Конец войны в начало завтра

      — Вадик, ты издеваешься надо мной, — говорил Глеб, лёжа на диване.       Старший упорно вытаскивал младшего хоть куда-нибудь, хотя бы в самый позорный клуб Москвы, только бы не оставлять его одного в квартире, в этом ужасном, обречённом состоянии.       — А как ты меня тогда вытаскивал, а, братец? Помнишь?       — Не помню, — упорно ответил Глеб.       Вадим вздохнул и сел рядом с ним на диван и заговорил снова:       — Глеб, мне тогда было очень плохо. Я с головой уходил в омут самых отвратительных веществ и топил себя алкоголем. А по ночам во снах меня раз за разом убивала Настя. Жить с этим было просто противно. И вдруг написал мне ты… Идти мне ужасно не хотелось никуда, но… Но было настолько плевать на всю действительность, я понимал, что хуже уже точно в моей жизни не будет. И я пошёл.       — …И встретил там Юлю, и до сих пор живёшь с ней радостно и счастливо, — закончил младший Самойлов.       — Глеб, может, ты…       — Новую Аню там найду, да? — с раздражением спросил он и резко встал. — Вадик, мать твою! Пошли, раз уж так хочешь! Может, трахнем там кого-нибудь!       «Не понос, так золотуха», — подумал старший и стал одеваться. Среднего состояния души у Глеба, как известно, никогда не было, как и у всех уважающих себя талантливых поэтов.

***

      Место, в котором очутились братья, являло собой караоке-клуб средней паршивости. Вадик с Глебом выбрали себе местечко недалеко от танцпола. По прошествии пары минут они заказали пива, а вслед за ним Кровавую Мери. Посетители выходили на танцпол, кривлялись, пытались петь, считая громкость главным показателем качества их пения.       — Пойдёшь? — спросил Глеб.       Вадим ответил отрицательно.       — А я пойду, — решился младший и вышел.       Окинув зал взглядом, в котором читалось отвращение ко всему роду человеческому, к каждому их действию, и наплевательское отношение к любым их мнениям и мыслям. Взяв микрофонную стойку, он объявил:       — Стихотворение собственного сочинения.       Зал недружно поддержал поэта аплодисментами. Вряд ли кто-нибудь из них узнал известного музыканта в вышедшем в виду собственного состояния «навеселе». А если у кого-то из сидящих и возникла мысль сравнить этого человека с «тем, из Агаты Кристи», то он сразу прогонял эту мысль — зачем состоятельным знаменитостям идти в такое захолустное заведение?       А тем временем Глеб продолжил:       — Житель маленького ада принял сам себе закон, — Самойлов выразительно поднял вверх указательный палец, — никому звонить не надо. Отключаю телефон!       Глеб крикнул и бросил в толпу свой телефон. Толпа испуганно взвизгнула и печально и в то же время поражённо посмотрела на осколки недешёвого телефона, брошенные на полу.       — Ха! Во придурок! — крикнул какой-то пьяный.       Замечание не осталось незамеченным.       — Слышь ты! — провозгласил Глеб также в микрофон. — Свинья президентская! А ну вышел сюдаАА!       — Глеб, Глеб! — говорил Вадим, поднявшись рядом с братом. — Ты успокойся…       — Не собираюсь я успокаиваться! Уйди!       — Ну ты ведь видишь: ненормальный человек. Вот и не связывайся с ним!              Вадиму почти удалось увести Глеба, да только тот успел ещё сказать в микрофон:       — Я тя найду!..       — Всё, Глеб! Перекур!       Братья вышли из неудачного караоке. Уличный подмигивающий фонарь озарил пачку сигарет «Чапман». Взявшись двумя пальцами за золотинку, Глеб поднёс к тёмной бумаге зажигалку и закурил. Вверх поднимался терпкий сигаретный дым.       — Ну, чего на тебя нашло-то? — спросил Вадик.       Глеб прижал губами молочного цвета фильтр и выдохнул клуб дыма. Сказать ему было нечего. Опять давить на жалость, говорить, что у всех вокруг жизнь удалась, а он, говоря честно, хоть и грубо, всё просрал? Нет. Что бы ни было, это его жизнь. Даже несчастный, он всё равно остаётся собой. Ну да, кто-то послал, а кто-то любил. Но теперь… теперь важнее оставаться таким, какой ты сейчас. Не умирать насильно, ведь, если ты пока ещё топчешь эту грешную землю, значит Бог так хочет. И наслаждаться жизнью, этой паршивой тварью…       — Ззздравствуйте!..       Братья одновременно обернулись. Позади стояла молодая девушка (если не девочка) и смотрела на них со свойственной подросткам смесью наивности, нерешительности и безумной наглости.       — Чего смотришь? — спросил Глеб. — Автограф и сфотографироваться?       Дама-мадама похлопала ресничками и ответила:       — Нет. Можно с вами… Постоять тут, покурить?       Вадим пожал плечами с щедрым равнодушием:       — Да пожалуйста.       Она достала видавшую виды пачку сигарет «Винстон».       — Твои? — спросил Вадим.       — Друга, — честно призналась девушка.       Глеб достал «Чапман» и протянул ей.       — Спасибо…       — Слушай, а поедешь с нами? — предложил Глеб. — Мне вот всегда было интересно узнать, сколько курят в день школьницы.       — Глеб!       — А откуда вы узнали, что я — школьница?..       — У тебя на лбу написано, — улыбнулся Вадик. — А ты, Глеб, даже не думай тащить малолетку домой!       — А чё ты за меня-то решаешь, а? — взвился младший. — Поехали вместе! Она, по-моему, в твоём вкусе!       Вадим недвусмысленно посмотрел на девушку и не смог отвести взгляд от её овального лица…       — Нет, Глеб. Я не могу, — сказал Самойлов, вспоминая о Юле. — Ты даже не знаешь имени этого прекрасного создания!       — Будем реалистами — я всё равно не запомню, — Глеб привлёк девушку к себе и обнял за талию. — Слушай, а у тебя есть телефон?       Девушка дала ему свой недорогой, самый простой мобильник, и поэт уже вызывал такси.       — Адрес… Город Екатеринбург. Вадик, какая улица? Московская, 131. Ждём. А у тебя ещё есть время передумать. Кстааати… Сгоняешь за водочкой, а? Мы тут такси ждём.       Лицо девушки осветилось незримым счастьем: Глеб сказал «мы», Глеб её обнимает!       — Я никуда не пойду, Глеб. И ты с ней никуда не поедешь.       — Оатвали! Вспомни молодые наши годы!       Вадим вздохнул и стал курить следующую сигарету. Его брат неисправим — каким был в семнадцать, таким и останется на всю жизнь. Тем временем прошло минут двадцать или пятнадцать, и приехало такси.       — Прощай, Вадик!       — У тебя ключей от дома нет.       Но дверь машины уже закрылась.

