну что с тобой поделать, — тяжёлый вздох вырвался сам собой. Кому-то нужно было притащить бессознательного Карпаччо обратно в его комнату. Впрочем, никого, кроме Маргарет, здесь всё равно не было.

***

Постановка цели, наблюдение, подготовка материалов и условий, проведение эксперимента, и, конечно же, формулировка выводов. Ему не нужны были гипотезы и долгие раздумья о том, к каким результатам он мог прийти, вместо того, чтобы тратить на это время, он просто брал и делал. Всё начиналось с любопытства и заканчивалось его удовлетворением, каким-нибудь незначительным открытием и чаще всего мёртвой лабораторной крысой. Если что-то интересовало его, он забывал о еде, сне и отдыхе, пока, наконец, не узнавал всё, что хотел. Это тоже не было для него проблемой: в конце концов, даже если в результате пренебрежения своими потребностями он сваливался без сил где-нибудь в коридоре или отключался в середине дня, он всегда получал помощь от Маргарет и в итоге просыпался в своей комнате, отдохнувшим и готовым начать сначала. Его одержимость некоторыми темами и идеями точно была из ряда вон выходящей, однако окружающие просто закрывали на это глаза, признавая, что и сам Карпаччо был далёк от понятия обычности. В основном его интересовало только то, что могло приблизить его к осуществлению его небольшой «мазохистской» мечты: идеи и предположения, артефакты и зелья, заклинания и проклятия — нечто, имеющее непосредственную связь с его главной целью, нечто, что в теории могло нанести ему вред и позволить хоть ненадолго узнать, что такое боль и почему её так боялись. В этот список также входили некоторые люди: это были одарённые волшебники, те, кого Карпаччо признавал, те, перед чьей силой он считался, и те, кто заслуживал его уважения. Ничтожества же не были достойны его времени, и Карпаччо, что было вполне естественно, никогда его на них и не тратил. Если некто бездарный и слабый вставал у него на пути, он без сожалений от него избавлялся. Это было негласным правилом, которому он всегда следовал и у которого не было исключений. Пока однажды судьба не столкнула его с Финном Эймсом.

***

Письменная часть внутреннего экзамена показалась Карпаччо слишком простой. Он знал ответы на все вопросы и не сомневался, что без проблем наберёт высший балл по каждому из предметов. По поводу практической части он тоже не переживал: он был двулинейным магом, поэтому уже по факту своего существования превосходил многих своих сокурсников по силе и умениям. Какое бы задание ему ни дали, он без проблем с ним справится. В целом, весь этот экзамен, призванный отсеять тех, кто так и не добился успехов за несколько лет обучения на средней ступени, был для Карпаччо лишь формальностью. Едва ли он хоть сколько-нибудь беспокоился о своих результатах, чего нельзя было сказать об остальных. Ученики вокруг повторяли заклинания, вчитывались в конспекты, стараясь запомнить как можно больше, подготавливали палочки, перешёптывались, строя догадки о том, что их ожидало в этом году, и в целом мысленно и не очень собирались с силами, никак не скрывая своего волнения. Карпаччо недовольно фыркнул, оглядывая весь этот сброд. В толпе он приметил ещё несколько двулинейных магов, но никто из них не вызывал у него интерес. Зато его внимание привлёк стоящий неподалёку однолинейный. Судя по мантии, ученик был из Адлера, только вот сейчас он был далёк от всех тех качеств, что так ценило его общежитие. Он трясся, как осиновый лист, что-то бормотал себе под нос, судорожно перелистывая свои записи, и, судя по выражению лица, от волнения едва сдерживал слёзы. Выглядело это откровенно жалко. Карпаччо честно старался не судить книгу по обложке, но в этом конкретном случае он просто не мог противиться отвращению, зародившемуся в душе от одного только его вида. Это была ненависть с первого взгляда. Карпаччо пытался игнорировать его, осознавая, что это ничтожество не стоило его времени, однако всё равно невольно оглядывался в его сторону, чтобы лишний раз убедиться в том, что эта неприязнь была обоснованной. Адлеровца звали Финн Эймс — когда учитель вызвал его вперёд, он крупно вздрогнул, чуть не выронив при этом палочку, а после, сжавшись от волнения, занял своё место. Хоть Карпаччо и так был о нём невысокого мнения, Финн Эймс сумел разочаровать его ещё сильнее. Элементарное задание, суть которого заключалась в том, чтобы заставить предмет парить, оказалось для него слишком сложным. Он едва смог оторвать от земли камень размером чуть больше собственного кулака, и то, судя по его напряжённому лицу и стойке, сделать это он сумел, только приложив все свои усилия. При демонстрации атакующего заклинания он лишь слабо поцарапал магическую мишень, когда ему дали задание превратить перо в мышь, он сумел провести трансформацию лишь наполовину, когда заклинанием нужно было зажечь несколько свечей разом, он, промахнувшись, подпалил фитиль только одной, и так было каждый раз: он не проваливал задания, но выполнял их из рук вон плохо, с трудом выдавая только необходимый минимум. И как такое отребье могло оказаться в Истоне? Ему здесь было не место. Именно поэтому Карпаччо так внимательно разглядывал список прошедших экзамен. Своё собственное имя даже искать не пришлось: как и полагалось, «Карпаччо Ло-Ян» было записано в самом верху, напротив максимального балла. Что же до «Финна Эймса»… Карпаччо сверял имя за именем, начиная примерно с середины рейтинга, и уже готов был радоваться тому, что Истон избавился от ещё одного отброса, когда его взгляд дошёл до самого конца. «Финн Эймс». Минимальный проходной балл. Прошёл-таки. Краем глаза Карпаччо заметил в толпе знакомую светлую прядку. Студент Адлера тоже напряжённо вглядывался в список, ища свою фамилию, а когда он нашёл её, тихо выдохнул. На его лице не было радости от своего «успеха», только лишь облегчение, что его не выгнали. Что ж, по крайней мере, он понимал, что гордиться тут было нечем. Карпаччо брезгливо фыркнул, с неохотой принимая тот факт, что ему придётся учиться с этим бездарем ещё как минимум год. Однако, несмотря на все попытки выкинуть из головы мысли об этом, в течение всего следующего месяца Карпаччо то и дело невольно вспоминал его веснушчатое лицо, въевшееся в память вместе с чувством глубокого презрения.

