Красавица и чудовище

Чудовище. Вот кем был Альберт Нойманн. Теодора поняла это с их первой встречи, тогда, в кабаке Питера, когда холодные полупрозрачные глаза-ледышки немца сканировали помещение в поисках Джона. Уже в тот момент она не увидела в его взгляде ничего человеческого. Так смотрит гончая, преследующая свою добычу по кровавым следам. И нет в мире ничего, что заставило бы её остановиться. «Да даже у животных больше сострадания», — думала Теодора, до боли впиваясь ногтями в собственную вспотевшую от ужаса и страха ладонь. — «Ими движет инстинкт, а вот что заставляет этого человека совершать такие ужасные, бесчеловечные поступки и наслаждаться этим?!» Меньше минуты прошло с тех пор, как та девушка с младенцем на руках — Эва (Теодора могла покляться, что запомнит это имя на всю жизнь) — скрылась в доме, избежав-таки участи быть пристреленной безжалостной рукой Нойманна. В ушах, помимо стука собственного сердца, разгоняющего вскипевшую кровь, все еще стоял детский плач, звуки выстрелов и слетающее с губ обер-лейтенанта одно-единственное слово: «шустрая». …Шустрая… Гончая… Он — гончая. Не человек. Хищник, преследующий добычу. Помни об этом. Стоило ухмыляющемуся лицу Нойманна воскреснуть в памяти, её сердце, все ещё бешено колотившееся, забилось быстрее, если это вообще было возможно, норовя выпрыгнуть из горла. Голова Теодоры кружилась, от пережитого её тошнило, она чувствовала, как по виску, путаясь в волосах, стекает капля пота. Колени предательски подкашивались, из-за чего ей пришлось мертвой хваткой вцепиться в услужливо подставленный Джоном локоть. Доктор что-то говорил, обеспокоенно глядя ей в остекленевшие глаза, но смысл его слов ускользал от воспаленного сознания, а образ размывала тонкая пелена слез. Джон, видимо, сочтя, что такое оглушительное воздействие на девушку оказала сцена, свидетелями которой они все только что стали, решил пойти за подмогой в лице Фридриха. Впрочем, вряд ли тот сам переживал это лучше. Теодора же осталась стоять на месте, ощущая себя опустошенной и разбитой. Но в первую очередь, конечно, предательницей. О, если бы друзья знали, в чем же причина того, что она так раскисла!.. Конечно, ей было до безумия жаль жителей деревни: Эву, её мужа и остальных, которые стали жертвами немецких захватчиков, решивших, что они имеют право распоряжаться жизнями и судьбами невинных. Но все же Теодора по своей сути была особой отнюдь не такой впечатлительной. Многие её поступки окружающие смело могли бы назвать циничными, даже черствыми, да и сама она признавала, что является далеко не кисейной барышней. В конечном счете, именно из-за своего твердого, решительного характера она и стояла сейчас посреди неизвестной бельгийской деревушки, а не писала очередную статью вроде «Как красиво подать салат» для «Секретов домохозяйки». Так почему так гадко было на душе от увиденного?.. Ответ, как всегда, лежал на поверхности. Но привычная честность Теодоры перед самой собой в этом случае почему-то решила изменить хозяйке. А потому ей не хватало духу наконец признать: это все из-за него. Нойманн. Он — причина всех её терзаний. О, как Теодора его ненавидела! Если бы она не боялась подставить друзей под удар, она бы с превеликим удовольствием вцепилась бы зубами в его глотку, а ногтями — в глаза. Лишь бы из них навсегда пропало это выражение жажды крови, чужой боли! Чтобы никогда эти мерзкие, бледные, но такие до тошноты идеальные губы больше не смогли произнести всех тех ужасных слов и приказов, которые ранили сердце хуже пуль! Да. Теодора Эйвери действительно ненавидела Альберта Нойманна. Хотя бы потому, что даже видя все проявления его черной, как адская копоть, души, она тянулась к нему. Тянулась, как глупый мотылёк на ледяное пламя, что излучали его кошачьи, вечно зло прищуренные глаза. Тянулась, даже зная, что возможно этот огонь — последнее, что она увидит в своей жизни. И именно поэтому питала к нему, а на самом деле, к себе всепоглощающую ярость. Она не должна была испытывать к этому