slant

      Да никакая Хосок не мафия. Ну кто себя вообще будет мафией называть, вы чё? Хосок просто добросердечный, людям помогать любит. По молодости вот одному знакомому помог муку раскидать. У второго на стрёме постоял, пока тот лез в гараж к мужику, который на него днём косо посмотрел. Намджун вот с Сокджином тоже его пригласили иногда помочь, ну потому что у Хосока чёрный пояс по тхэквондо, нехилый опыт уличных драк, и батя тир держал, пока его не посадили. Так что нифига Хосок не мафия, он просто помогать любит.       Вот кто мафия — так это чёртов скромняга-студентик-красавчик Ким-вашу-Кришну-ему-в-душу-Тэхён. Он бриллиантовые планы Хосока расхерачивает на раз. Которые Хосок, вообще-то, теперь выстраивает даже с поправкой на убитый гелик.       Например, отжать у него гараж — легко и непринуждённо. «Ну у тебя же тачка всё равно в ремонте, а Намджунову ты всё равно на улице ставишь, а тут так просторно!»       Нет, Хосок всё понимает. Комнатушка на двоих в общаге — не то место, где можно экспериментировать с дриппингом и лейсингом. Но ему не то, чтобы нравятся артхаусно заляпанные стенки гаража. И держит его праведный гнев в узде только обещание этого художничка устроить там пенную вечеринку (Тэхён чертовски хорош в шортах) И ещё… Ну да, Тэхён и держит. Вот прямо сейчас — за ноги.       Хосок так-то может орать и возмущаться, что это гараж его, и дом его, и Тэхён тоже его, как минимум, парень. Но по итогу его раскладывают прямо на полу, на холсте, на полупросохшей краске и беспардонно сдёргивают штаны. А он просто поздороваться зашёл. Он вообще-то не хотел, ибо только что чистый из душа, а если сунуться в гараж в разгаре Тэхёнового рисования — тоже будешь весь артхаусно заляпанный. Тот свои вдохновенческие порывы вот вообще сдерживать не умеет, ему, кажется, без разницы — что краской в холст кидаться, что самому на Хосока, и целовать его потом куда придётся, пачкая с ног до головы. Но знаете, привычка рисовать только в джинсах — тот ещё соблазнительный элемент нынешней Хосоковой жизни, и чёрт с ней, с чистой одеждой, а в душ можно и второй раз сходить. А рисующий Тэхён — сам произведение искусства, за таким грех не подсмотреть.       В общем, привычный Хосоков план на утро выходного из пунктов кофе-душ-подсмотреть за Тэхёном прерывается самим Тэхёном, который его замечает, тихо-онечко стоящего в дверях. Хосок, пялясь на разноцветные линии на холсте полтора на полтора, не меньше, и пытаясь понять, почему в гараже пахнет, как во фруктовой лавке, даже вякнуть не успевает. Тэхён его цапает за руку, тянет к себе и целует в порыве чёртового вдохновения так, что у Хосока кончается воздух в лёгких. Тэхён знает вообще, что люди могут спокойно дышать и целоваться, мм? Как у него так получается, тентакля там, что ли, вместо языка, что достаёт чуть не до гланд и перекрывает воздух Хосоку напрочь? Но пока он озабочен своим резко подскочившим давлением, и как бы так вдохнуть, и жарким поцелуем, его успевают раздеть и уложить на холст.       И это тоже как бы возмущает. Нет, ну как так-то? Он один четверых положить может, и чёрный пояс ещё, и уличные драки, и батин тир, а этот даже в качалку не ходит! И ещё потолок умудрился артхаусно заляпать! И … ой.       Тэхёнов язык обводит головку, нафиг выбивая из башки и планы, и гнев, топя в волне жара от паха до макушки. Жаркий рот обнимает член, и Хосок, скользя локтями по разлитой на холсте лужице краски, изгибается посмотреть в эти бесстыжие глазищи. У Тэхёна взгляд шалый, губы вокруг его члена так улётно смотрятся, а низкий стон такой довольный, что давление Хосока гудит в ушах до боли в перепонках. Мышцы ног на плечах Тэхёна одномоментно превращаются в желе. Он уже даже не возмущается, что его уронили прямиком в разлитую краску — типа, а как же там уход за кожей, все дела? Только смутно пытается понять, какого чёрта так сильно пахнет виноградом и малиной?       