***

То, что его внимание оказалось зациклено на таком ничтожестве, как Финн Эймс, было явным отклонением от нормы, и Карпаччо это прекрасно осознавал. В нём не было ничего особенного, кроме его абсолютной бездарности. Он едва сумел пройти отборочный экзамен, его оценки оставляли желать лучшего, он был слабым и никчёмным — Карпаччо справедливо полагал, что даже его лабораторные крысы были куда полезнее, чем этот неудачник, а потому не менее справедливым казалось и обращаться с ним подобающе. И именно поэтому Финн стал его новым объектом для исследований. Так начался первый этап: наблюдение и сбор информации.

***

Практические задания редко вызывали у Карпаччо трудности: его знания и умения никогда его не подводили и единственным, что могло поставить под угрозу его превосходную успеваемость, могла быть разве что удача. И в этот день она была не на его стороне. Время, отведённое на задание, близилось к концу, а он так и не сумел встретить ни одну стимфалийскую птицу, перья которой им нужно было достать. Он обошёл весь лес, но так ничего и не нашёл, хотя порой слышал где-то поодаль шум сражений других учеников. С ними ему тоже не удалось пересечься — так он мог бы забрать всё необходимое у кого-то другого. Сильнее всего, однако, его удручало то, что спустя пять минут после начала урока он умудрился упустить из вида Финна, за которым планировал следить. Сегодня точно был не его день. Когда он, потеряв всякую надежду, решил дождаться конца отведённого им времени и улёгся на траву на небольшой поляне, его слух вновь потревожил какой-то подозрительный шум. Стоило ему только расслабиться, как фортуна снова оказалась на его стороне: пару секунд спустя из леса выбежал перепуганный Эймс, сжимающий в руке несколько медных перьев. По одному его виду было ясно, что он планировал бежать, не оглядываясь, но, наткнувшись на Карпаччо, он невольно затормозил. Гул и треск деревьев за его спиной приближались, а крики потревоженной птицы стали различимее. Вынужденный соображать в спешке, Финн кинул быстрый взгляд на Карпаччо, поднявшегося с земли, и подскочил к нему, не теряя ни секунды. — Бежим! — он схватил его за руку и потащил за собой. Пойманный врасплох, Карпаччо, изначально собиравшийся только наблюдать за ним, послушно отправился следом. Пока они удирали от разъярённого монстра, Карпаччо, мысленно благодаря судьбу за благосклонность, разглядывал спину Финна, вперившись взглядом в герб Адлера. «И вот это — олицетворение храбрости и уверенности?» — пронеслось в голове, когда он приметил перекошенное от ужаса веснушчатое лицо. Вопрос о том, почему он не мог перестать о нём думать с самого переводного экзамена, начал беспокоить Карпаччо ещё сильнее. Финн резко затормозил, мгновенно оценил ситуацию вокруг и, что-то заметив, рванул вправо, по-прежнему крепко вцепившись в чужое запястье. — Сюда! Как ни посмотри, в Финне не было ничего особенного. Он был обычным и от других отличался разве что своей непревзойдённой посредственностью. Он был ничтожеством, которого в престижной академии быть не должно было, однако вот он здесь, удирает от стимфалийской птицы и успевает беспокоиться о безопасности Ло-Яна, ещё и сумев каким-то образом справиться с заданием раньше него. Финн прыгнул за огромное поваленное дерево и, утянув Карпаччо за собой, притих, прислушиваясь к шуму, издаваемому монстром. — Прости, что втянул тебя в это, — шёпотом извинился он, выравнивая сбившееся от продолжительного бега дыхание. — Вот, возьми. Он, не задумываясь, протянул Карпаччо несколько медных перьев и виновато улыбнулся. — Как ты их получил? — тот даже не взглянул на них. — Подобрал возле гнезда, — ответил Финн. — Думал, успею схватить несколько, пока птица не вернётся, но… Он вновь напряг слух и, не услышав ничего подозрительного, осторожно выглянул из укрытия. Птица бродила неподалёку, но в