человеку подобных чувств. А раз она испытывала…означало ли это, что они были похожи больше, чем она думала?.. — Ну, мисс Эйвери, уверен, вы уже придумали, как назовете следующую статью, — раздался над ухом Теодоры низкий, вкрадчивый голос внезапно материализовавшегося у неё за спиной обер-лейтенанта, будто тот все это время подслушивал её мысли. Девушка едва заметно вздрогнула, когда её обоняния коснулись тонкие, холодные нотки его парфюма. Она уловила запах цитруса, мускуса, и, кажется, чего-то древесного. Слегка рычащие на немецкий манер согласные заставили что-то глубоко внутри затрепетать, а чувствительная шея покрылась мурашками от жара чужого дыхания. Журналистка прикрыла глаза и мысленно досчитала до трех, чтобы побороть неуместные реакции тела. — И, полагаю, моя скромная персона станет там далеко не…последней фигурой. Теодора резко обернулась к нему, усилием воли сбрасывая наваждение. Щёки немедленно обжег гневный румянец. Горечь в пополам с яростью на этого человека вновь прокатилась удушающей волной по её телу, заставив девушку с новой силой сжать руки в кулаки. Как он смеет так спокойно говорить с ней о таком? Неужели его совсем не волнует ни то, что он только что чуть не убил молодую мать, ни то, как его поступки выглядят со стороны?! О, да: она напишет чёртову статью. Да такую, что он пожалеет, что родился на свет. — Не беспокойтесь, мистер Нойманн, уверяю вас, скоро мир узнает о тех зверствах, что вытворяют с мирными жителями офицеры германской армии, которые, я смотрю, умудряются с гордостью носить своё звание! — Прошипела она, неосознанно сокращая дистанцию между ними до непозволительно близкой. Журналистка даже не успела осознать, что и кому она говорит. Слова соскакивали с её языка будто ядовитые змеи, как это было с одной из героинь сказок, что она читала в детстве. Не успела она выпалить свою тираду, как выражение лица Нойманна стремительно изменилось.Теодора почувствовала, как краснота на лице сменяется бледностью. Когда немец к ней обратился, его лицо было похоже на маску: как всегда, лишенное всех эмоций, кроме самодовольства и презрения к окружающим. Разве что на дне его прозрачно-серых, как горный ручей, глаз, проскакивали искорки ехидства… и чего-то еще, чему Теодора не могла дать названия. Теперь же… Она еле поборола в себе желание отшатнуться назад. В чертах обер-лейтенанта проступило что-то хищное, придавая мужчине окончательное сходство с животным. Его зрачки сузились, челюсть напряглась, а крылья точеного носа затрепетали. Тонкая улыбка исказила его лицо словно шрам. Нойманн вдруг наклонился к ней, нивелируя довольно ощутимую разницу в росте, и сказал, обдавая Теодору запахом ментола: — Буду с нетерпением ждать… мисс Эйвери. Может мне еще и интервью вам дать, для полноты картины, так сказать? Если бы я мог, то с удовольствием поделился бы с вами планами начальства, по-сравнению с которыми, увиденные «зверства» показались бы вам…так, невинной игрой. Ну а пока могу вам рассказать о своих планах. Как вы на это смотрите, Теодора? Теодора же ощущала себя насекомым, увязшим в смоле. Тот вкрадчивый, искушающий тон, которым Нойманн выделил её имя, не оставлял ей выбора. Если бы в другом мире они бы встретились при других обстоятельствах и в других ролях, Теодора пошла бы за этим человеком куда угодно, если бы он попросил её так. Но сейчас — вступить в эту непонятную игру по его правилам?.. Теодора сглотнула ком в горле — как она смотрит на интервью с Ним?.. Катись к чёрту, больной садист. Ни за что на свете она не будет потакать прихотям немецкого захватчика. Лучше сразу сдохнуть, чем сидеть с тобой в одной комнате и слу… — Так не будем терять время, — будто со стороны услышала она свой хриплый голос. К её чести, он не выдал охватившей её внутренней бури. Теодора замерла, будто испуганный заяц, не веря, что она действительно произнесла это вслух. Немец вновь улыбнулся, и эта улыбка будто стала последним гвоздём на крышке её гроба. Теперь ей точно не отвертеться. И кто её за язык