Любовь к богу - изнасилование по согласию

Стволы сосен и елей трещали на морозе, тянущиеся облысевшими вершинами к темному полотну неба, устеленного облаками высокими; зелёные лапы тянулись всюду, загребая на корни толстые перину снега, покрывшегося коркой тонкой, потухшего и не блистающего подобно камню дорогому. Протяжный крик ворон, взлетевших в высь к небу, эхом раздался по лесу, распуганных ударами топора по замерзшей древесине. Топор поднимался над головой раз за разом падая и оставляя рванные раны на дереве, ревущем стонами тихими, неслышимыми. Дугар рукоять топора держит, сжимая до красных костяшек, до боли в пальцах от мороза и силы собственной — ударяет по дереву яростно, слыша хруст прокаженной сухой коры, одиноко стоящей средь вечнозеленых и долголетних деревьев, тонкой молодой осины. Ствол валится со скрипом, на снег пушистый падая как перо, но слышит он в момент падения крик посторонний, не сходный с завыванием зверей местных, крик человеческому подобный — и стынет кровь в жилах, из губ вырывая только: «Показалось». Он топор над головой заносит снова, ударяя по телу неживому, деревянному, разрубая хрустящую осину как будто человека, обнажая круги как человеческий мир внутренний — Дугар на острый кривой пень осину смотрит мимолетно, отворачиваясь, слыша шорох средь темноты деревьев, замолкший в зимней тишине. Он шагает медленно, держа топор, как последнюю надежду существования — снег скрипел под шагами неровными, ломалась корка тонкая, попадая в валенки тающим льдом; сердце в груди остановилось, сливаясь с беленой предсмертной всюду, томясь в ожидании слезливом и скупом. Окунается во тьму теней резких с головой, чувствуя, как пальцы от холода сводит, как от воды в проруби в святую ночь. Дугар из-за дерева смотрит, задыхаясь от пристального взора, ярко горящих глаз из самой глубины леса недружелюбного — острые клыки сверкают в темноте среды дикой, как стены белокаменные, залитые жадной слюной, в глазах желтых голод природный затаён, не спрятанный за пеленой любви к человеку, как и собак. «Волки», — только может помолвить он беззвучно в тишину ночи, обжигающую яростным рычанием зверья дикого. Ноги трясутся, подгибаясь под весом собственным — топор бросает не раздумывая, не видя перед собой ни осины срубленной, ни шагов глубоких, оставленных им как ориентир в глуши. Он бежит, спотыкаясь о сугробы, высокие, руками размахивая, слыша гончий рык, нагоняющий воплем и воем, в ожидании добычи свежей — снег как могила зарывает его лишь больше, топя в море бескрайнем, вырисованной рыхлой твердой водой. Шапка, горящая рыжим цветом убитой некогда лисы, слетела, оставшись валяться на земле. Дугар дыхание смерти чувствовал, гонящееся за ним в обличии волков быстрых. Он наземь падает, кубарем валится под гору, растрепав волосы, притянувшие снежинки к взмокшим волосам от пота — в миг стало тихо, волки наверху горы завизжали как щенки новорожденные, поджав хвосты пушистые, и только порыв ветра с севера завыл с силой, что волкам не ведома, бросая не осевший снег с ветвей на шиворот. Воздух стал тяжелее, осязаемый на коже огрубевших от мозолей пальцах, как масло сливочное, растекаясь по ладоням, оставляя жирный след после себя — давил на легкие водой, попавшей через нос; он откашливался, за горло хватаясь, царапая его. Дугар на лес взглянул, как завороженный: ели пожелтели все как берёзы в сентябре, опадая хвоей на потемневший снег, следы человеческие лентой красной тонкой тянулись, с разбросанными перьями черными. Он встал, не чувствуя силы в ногах прежней, отломив ветвь березы поникшей, сгибающейся в земле, скрюченной как старуха старая — шатает робко, на палку опираясь, не чувствуя