их направлении, к счастью, даже не смотрела. — Нам её не победить. Профессор сказал, что с ними даже старшекурсники не всегда справляются, так что нам тем более нужно быть осторожными. Она скоро уйдёт, и мы сможем вернуться обратно к… — начал он, но, когда обернулся, не обнаружил Карпаччо рядом с собой. — А? За спиной раздался крик. Когда Финн снова посмотрел в сторону птицы, она уже неподвижно лежала на земле, израненная и поверженная. Карпаччо стоял рядом, без особого интереса рассматривая её огромную, почти вдвое больше него, тушу. Он кинул в сторону Финна холодный взгляд, и, презрительно скривив губы, одним движением выдрал из неё несколько перьев. — Если ты не способен справиться даже с таким бестолковым противником, тебе нечего делать в Истоне, — кинул он. Ему было противно от одной только мысли, что с ним учился кто-то настолько бесполезный. Он подумывал о том, чтобы прирезать Эймса прямо тут, чтобы навсегда избавиться от назойливых мыслей, но от свершения задуманного его отвлекло засиявшее в небе сигнальное заклинание, оповещающее об окончании лимита времени. Тихо щёлкнув языком, он направился к месту сбора, надеясь, что судьба больше никогда не сведёт его с этим мусором по имени Финн Эймс.

***

Ладно, это желание не было до конца честным, потому что Карпаччо по-прежнему не мог перестать думать о нём и его неподдающихся логике поступках. Финн был слаб и ни на что не годен, однако всё равно зачем-то пытался спасти Карпаччо, вместо того, чтобы оставить его в качестве приманки для потревоженной птицы. Более того, он готов был разделить с ним её перья, которые он со своими скудными умениями едва смог найти. Он был полнейшим идиотом, строящим из себя непонятно что. С ним точно что-то было не так, и Карпаччо яро желал узнать, что именно. Новое, до сих пор не известное ему любопытство овладевало им, призывая узнать о Финне всё и раз и навсегда разобраться со своим помешательством. На совместных уроках первогодок Адлера и Орки Карпаччо старался выбирать своё место так, чтобы он мог видеть всё, что делал Финн, но всё, что делал Финн — лишь подкреплял его убеждения: он с трудом справлялся даже с элементарными заклинаниями, на практических занятиях выполнял задание попытки с третьей, если повезёт, на тестах допускал глупые ошибки и даже не замечал этого. В спорте он тоже не представлял ничего хорошего, похоже, летая по принципу «держусь на метле и ладно». Впрочем, здесь были небольшие отклонения: может, в спорте мира магии он никак не развивался, зато с начала года точно укрепил свою физическую форму. Это было весьма неочевидное изменение, но Карпаччо, как-то наблюдавший три дня без перерывов за тем, как от истощения без еды теряла вес одна из его лабораторных крыс, был способен заметить такое с первого взгляда. Пристального такого, ничем не скрытого взгляда, кажущегося, должно быть, весьма неоднозначным для тех, кто заметил, как он пялился на Финна в раздевалке перед очередным уроком физкультуры… уже в который раз. К сожалению, на этом заканчивались его возможности наблюдения за Финном Эймсом. Общежития Истона были скрыты от учеников, не принадлежащих к ним, поэтому пробраться тайком в комнату ученика Адлера, чтобы провести инспекцию его личных вещей, понаблюдать за качеством его сна или хотя бы изучить его повадки во внеучебное время было для Карпаччо невозможно. Пожалуй, из всей собранной информации можно было сделать только один вывод: самым примечательным в Финне, помимо его абсолютной и неоспоримой бездарности, был его брат, Рейн Эймс, ставший Божьим Провидением уже на втором году обучения. Несмотря на то, что в своей стабильной жалкости Финн сильно не менялся, Карпаччо продолжал за ним наблюдать, начиная подмечать какие-то совсем уж ненаучные и едва ли релевантные для его исследования детали, странно влияющие и на его собственное поведение.

