Конец войны в начало завтра

      — Привет, мамочка! — сказал Вадим, переступая через порог квартиры Ирины Владимировны.       — Вадюша!       Мать обняла сына, и они сели на диван, разговоривая обо всём на свете.       — Расстаётесь, значит, всё-таки… — протянула она.       — Ничего уже лучше не станет. Стоит сейчас разойтись, чтобы только хуже не стало.       Глаза Ирины Владимировны заблестели.       — Куда же ещё хуже, Вадик? — спрашивала она. — Вы не разговариваете друг с другом, теперь из группы уходите!       Вадим сходил на кухню и поставил чайник. Говорить на такую тему было трудно, особенно с самым близким и родным человеком.       — Мам, этот человек уже не станет другим. Нужно понимать, что у него в 39 лет до сих пор такие максималистские взгляды, такое подростковое поведение, навряд ли что-то может поменяться.       Ирина Владимировна вздохнула и отправилась доставать кружки, тогда как в самое неожиданное время раздался звонок в дверь.       — Никого не должно было быть, — сказала она. — Вадик, иди, достань альбом наш семейный, а я посмотрю, кто это.       Повернулся дверной замок, и на пороге появился Глеб.       — Мама, здравствуй!       Ирина Владимировна растерянно посмотрела на сына.       — Привет, Глеб, привет.       Из дальней комнаты вышел Вадим. Он старательно разглядывал альбом и, не поднимая глаз, обратился к маме, но она ему не ответила.       — Глеб… — произнёс потрясённый Самойлов.       Младший, ни слова не сказав брату, разделся и прошёл в гостиную. Две родственные противоположности пребывали в одной квартире.       Вадим пошёл в прихожую.       — Ты далеко? — спросила его мама.       — Покурить. Я скоро.       Ирина Владимировна осталась с Глебом. Он, поражающий своей худобой, возникшей так резко, вперил взгляд в одну точку. Казалось, он не хочет сейчас никого видеть и ни с кем разговаривать.       — Глеб, — начала она, — Вадик рассказал мне об «Эпилоге».       Самойлов кивнул.       — А когда он успел так рано приехать, мне интересно? Говорил, что в центр пойдёт.       Взгляды родственников упали на альбом с фотографиями, будто это он сам, альбом, решил так нарочито и специально напомнить о себе.       — Он тебе ведь брат…       — Я и не отрицаю этого, но работать дальше вместе невозможно. Только друг друга мучить. Сейчас Агата — это внутреннее насилие и ностальгия, плавно переходящая в некрофилию.       Занеся с собой запах улицы и вишнёвых сигарет, зашёл Вадим.       — Мне кажется, вам стоит поговорить, — тихо сказала мама Глебу и ушла на кухню.       — Прямо как в Асбесте, — улыбнулся старший. — Мама на кухне, а мы с тобой вдвоём в гостиной.       Разговаривать сейчас с братом, тем более вспоминая Асбест, Глебу не хотелось.       — Глеб, ты просто отрицаешь всё, что было до этого. А ведь было много разного.       — Вадим, я не отрицаю и ни о чём не жалею. Но я начинаю всё с начала. У меня будет своя группа, как я и хотел изначально, ещё до того, как вы меня позвали в Агату. Это дорога, она несёт нас вперёд. Я и тебе желаю, чтобы ты один раз в своей жизни набрался смелости и начал всё с начала без Агато-Кристианской некрофилии.       — Может, ты согласишься остаться?       — Где остаться? В Агате?       — В жизни, Глеб. Я ведь знаю, что начнётся потом. Мы жили, любили, копили, верили и что, перечеркнуть это всё, так ты хочешь сказать?       — Это всё бред, Вадик.       Глеб подошёл к Ирине Владимировне, до сих пор стоящей на кухне. Она ничего особенного не делала — ужин был приготовлен и чайник вскипячён. Мама музыкантов понимала, что именно сейчас братьям нужно побыть одним, но невозможность общего конца была слишком яркой, чтобы её не заметить.       — Мам, дашь пепельницу? — попросил Глеб.       Ирина Владимировна прошла в большую комнату и из шкафа со стеклянными дверцами и зеркалом позади извлекла аккуратную керамическую пепельницу со знаками карт.       Глеб взял пепельницу и закурил.       — Варианта не расставаться здесь попросту нет, — снова заговорил Глеб. — А если не двигаться вперёд, то можно просто зажраться.       Вадим хотел что-то добавить, ответить на слова брата, но ничего не сказал.       — Ладно, — сказал Глеб, поднявшись, — мне к сыну заехать надо. А ты, Вадик, здесь тогда оставайся.       Вадим не смотрел на брата, но слышал шелест его плаща, застёгивающиеся молнии, прощание с мамой и обещание обязательно зайти снова. Он остался один.       Глеб шёл по улице. На него смотрело хмурое пасмурное небо Урала. Ботинки разбивали своей тракторной подошвой грязные лужи, которые разлетались свободными брызгами. Это всё.       Самойлов остановился на автобусной остановке, ожидая хоть какой-нибудь транспорт. Хотелось затеряться в толпе и всматриваться в чужие лица, стараясь забыть лицо брата, и себя забыть.       Глеб вспомнил детство, но без раздражения, как при Вадике. Сердце у него защемило, и глаза защипали картины наивного счастья.       «А ведь это и была наша звезда… — думал он. — Наше детство, Асбест, семья». Воспоминания были далеки и недосягаемы. «Кто, кто украл её у нас?! Наше счастье, нашу звезду, и опозорил её… славой. Только небо знает правду…»             * Ночью луна                                                       Потаённая война                               Запрещённая мечта             Наша красота                  Подлая судьба                         Нас ещё погубит навсегда             Это не беда,                        Не твоя вина                         Ты веди нас за собой                               Позорная звезда! *       Вадим и Глеб, оба совсем ещё школьники, стояли и смотрели в небо, на закат. Комната освещалась ярким светом уходящего солнца, и всё в ней становилось золотым. Открытое небесное пространство напоминало бескрайний океан, меняющий цвет. Очередной день подходил к концу и прощался с братьями яркими лучами, обещая завтра прийти снова. Лёгкий ветерок шаловливо играл со светлыми волосами Глеба, озаряя его лицо светлым счастьем. Вадим с лёгким прищуром смотрел на уходящее солнце и довольно улыбался, медленными повадками напоминая кота.       — Вадик, — сказал Глеб, — если мне когда-нибудь будет очень плохо… Очень, очень плохо, я буду вспоминать, как мы с тобой стояли на балконе. А знаешь, именно этот день я буду вспоминать.       — Глебка… — протянул Вадим и, взъерошив брату волосы, с нежностью его обнял.       На бескрайнем море неба слабо начинали мерцать звёзды. Полотно, словно под кистью художника стало темнеть.

Что позор,      а что полёт —

      Всё дорога разберёт

      И понесёт

                  И по концам

Кого-то чёрт,

                                          а кто-то

                  сам