холода жгучего на мочках ушей. Снег под весом его не скрипит вовсе, и не слышит ничего в тишине этой, кроме воя ветра одинокого, подхватывающего опавшую хвою. Ели долговечные лысели на глазах его, оставаясь голыми как всякое летнее дерево, замирающее на зиму: их голые ветви тянулись к тропе вытоптанной, склоняясь над его головой, в попытке схватить его за волосы. Дугар склоняется ниже, будто искаженные тенями руки-сучки схватить его могут, утаскивая в глубину леса немого. Под ногой хрустнуло что-то, заставив его лицом вниз упасть, будто специально подтолкнув, в желании убить пришедшего — однако подняв лицо, то забыл о существовании своём, будто и не жил никогда. Во мраке облачного безлунного неба белоснежная земля блестела ограненным камнем драгоценным, вороны растаскивали ошметки мяса, разбросанного на поляне у опушки леса, с криком поглощая, дерясь за куски желтоватого жира, закалывая друг друга клювами чёрными, падая замертво к верху брюхом. Кровь впитывалась в белену перины, разливаясь точно ручьями по весне, распространяясь теплом огня живого божественного. Он на фигуру величественную, склоняющуюся к месиву алому смотрит замерев, не чувствуя ни тела, ни дыхания застывшего, сдавшись во владение страха, как не боялся раньше волков скалящихся. Тёмная фигура над огнём тела растерзанного склоняется, губами крови живительной испивая, как воду святую, губы облизывая — в глазах существа, столь на человека похожего, не видит блеска живого, лишь хрустальный взгляд инея, застывшего на ветвях. Черные волосы сверкали от хлопьев беззвучно падающего снега, запорашивающего некогда живое существо. Дугар пошевелиться не мог, когда острый взгляд пронзил его насквозь, глядя в душу саму, не моргая, изучая как скот, выданный в жертву по поверьям местным. Вороны встрепенулись, взгляд на него направив злобный и тяжелый. Нечто от трапезы не отказалось, хватая руку обескровленную, разжевывая кожу тянущуюся, глаза не закрыв, ни на мгновение. Под взором пристальным о холоде позабыл он, чувствуя, как по спине мурашки бегут от волны приливших чувств, смешавшись в одно — из руки палка выпала, а пальце казалась так окоченели, что разобьются от прикосновения малейшего. Дугар не шевелится, когда фигура темная, в одеяниях меховых, усеянных перьями черными, к нему подходит, склоняясь как над растерзанным человеком, касаясь покрасневшей кожи бледной холодной рукой — волосы нечто оборванны как перья ворона всякого, и не может Дугар противится улыбке кроваво-мирной, в которой чувствует он только таящуюся смерть. — Тебе не место здесь, — голос человеческий в неё переворачивал всё, вгоняя в ступор и замораживая без остатков, голос нечто звучит как колыбель предсмертная, тянущаяся из истоков земли древней — за руку берёт, поднимая словно ничего не весит вовсе. Губами касается кисти руки замерзшей, размазывая горячую как раскаленное солнце кровь. Дугар стоит как вкопанный, в ожидании конца скорого, что нагрянул его досрочно, рассыпаясь под взглядом зловещим, рот открыв, позабыв молитву «Отче наш». Ветер ледяной волосы спутывает, в уши задувая, его за руку берут, испачкав в крови человеческой, ведя средь голых болезненных сосен — ветер, дующий с севера, несущий беду тревожащую душу, песнь завывал, свистя скривленными стволами деревьев, снег под шагами сминается в как по весне на проталинах. Он воле чужой осязаемой как воздух морозный противопоставить не может, шагая смиренно, за фигурой низкорослой, уводя по непротоптанной тропе, в тьму непроглядную, что точно глаза выкатывает, сухими обезображенными сучьями, и лишь светлая рука в крови тёплой и липкой ведёт сквозь взоры недружелюбные от леса обозленного. На