***

Очередным совместным уроком Орки и Адлера стал зачёт по зельеварению. Большинство студентов предпочло заранее зайти в класс и подготовить рабочее место для практического задания, но Карпаччо не торопился к ним присоединиться. Он топтался у двери, ждал и то и дело смотрел по сторонам в надежде заметить нужного ему ученика. Пока мимо проходили только ненужные, разговоры которых Карпаччо невольно подслушивал. — Зачем ты помог ему? Ты же сам говорил, что терпеть его не можешь. — Ага. Поэтому и отдал ему тетрадь с неправильным рецептом, — ехидно хмыкнул какой-то адлеровец. — Я специально пропустил один ингредиент, так что пусть он хоть всю ночь зубрит мои конспекты, от провала его это не спасёт. Может, когда он завалит этот зачёт, его, наконец, выпрут из Истона? Они противно засмеялись, предвкушая чью-то незавидную судьбу. Карпаччо не придал их разговору никакого значения, и, даже не взглянув в сторону говорящих, продолжил всматриваться в людный коридор. Финн появился за пять минут до начала урока. Карпаччо выждал, пока тот зайдёт в кабинет, и последовал за ним, ни на секунду не теряя его из поля зрения. Когда Финн занял своё место на стороне Адлера, Карпаччо выбрал своё со стороны Орки — такое, с которого Эймса было видно лучше всего. — Эй, здесь уже занято, не видишь что ли? — возмутился его однокурсник, когда Карпаччо положил свои вещи на чужое место. — Теперь здесь сижу я, так что проваливай, — ему было плевать, если кому-то что-то не нравилось. Сейчас он был полностью погружён в своё исследование и никто не имел права ему мешать. — С чего бы вдруг? — парень готов был завязать спор, но, когда Карпаччо уже держал нож наготове и собирался применить свою магию, в их разговор вмешался другой студент Орки. — Хей, хватит, — нервно прошипел он. — Лучше уступи ему место. Это же Ло-Ян. Не стоит переходить ему дорогу. Они ещё о чём-то шёпотом переговорили, но в итоге упрямый студент, услышав что-то, побледнел, перепуганно сглотнул, собрал свои вещи и, извинившись и боязливо косясь на него, поторопился уйти. Карпаччо занял своё место и, убедившись, что с него он хорошо мог видеть Финна, сидящего рядом с проходом на несколько рядов ниже, принялся готовиться к уроку. Похоже, у Финна сегодня было хорошее настроение: он выглядел бодрее обычного, лицо светилось уверенностью, а глаза были полны решимости. Он сверял список нужных ингредиентов, перечитывал рецепт зелья и повторял важные детали приготовления, иногда кивая собственным мыслям. Карпаччо был не единственным, кто это приметил. — Похоже, кто-то хорошо подготовился к зачёту, да, Финн? — с соседнего места его окликнул какой-то парень. Его голос показался Карпаччо знакомым. — А? — Финн растерянно поднял голову, не сразу отрываясь от бумаг в своих руках. — Да, спасибо ещё раз. Если бы ты не поделился со мной своим конспектом, я бы вряд ли успел подготовиться. Его губы растянулись в благодарной улыбке, и Карпаччо, заметив это, ощутил, как к щекам прилила кровь. Он впился в него взглядом, ловя каждое его движение, каждую эмоцию и каждое слово, невольно задаваясь вопросом, всегда ли тот был таким милым. Финн кончиками пальцев смахнул упавшую на лоб чёлку, снова пробежался по записям глазами и протянул их обратно своему однокурснику. — Да не за что. Студенты должны помогать друг другу, — отмахнулся адлеровец, криво усмехнувшись и забирая свой конспект. Карпаччо нахмурился и сжал зубы, заметив, что тот ненароком задел пальцы Финна своими. В груди заворочалось странное неприятное чувство, тягучее и мрачное, заволакивающее тьмой алые глаза. Взгляд Карпаччо в миг стал настолько тяжёлым и леденящим душу, что адлеровец, на которого он был сейчас обращён, дёрнул плечами и оглянулся, не понимая, из-за чего его внезапно пробил озноб. Громкий голос профессора заставил всех собравшихся занять свои места и замолчать. Им дали задание, назвали лимит времени и, объяснив правила зачёта, сказали приступать. Песочные часы, отмерявшие тридцать минут, начали свой отсчёт. Карпаччо следовал знакомой инструкции, умело подготавливая ингредиенты, выдерживая правильную температуру нагрева котла и вовремя помешивая получающееся варево, не забывая при этом присматривать и за Финном. У того тоже всё шло гладко: жидкость в котле медленно приобретала нужный оттенок зелёного, а пока она закипала, Финн мелко нарезал ягоды бузины, стараясь их случайно не раздавить, чтобы не снизить