А чёртов художник свои дурацким языком чертит на коже абстракции, широко и мокро мажет от яиц до головки, самым кончиком оставляет на ней тире и точки. Пальцами разминает Хосоков зад, творя набросок будущего оргазма. Обводит дырку, толкает внутрь один палец на пробу, и пока Хосок опять задыхается концентратом из фруктов, нависает над ним, жёсткой выпуклостью на джинсах потираясь о чувствительный член.       — Дайобаный йож, Тэхён, ты что, мля, смазку забыл? — стонет Хосок, слепо пытаясь влезть непослушными пальцами меж сомкнутых тел, и добраться до молнии, чтобы тоже сдёрнуть с Тэхёна штаны. Укол страха от предчувствия боли по сухому растворяется от мокрых скользких движений уже двух пальцев. В паху набухает горячий ком, от которого двигать бёдрами хочется до судорог в каждой мышце.       Тэхён со смешком вываливает изо рта язык, и Хосок ошалело видит, что тот наполовину ярко-малиновый, а на вторую — неоново-зелёный.       — Эт-то что? — Загадочно разноцветный язык Тэхёна проходится по подбородку и щекотно лезет в ухо, пока пальцы безостановочно двигаются в дырке, а ладонь дрочит член. От него невыносимо пахнет киви и ананасом. Хосок еле сдерживает стоны, пока елозит спиной по краске, стараясь изогнуться и подставиться как можно больше.       — Краска съедобная, из интим-шопа… — низко гудит Тэхён в ушную раковину, и это так будоражаще хорошо, что смысл доходит только через пару поцелуев и один укус в мочку.       — Ты опять стырил мою карточку?       — Вот ещё!       Возмущённый Тэхён распрямляется, одновременно с расстёгнутой молнией, до которой наконец-то добрался Хосок. Руки пропадают с его тела, оставляя скулящее чувство разочарования, и острое желание самому нагнуть эту заразу. Зато Тэхёнов член предстаёт во всей красе — крепкий, задорно вздёрнутый, готовый к бою и чистый, без единого пятнышка краски. Ну хоть это Хосок может исправить? Он, знаете ли, в глубине души тоже немного художник. Руки в фиолетово-сливовых разводах тянутся погладить и возможно, что-нибудь нарисовать. Как там был этот термин, для рисования пальцами?       — Я, вообще-то, неплохо наварил на прошлой картине!       — О! — искренне удивляется Хосок, припоминая «прошлую» картину. — Это на которой я тебя…       — Ага. А теперь моя очередь! Ты снизу, — заявляет ему Тэхён, злодейски задирая брови вверх. С учётом перемазанной всеми цветами радуги мордахи гримаса выглядит настолько забавно, что Хосок не сдерживает смешка, вместо возмущённого «да ты охуел, это я тут мафия!» А он-то наивно думал, что ему после эдакого отсоса позволят вставить и кончить. Ага, щазз! Кое-кто намерен устроить разнузданную воскресную еблю в творческом озарении, переворачивая на живот и вздёргивая его бёдра вверх. Но чесслово, ещё две минуты таких ласк, и снизу таки будет Тэхён!       — Руки на холст поставь, а не локти!       — Ты ебанутый? Они тут скользят, по этой луже...       — Я художник, я так вижу! Руки, говорю, на холст поставь! — командует Тэхён, натягивая презерватив.       Хосоку кончить хочется уже так сильно, что ему Тэхёновы команды по барабану. Он вместо «правую руку на холст!» тянется ею к собственному члену, даже не замечая уже, что та перемазана в чём-то фиолетово-ежевичном. Вот только Тэхён успевает раньше. Силой разводит ему руки, припечатывая ладони к холсту. А потом натягивает за бёдра на себя так, что у Хосока дыбом встаёт каждый волосок на теле, и хребет хрустит где-то в области поясницы. Жар расползается, как алая акварель, сумбурными кляксами чистого кайфа вытесняя остальные оттенки. Остаётся только пунктирная линия лютого желания надрочить себе срочно, немедленно, вот прямо сейчас! Но Тэхён, жёстко врезаясь бёдрами ему в зад, рукой пережимает Хосоков член у основания, заставляя от полноты ощущений натурально завыть.       — Сууукаааааа… Тэхён-ши, ну поэжалустаааа, — стонет «ну я же мафия» сквозь ослепляющий жар и безумного напряжения. У него в башке сейчас такое, что ни один абстракционист не отобразит!       — Тшшшш… Считай… — шипит Тэхён, наклоняясь и снова залезая языком в ухо. Кажется, он тоже сдерживается с трудом. — … что это такой художественный акт.       Бляяяяя…       Больше Хосок не говорит ничего. Его голову щекой прижимают к холсту, ладони требовательно в художественном порядке тоже разводят по полотну, а на поясницу Тэхён давит так, что на краске точно отпечатаются соски. Тэхён дерёт жёстко и безжалостно, пока вдруг не раздвигает его ноги, меняя угол, переходя на плавно и медленно. И Хосок уже вместо воя стонет, подставляясь и поддаваясь, и то и дело слизывая с губ привкус манго и персика. Он понимает, что кончать ему придётся без рук, и одна только эта мысль вдруг возбуждает так, что член выстреливает белой струйкой. И сразу за ним колени позорно разъезжаются, роняя тело на полотно, а Тэхён тоже кончает, порыкивая, как тигр.       Хосок дышит. Просто дышит манго и персиком, иногда невольно слизывая капли с губ.       Краска… приятная на вкус, ага. Тяжесть Тэхёна на нём — тоже. Да и вообще, весь этот сюр внезапно такой расслабляющий, что даже не очень хочется вставать из липкой вязкой лужицы. В голове ничего не остаётся, кроме цветных пятен и запаха, то ли как во фруктовой лавке, а то ли в парфюмерном отделе, где собрали все ароматы с восточного базара в разгар сезона сбора урожая.       Можно же хоть в выходной лежать и никуда не ехать, мм?       — Так. А ща лежи. Сначала встану я, потом тебя осторожно подниму.       Чего?       Тяжесть Тэхёна с его спины исчезает, вместе с выскользнувшим из ануса членом.       — Отожмись ладонями очень осторожно от холста.       Чего, блять?       — Я тебя ща за талию подниму, а ты постарайся не смазать отпечаток, обопрись на холст только коленями, окей?       Какой к херам отпечаток?       Ладно, Хосоку, наверное, не трудно. И как минимум любопытно, что они там нарисовали в этот раз. В прошлый раз был просто акрил, и повалять Тэхёна не удалось, тот твёрдо стоял на коленях — мол, вредно для кожи, ну и всё такое. Так что Хосок старается максимально осторожно.       Пара секунд и Тэхён, который даже в качалку не ходит, тащит его вверх, и они стоят, слегка шатаясь, перемазанные как чертята, искупавшиеся в палитре, и рассматривают холст под собой.       На нём слегка размытые контуры Хосокова тела, зато с прекрасно отпечатавшимся членом, белой кляксой среди апельсиново-малиновых разводов, неплохими оттисками ладоней, коленей, сосков — кстати, офигеть чётко получились! — и правой щеки.       — Очешуеть! Даже не думал, что так клёво получится! — сияет художник, рассматривая своё творение. — Ща всё это подсохнет, лаком залью — и я отвечаю, я тебе с одной этой картины отдам за Гелик!       Хосоку бы потребовать свою долю, как модели для референса, но он от возмущения даже слов подобрать не может. Просто отходит на пару шагов назад, утягивая за собой Тэхёна (мало ли что, всё-таки перед ними произведение искусства, недайбох испортят) и прихватывает того за шею, резко складывая пополам.       — Слушай ты, — шипит он низким угрожающим голосом. Сразу понятно, у кого тут чёрный пояс, и уличные драки, и батин тир за плечами. — Чтоб через минуту был в душе, а ещё через пять — в моей кровати! И чтоб я твою нахальную мордаху с твоей пиздецкой улыбкой до вечера не видел!       — А что ты будешь видеть? — хрипит Тэхён, вроде бы даже немножечко пугаясь. Злой Хосок страшен в гневе.       — Твою откляченную задницу! Пошёл!       Тэхён улепётывает в душ со скоростью перепуганного зайца. А Хосок ещё какое-то время ходит вокруг картины, то и дело задумчиво облизывая костяшку пальца со вкусом сливы.       Отличный выходной выйдет, точно. Ща он покажет этому художничку, кто тут мафия. Ну, им же всё равно заняться нечем, пока краски сохнут, мм?