глазах зелень хвои в золото, погоревшее, обращалось, падая от бессилия, увядая от присутствия того, чья сущность отравляла лес долголетний. У Дугара сердце кульбит сделало, ступая по шагам чужим, молчит, не дыша почти, опасаясь обозлить существо из мира другого. Огни окон домов деревенских сквозь тени чёрные глядят, освещая путь дорогу в люд — нечто остановилось, руку отпустив, обернулось, улыбаясь столь расслабленно пугающе. — А теперь поди прочь, — и смотрит так внимательно, не моргая, уходит прочь, по дороге пройденной. Дугар смотрит вперед пару мгновений, и только обернулся, глядя на путь прошедший, как исчезло всё: болезненные деревья, кровавые следы на талом снегу и фигура темная, пропавшая без следа, оставив только черные вороньи перья. Собачий холод кусает его лицо и уши, возвращая ощущение реальности стершееся, в увядающей тайге — он уши ладонями закрывает, ощущая, как горят они, опаленные ветром свирепым. Дугар домой бежит, находящийся на окраине деревни замшелой, позабыв об оставленном дереве срубленном и санях новокупленных. В голове лишь церковным напевом звучит: «Что за чертовщина там творилась», — от вида тела истерзанного, плоть которого растащили по снег, тошно стало, а по спине мурашки пробежались, ударяя в голову. Он в дом родной вбегает на легко, падая лицом вниз на пол остывший, что печью с утра был прогрет, дышит тяжело, себе не веря совершенно — путается в эмоциях смешанных, от ужаса животного, испытанного, в груди сердце сжимается как камень, пропуская удары лениво, будто остановится. Дубленку снимает, откидывая в сторону, не ощущая тонкой нити с крестом Божьим. *** На окнах с двойными рамами мороз узорами все застелил, скрывая двор, засыпанный снегом по ставни наваленный. Сухие дрова тлеют в огне палящем, танцующем языками пламени — Дугар бересту подкидывая, раздувая огонь в жерле печи, жизнь его поддерживая. Вокруг всё теплом живительным наполнилось, разливаясь по жилам точно в преддверии скорого марта, где воздух станет мягче, подобно овечьей шерсти состриженной. В тревоге, накрученной, за ворота дома выйти опасается, запираясь на замки все, как раньше никогда не запирался — вздрагивает от шороха каждого и писку мышей, разбушевавшихся подполом. В голове образ не стершийся возникает вновь и вновь: голые ели, воронье растаскавшие падаль, светлая фигура в крови людской вымазанная, ведущая сквозь лес опасный — все мысли в кучу смешиваются, оседая на душе камнем. Пустота обжигает грудь, не чувствуя прохлады крестика на шее, сковывающего в мыслях прежних и тревоге вездесущей, губы облизывает пересохшие и обкусанные в ожидании худшего, что тенью за ним ползет, точно змеёй. Во дворе ворота заскрипели, внушая страх под кожу точно лезвием — в разрисованное окно узорами не видно чьи шаги грузные к сеням покосившимся близятся. Дугар оглядывается в поисках тяжелого, желая о потерянном топоре в лесу убийственном, хватается за кочергу разогретую, обжигая ладонь. Заскрипела лестница, продавливаясь под весом тела, вышагивающего медленно и важно. «Быть может из соседей кто?» — думает он, вслушиваясь в шумы посторонние, но не слышит ни кряхтения старческого, ни причитания, ни дыхания шумного, лишь тишину, объятую снегом падающим. Стук в дверь все сомнения отбрасывает — Дугар в порыве страха отчаянного дверь отворяет, замахиваясь кочергой, рассекая воздух как кинжалом. Там за порогом нет никого, и только лежавшая шапка, крестик и ветви зеленой ели выдавали присутствие чьё-то, исчезнувшее в мгновение ока. Он во двор в мороз разодетый выбегает, сжимая кочергу, оглядываясь судорожно, в попытке зацепиться за фигуру низкорослую, что мерещится в каждой тени и за каждым