тянул? И главное — что это за внезапный приступ «щедрости» со стороны Нойманна? Не он ли ранее утверждал, что ценит свое время превыше всего и не намерен растрачивать его на всякие глупости? Или происходящее — очередной способ унизить её? Из сумбура мыслей, что закрутили её не хуже водоворота, её выхватил голос Джона, раздавшийся за спиной: — Простите, что прерываю вашу…беседу. Мисс Эйвери… Теодора, можно тебя на пару слов? — Да, конечно, — она заторможенно кивнула и отошла от Нойманна, чувствуя, как его взгляд острым лезвием вонзается ей куда-то посреди неестественно выпрямленной спины. — Теодора, — вновь обратился к ней Джон, когда они отошли на несколько метров. — Ты в порядке? Что он от тебя хотел? — Интервью, — с усталой обречённостью откликнулась она, отрывая взгляд от воротника белоснежной рубашки собеседника, чтобы посмотреть тому в лицо. — Мы нашли способ добраться до Химворде, нам не придется ехать с ним в одной машине… Что? Наконец смысл её фразы дошёл до доктора, и Джон потрясенно замолчал, оборвав себя на середине высказывания. Его густые брови сошлись на переносице, от чего на коже образовались неглубокие складки, а в черных глазах зажегся огонёк изумления. — И ты согласилась… — Прошептал наконец Джон тихим, бесцветным голосом, в котором Теодора каким-то шестым чувством уловила…понимание. И Джон внезапно предстал перед ней не молодым джентльменом, а древним стариком, в чьих глазах Теодора прочитала боль и сочувствие, которые можно испытывать лишь к тем, чьи чувства отражаются в твоих, как в зеркале. И их Джон непостижимым образом вытащил на поверхность, мгновенно разгадав все то, что невидимыми чернилами было выведено между строк их короткого, на первый взгляд ничего не значащего диалога. Ох, милый Джон… Прости меня, если сможешь. Ты должен меня понять, должен, ведь это не мы сами выбираем человека, при виде которого глупый орган в груди начинает биться быстрее… Иначе ты бы не смог проникнуться женщиной, которую тянет к убийце… Теодора с усилием отвела взгляд от двух черных бездн, заменяющих Джону глаза. Она почти на физическом уровне ощущала, какую боль нанесла доктору от своего так и неозвученного выбора, который тот явно старался, но не мог принять до конца. Между ними повисла напряженная тишина. Которая, впрочем, продлилась недолго: — Мисс Эйвери, моё терпение не безгранично, как и моё время. А ведь нам еще многое предстоит сделать, — офицер германской армии, вопреки его собственным, только что произнесенным словам, неспешно приблизился. В его длинных пальцах была зажата тлеющая сигарета. Он медленно затянулся, и, выдохнув дым в их сторону, произнёс: — Доктор…если вы позволите, — эта произнесенная слегка глумливым тоном фраза, сопровождаемая кивком в сторону девушки, очевидно, предназначалась, чтобы позлить Джона. Однако тот не отреагировал должным образом. Лицо доктора вновь стало непроницаемым. То, что Теодора на мгновение увидела за этой маской, теперь казалось не более чем плодом её воображения. Но тот образ Джона и его взгляд, полный вселенской мудрости и… печали, навеки отпечатался в её памяти. Скомкано попрощавшись с другом (Теодора очень надеялась, что не бывшим), она поплелась вслед за Нойманном к машине. Тот шагал с неотвратимостью ледокола, сминая сапогами мягкую траву, и, кажется, что-то насвистывал себе под нос на немецком. «Хоть у кого-то хорошее настроение», — фыркнула девушка про себя. Ну да, а с чего ему быть плохим, если его картина мира, судя по всему, не только ничуть не пострадала за этот день, но и расцвела яркими красками?.. Закусив губу, она изящно скользнула в автомобиль, дверцу которого «любезно» распахнул перед ней немец. В салоне пахло нагревшейся кожей и еле уловимым запахом самого Нойманна, который Теодора, неожиданно для себя, жадно вдохнула. Чёрт. Сам же обер-лейтенант не торопился садиться за руль. Через мутное стекло на противоположной дверце она видела, как тот сделал еще пару глубоких затяжек, из-за чего форма на его крепкой груди натянулась. А затем