***

      — Слушай, а тебе сколько лет? — спросил Глеб, когда они сели.       — Далэко едэм? — в то же время вопрошал водитель с ярким акцентом.       Глеб посмотрел на него в замешательстве.       — У тебя есть кто дома?       — Нет… — проговорила она.       — Давай к тебе, — сказал Глеб.       — На остановку Шарташскую, пожалуйста! — сказала девушка. — А… в чём проблема?       Глеб обнял её и чуть ли не упал сверху. Томно дыша в длинные распущенные волосы своей юной дамы, он прошептал:       — Я адрес не помню свой. И что-то криво с головой… Ну, целовалась ты уже с кем-нибудь?       — Только с девочками, — проговорила она в смущении.       — Ну ничего. Это бывает…       Зазвонил телефон.       — Это друг мой звонит, у которого я ещё сиги брала… — проговорила девушка.       — Она везёт меня домой! — крикнул он в трубку. — В такси везёт меня домой!       Больше девушке никто не звонил. Глеб дотронулся до юной груди девушки, заставляя её затаить дыхание, и спросил:       — Ты знаешь мою бывшую? — девушка кивнула. Во рту у неё пересохло, и она трепетно наблюдала за рукой музыканта, продвигающейся дальше. — Вы совсем не похожи. И, знаешь, мне по барабану, с кем она — Чистова. Как будто это может мне помочь…       Девушка судорожно вдохнула воздух. Глеб уже был под тонкой тканью её кофточки.       — Ничто не значит ничего, — обжёг Глеб шёпотом нежную кожу девушки и поцеловал её, так нежно и чувственно, первый раз за этот вечер.

***

             Разбитая подъездная лампа мерцала, слабо освещая лица двух, входивших в квартиру 46.       — Глеб Рудольфович, а Вы будете меня помнить? — спросила она.       — Молчи.