деревом обнаженным, но во дворе и за воротами только протоптанная дорога по снегу неубранному да лай собак вдалеке, звучащих словно хор. — Этого быть не может, — шепчет губами одними, а на душе кошки скребут мерзко, под тоскливый вой соседских собак — не ощущает колючего холода, стоя по щиколотку босым в снегу. Оборачивается, боясь нападения со спины, поднимаясь в сенях как вор всякий. Мех шапки распушившийся приглаживает, вздыхая тяжко: «Лучше бы топор обратно принесли», — дверь захлопывает, оставляя ветви зеленой ели за дверью, не принимая дар смертью окутанный. Он на крестик принесенный боязно смотрит, не осмеливаясь в руки взять, словно это угль, раскаленный в печи — рука тянется надеть на шею его, на место столь привычное, но ноет сердце беспокойное, отговаривая как от идеи глупой. На стол кладет, в попытке забыть про него, а душа брошенной чувствует себя, без символа страстей Богочеловека, смотрит только отречено на признак веры, отторгаемый сущностью всей, что плещется в нём, водой через стенки стакана. «Почему? Почему я не могу крестик надеть?» — и мучают подозрения бесовские, поедая изнутри. *** В кошмарах алых образ, вырисованный мазками кисти широкой, следит за ним неустанно, глядя потемневшими глазами из ночи в ночь, проедая огромную зияющую дыру, в животе, обнажая внутренний мир на растерзание воронью. Пробудившись от сна липкого и удушающего из окна взгляд пристальный ощущает, что из двора в окно на него таращится. Дугар молитву столь привычную промолвить не может, не слетает с уст его она градом июньским, застывая на полуслове, выдыхая беспомощное «Отче» в пространство бездыханное. Пальцы рук от такого дрожат как некогда не страшился он никого, как необъятную волю существа не моргающего, глаза которого всюду были в доме, поглощая бревна узором круглым, наблюдая пристально за каждым шагом и движением — та воля склоняться его заставляла, но не чувствовал в ней Божьего провидения, как в церкви деревянной, уставленной иконами еловыми. Он без раздумий хватает нож, выходя за ворота, яростно хлопнув ими, а в голове вакханалия перемешанная: «Избавиться бы от твари этой. Избавиться», — страх перед неизвестным агрессию обнажил. В воспоминаниях таится месиво человеческое, раскиданное по опушке леса, как листья березы да осины по весне. Дугар помолиться хочет, прикладывая три пальца ко лбу, а руке не движется в столь жесте привычном, закостенела будто. «Не всё ли вина твари той?», — на языке вопрос оседает горечью, неприкаянность души, мечущейся в небытии мира меж земского и небесного, щемят сердце, и не верит сам себе уже, видя в очертаниях красных лишь фантазию бурную, от стресса возникшую, но дар потусторонний, в еловых ветвях за порогом дома лежащий и неубранный — о другом в ушах звенит, как о приближающейся беде. Он в сторону леса на пригорке возвышающимся идёт на ногах трясущихся, скрывая глаза от метели, стопорящей движения неуклюжие, прогоняя прочь от место столь тянущего и видимого во сне — там в белене, валящей на повал, фигура светлая видна, в одеяниях столь легких для февраля. Дугар к берегу реки, застывшей подходит, остановившись, напрягаясь мышцами всеми, готовый точно к битве, а на другом берегу нечто с черепом животным на голове, да посохом в руке длинным. — Говорю же, нечего тебе в лесу делать, — оно стоит с топором в руке, но не чувствуется в движениях его напряженность отсутствует, элегантно рукой взмахивает, держа топор крепко в пальцах точь-в-точь как у человека всякого. Но не чувствует в этом напасти никакой, лишь благодать, ломящая тело и душу, отдаваясь скрипучим криком вороны в небе — Дугар взгляда от фигуры мужской низкорослой не отводит, на которую