эффективность зелья. Несмотря на то, что тот хорошо справлялся, что-то не давало Карпаччо покоя. Вспомнив подслушанный перед уроком разговор, он на всякий случай осмотрел ингредиенты, лежащие у Финна на столе, и, как и ожидалось, не досчитался одного. Лепестков лунной лилии не доставало. Это не могла быть его ошибка или невнимательность: перед уроком он особенно тщательно всё проверил, сверившись с предоставленным ему списком — Карпаччо точно это видел. Так тем учеником на отчисление всё-таки был Эймс. Карпаччо не смог сдержать раздражённый рык. Хотя он и сам считал, что студенту, не способному сопоставить записи одноклассника с рецептом из библиотечной книги, нечего было делать в одной из лучших магических школ, но прямо сейчас это противоречило его новой цели. Если Финна Эймса исключат, его исследование не принесёт никаких результатов и он так и не узнает причину своего внезапного помешательства. А ещё сам Финн будет расстроен, и отчего-то его грустное лицо тоже ощущалось весомым аргументом. Карпаччо должен был ему помочь. Он оценил ситуацию в классе, пытаясь придумать план действий. Взвесив все «за» и «против», он приглушил огонь под своим котлом, схватил в кулак горсть белых лепестков и поднял свободную руку. — Профессор, мне не хватило чешуи саламандры, — соврал он. — Могу я взять немного из школьного запаса? Женщина окинула его удивлённым взглядом, никак не ожидая, что один из её лучших учеников допустит такую глупую оплошность и не проверит запасы нужных ингредиентов, но ругать его не стала. — Конечно, — кивнула она. — Можешь найти нужное в подсобке. Только имей ввиду, что до конца зачёта осталось очень мало времени и я не дам тебе никаких поблажек. — Ничего страшного, — пожал плечами Карпаччо. — Спасибо, профессор. Он прошёл мимо Финна, прикидывая, как лучше всего будет отвлечь и его, и профессора, и тех, кто сидел неподалёку, чтобы никто не заметил его махинаций. Конечно, у него уже был план, но нужно было подобрать правильное время, чтобы точно не попасться, иначе проблем было не избежать. Карпаччо дошёл до подсобки, быстро нашёл нужную ему банку, высыпал на ладонь несколько чешуек и выбрал из них самую острую. Броня саламандр была очень прочной благодаря постоянной закалке в огне, а потому даже небольшая её часть легко могла заменить хороший нож и без проблем порезать некоторые металлы, что уж говорить о человеческой коже. Это идеально подходило для его задумки. Он вышел обратно в кабинет, пряча осколок в ладони и взглядом ища нужного ему человека. Адлеровец, разговаривавший с Финном перед уроком, как нельзя кстати попался ему на глаза. Когда до парты Финна оставалось всего пару шагов, Карпаччо с силой сжал кулак, вгоняя острые края чешуйки в руку. Неожиданный крик привлёк внимание всех в классе. — Что такое? — нахмурилась профессор, смотря на шумного студента. — Моя рука!.. Пока все отвлеклись на поранившегося адлеровца, Карпаччо, проходя мимо парты Финна, тоже обернувшегося на возглас одноклассника, незаметно высыпал лепестки в его котёл. Судя по тому, что зелье забурлило и стало пахнуть приятнее, успел он как раз вовремя. Карпаччо вернулся на своё место, самодовольно выслушивая то, как профессор отчитывала пытавшегося подставить Финна парня за нарушение техники безопасности и бездарное обращение с ножом, абсолютно игнорируя его заверения в том, что раны «просто появились у него на руке» и что он тут вообще ни при чём. Из его пререканий Карпаччо так же понял, что из-за этого внезапного пореза его кровь попала в зелье и теперь оно было напрочь испорчено. Так ему и нужно было. Когда песок в часах закончился, все принялись переливать получившееся зелье во флаконы и дожидаться, пока профессор оценит результат. Когда очередь дошла до Финна, женщина задержалась у его места, пристально разглядывая результаты его трудов. — Хм, хорошая работа, Эймс, — наконец выдала она, слабо улыбаясь. — Не ожидала, что скажу это, но в этот раз ты заработал высший балл. Поздравляю. Услышав её похвалу, Финн замер, не веря своим ушам. Его лицо просветлело, и он не смог сдержать счастливой улыбки, отвечая на её слова благодарностью. Карпаччо на мгновение забыл, как дышать. Кажется, ему ещё никогда не доводилось видеть у Финна таких эмоций. Сердце в груди застучало быстрее и отчего-то Карпаччо почувствовал такую легкость внутри, будто его тело больше ничего не весило. Что ж, риск точно себя оправдал.