смотреть тяжело, без рези в глазах как от белоснежного снега в солнечный день. Стиснув рукоять ножа длинного он на лёд реки замерзшей ступает, и каждый шаг с трудом даётся, ему с другого берега кричат почти: «Не ступай дальше», — звонкий голос растворяется в треске льда да всплеске воды ледяной, сводящей судорогой ноги, под лёд уходит в попытке выбраться, но осколки льда, лишь топят пуще. Дугар воды глотает через нос и рот, нож утонул в пучине вод речных. Нечто к нему подходит осторожно, размываясь в дрожи глади реки, в которой от тонул беспомощно как звереныш всякий, не в силах противостоять слабости накатившей. И не было ничего под толщей воды: ни криков, ни движений, ни суеты люда всякого, в отблесках огней под глазами. Беспамятство пустоты глушащей, все чувства парализовало, словно и никогда не существовало его — всё смешалось в единую субстанцию, разливающуюся блестящим черным по воспоминаниям, ускользающим из разума ослабшего. Он тепло обижающее чувствует среди холода колющего, окружающее его как кокон бабочку во время метаморфозы, то чувства подобны ощущениях забытым в прошлом далеком, до момента рождения из чрева матери. Всё билось в нём в унисон всемирному звуку на волне единой. Дугар просыпается с трудом, себе не веря, что жив ещё, вскакивает резко, по сторонам судорожно смотря, то не дом его привычный деревянный — пещера пустая, в которой нет ничего почти, костёр горящий, освещает мрак камни вокруг нагревая. На него глядят с интересом, голову склонив, словно в первую встречу, на опушке леса умирающего. — Ты бы не вскакивал так, — голос нечто звучит тихо и умиротворённо, но Дугар сомнение, гложущее под рёбрами, ощущает. Молчит, грозно в ответ смотря, как ребёнок в гляделки играющий. — Ты не подумай, я не хочу тебе навредить. — Ага, а потом съешь меня, я же видел глазами своими, — у Дугара голос дрожит, боясь слово против вставить, неглиже лежа точно перед чудищем лесным, готовым разделать как кобылу молодую на мясо. — Если ты про тот случай, то уже мертвый человек был, в его теле души не было, — не трогают никак слова Дугара нечто перед ним, и вырисовываются тени зловещие позади него, от языков огня разыгравшегося, — у тебя же душа при себе ещё. Улыбнулось нечто смущенно, как человек настоящий всякий, но не бело на белых щеках румянца, лишь холодный белый мертвый цвет кожи, в которой жизни и не было никогда вовсе. Как воплощение метелей да ветров с севера, несущие ненастье всякому, выглядело оно в образе человекоподобном, заманивая воющими просьбами в глубине своего естества. И застыл на устах вопрос, сказанный в тишину, щемящую: — Ты ведь не человек вовсе? — Было бы страшнее, будь я человеком, не правда ли? — смеётся невесомо, рот ладонью прикрывая, не желая, чтобы рот был виден ему, — ты верно заметил — не человек, для подобных мне что человек, что бык, что лошадь — всё тварь священная. — Ты человека ел, — Дугар шепчет почти беззвучно, выдыхая слова в разгоряченный воздух пещеры, пропахший дымом. — То часть выживания для меня, как у человека мясо убитого животного съедать, часть жертвы существу всевышнему, коль легче тебе так считать. — Так ты… — Нет, не убью и не съем, у тебя душа ещё при себе, — и только Дугар заикнулся: «Но ты ведь…», — как в ответ тяжелый вздох послышался, и сложно было ему вновь говорить об этом, повторяя одно и тоже, он будто заколдован на молчание был, в горле, вставшем поперек как рыбная кость. — А… Как хоть звать тебя? — Дугар тему попытался перевести глупо, чтобы вновь не сказать: «Но ты ведь человека ел», — ощущая недовольство от существа потустороннего. — Зови меня… — он замолчал на мгновение, отворачиваясь от него, — зови меня Айхан.