***

Он заметил, что его и так неиссякаемая мотивация следить за Финном заметно возрастала каждый раз, когда он становился свидетелем его улыбки. Ещё он заметил, что, спустя месяцы проведения этого спонтанного «научного проекта», он ни на секунду не растерял своего любопытства, а мысли о бездарном Эймсе продолжали преследовать его, даже когда того не было рядом. С другой стороны, когда тот всё-таки оказывался достаточно близко, самочувствие Карпаччо сильно менялось: пульс учащался, что-то странное творилось с желудком, а любые рациональные мысли покидали его голову. Он никогда в жизни не болел, поэтому такие сбои в его организме даже сравнить было не с чем — в самом деле, не мог же он заразиться чем-то, что не способна была вылечить его палочка? Может, это было какой-то персональной магией Финна? А между тем один из этапов исследования завершился сам собой. Отборочный экзамен на титул Божественного Провидения приближался, и Эймс каким-то чудом оказался в числе его участников. Карпаччо тоже без труда собрал четыре золотые монеты, раньше не придавая этому большого значения, однако теперь будучи несказанно довольным таким положением вещей. Так была подготовлена среда для проведения эксперимента или, как думал сам Карпаччо, для его завершения, потому что собственная странная реакция на Финна сильно его беспокоила. Он собирался убрать его со своего пути: в последний раз убедиться в том, что Финн был для него бесполезен, найти кого-то более достойного его времени, переключить своё внимание, забыть об Эймсе и продолжить жить своей спокойной жизнью, однако всё снова обернулось совсем не так, как он планировал. Мало того, что Финн Эймс — трус, слабак и бесталанный мусор — решил, что был способен дать ему отпор и, что было неприятнее, отказывался кооперировать и по-хорошему отдавать кристалл, так ещё и его друг, крутившийся рядом с ним с самого начала года, без использования магии сумел разрушить статую богини. Что ж, было больно. Во всех смыслах. Сперва, конечно, в физическом — от удара голова болела так, что даже думать ясно не получалось. Кровь не останавливалась, казалось, что каждая мысль острыми шипами вонзалась в мозг, стук сердца мучительными волнами распространял по телу агонию, а с каждым новым вдохом рану обжигало огнём. Проходя через этот ад, Карпаччо, наконец, сумел узнать ответ на вопрос, который его так давно беспокоил. Финн Эймс всё-таки был особенным — только поистине сильный человек мог согласиться пройти через подобные страдания ради кого-то другого. Душевная боль — или, по крайней мере, то, что очень походило на неё, если верить описанию других, — пришла позже, когда, после окончания этапа, его исцелили и он вновь смог ясно мыслить. Первой же мыслью стало то, что он никогда не планировал заставлять Финна так страдать. Нет, Карпаччо, безусловно, хотел, чтобы тот исчез и прекратил своим существованием влиять на его и без того не самое обычное душевное состояние, но откуда он мог знать, что его методы были настолько мучительными?

***

Рана на его голове затянулась под воздействием лечебной магии. Пульсация, разносившая по телу тягучую боль, прекратилась, движения перестали приносить дискомфорт, его больше не тошнило, голова не кружилась, а свет не резал глаза так сильно. Кровь остановилась, но почему-то Карпаччо не почувствовал себя лучше. — Кажется, исцеляющее заклинание не работает, — растерянно заметил он, разглядывая свои дрожащие руки. Он по-прежнему не мог отойти от шока и своего ужасающего открытия. — Неужели голова всё ещё болит? — медсестра осторожно провела по его волосам ладонью, пытаясь нащупать пропущенную шишку или незалеченный рубец, но так ничего и не нашла. — На тебе не осталось никаких ран. — Нет, голова не болит, — Карпаччо медленно вдохнул, понимая, что грудь что-то сдавливало, мешая нормально дышать. — Больно вот тут. Он приложил руку к груди, ощущая, как беспокойно в ней билось сердце. — Позволь взглянуть. Медсестра приказала Карпаччо расстегнуть рубашку, опасаясь, что могла пропустить какое-то серьёзное ранение, но всё выглядело нормально, на его коже не осталось никаких повреждений, а вероятность внутренних травм можно было исключить благодаря сильному заклинанию, которое она использовала, принимаясь за его исцеление. — Боюсь, вы ничего там не найдёте, — на лице Маргарет красовалась улыбка, полная снисходительного умиления. — Ты же всё ещё думаешь о младшем Эймсе, не так ли, Карпаччо? Для Маргарет было ясно как день всё, что с ним творилось, однако сам Карпаччо был запутан и сбит с толку, тщетно стараясь разобраться в себе и теряясь лишь сильнее. — Финн Эймс… Как он смог выдержать всё это? — дрожащим голосом спросил он, невольно сжимая кулаки. — Почему мне так плохо от одной мысли об этом? Я… Я не хотел. Ему же было так больно. И всё из-за меня. С самого конца этапа Карпаччо не мог перестать думать о Финне. Перед глазами стоял его израненный образ, его измученное лицо, кровоточащие конечности, его одежда с расплывающимися на ней красными пятнами, а в ушах звенело эхо его криков, на которые только пару минут назад Карпаччо было всё равно. Он не понимал, почему от этих воспоминаний так сильно сжималось сердце, под рёбрами что-то скручивалось и невыносимо тянуло, а горло сдавливало что-то невидимое. От мысли о том, что Финн Эймс прошёл через всё это по его вине, становилось ещё хуже. — Маргарет, — Карпаччо поднял голову, мутным взглядом уставившись перед собой. Тело било мелкой дрожью, а дыхание было судорожным и прерывистым. — Что со мной происходит? Я умираю? Так ощущается смерть? — Вовсе нет, дорогой, — у Маргарет не оказалось с собой платка, чтобы вытереть его слёзы, однако вместо этого Карпаччо получил по-матерински заботливые объятия и ответ на давно беспокоящий его вопрос: — Так ощущается любовь.

***

С получением результатов своего эксперимента, планы Карпаччо поменялись. Раз уж Финн был достойным и превосходил его, то он имел право на существование. Более того, теперь его существование было необходимостью. Карпаччо без презрения к самому себе готов был признать: Финн Эймс заставлял его чувствовать. При виде его страданий Карпаччо ощущал боль в груди, при виде его улыбки — тепло и необъяснимое спокойствие. Одно его присутствие рядом заставляло забыть всё вокруг. Его голос звучал приятнее любой музыки. Его скромный нрав умилял. А его глаза… Впрочем, всё это было материалом для нового исследования, за которое Карпаччо, несомненно, скоро возьмётся. С нынешним же всё было понятно. Оставалось только сделать выводы.