не глядя кинул окурок куда-то в сторону, не потрудившись потушить его. Сволочь. Наконец Нойманн занял водительское кресло и завёл автомобиль. Тот с громким рычанием тронулся с места, оставляя за собой клубы черного дыма. Выбежавшие на пыльную дорогу деревенские курицы, до которых солдаты еще не добрались, с громким кудахтаньем кинулись врассыпную. «Два сапога пара — что машина, что её хозяин», — от пришедшей в голову нелепой мысли девушке захотелось посмеяться, только вот ситуация к тому совершенно не располалагала. А между тем, вся бедственность её положения только начала доходить до Теодоры. Она и Нойманн. Несколько часов в машине вместе. Потом интервью. Чёрт… Чёрт. Чёрт! В таком случае, ей следовало бы подумать над вопросами… Если, конечно, всё это не окажется очередным издевательством немца. Тот, к слову, молчал, сосредоточив внимательный взгляд на дороге. Но что-то подсказывало Теодоре, что мыслями он был где-то далеко. Девушка решила воспользоваться этим, чтобы украдкой поизучать его гордый профиль. Вот бы провести кончиками пальцев по этой сильной челюсти, обвести контур подбородка, погладить скулы, дотронуться до губ, а затем и до шрама над бровью… Интересно, как Нойманн получил его?.. — Чем же я заслужил такое пристальное внимание от вас, мисс Эйвери? — Издевательский голос обер-лейтенанта показался ей громом на фоне установившейся хрупкой тишины. — Поверьте, меня интересовали вовсе не вы… а ваша форма. Трудно представить нечто настолько качественное и добротное, сшитое для такого человека, как вы… — раздраженно отбилась от словесной атаки Теодора, застигнутая врасплох. Она понимала, что играет с дьявольским огнём, что вновь вспыхнул в глазах мужчины, но ничего не могла с собой поделать. Пальцы Нойманна до треска стиснули кожаную обивку руля, а сам он произнёс обманчиво спокойным тоном: — Осторожнее, мисс Эйвери. Я ведь вправе и обидеться на вас за эти необдуманные слова… И тогда пострадать может ваш никчемный друг… Как там его? Фридрих?.. Теодора сглотнула ставшую вязкой и горькой слюну и отвернулась к окну, сжимая руками ткань платья на коленях. Идиотка! Как она могла забыть, какую власть имеет этот человек! В том числе и над её другом, милым Фридрихом! И Нойманну ничего не будет стоить испортить тому жизнь, лишь бы Теодора получила щелчок по носу… Остаток дороги они провели в молчании. Хотя напряжение, сгустившееся в воздухе, можно было резать ножом.

***

Наконец они въехали в город, стремительно миновав блокпост и солдата, что козырнул их автомобилю, наверняка зная, кто едет за рулём. Их даже не остановили для проверки документов. Теодора пустыми глазами рассматривала проплывающие в окне городские здания, которые казались одинаково неживыми в мрачном сером цвете опускающихся на Химворде сумерек. Людей на улице почти не было, а те единицы, что торопились домой, едва завидев их, ныряли в какие-то темные переулки. Немцев боялись как огня. Особенно после того, как те с особой жестокостью подавили неорганизованные восстания местных. Теодора была уверена, что без Нойманна там не обошлось. Как она уже убедилась, «жестокость» была его вторым именем. Вскоре автомобиль подъехал к внушительному зданию — если память не изменяла Теодоре, это был дом мэра. Тот сбежал, как только услышал о приближении немцев, и осиротевший особняк сразу облюбовал себе Нойманн. Иного от него было бы странно ожидать. Они пересекли со вкусом обставленный холл и поднялись на второй этаж, где мужчина сразу направился по одному ему известному маршруту. Теодора неуверенно семенила за ним, постоянно озираясь. Она чувствовала себя до жути неуютно в этом тёмном большом здании. Возможно, кроме них с немцем сейчас тут было ни души, и эта мысль заставила её сердце тяжелым молотом затучать по грудной клетке. Девушка и не заметила, как они оказались у массивной дубовой двери, которую Нойманн отпер извлечённым откуда-то из недр кителя ключом. — Прошу, — ощерился обер-лейтенант, пропуская журналистку вперед. За спиной что-то щёлкнуло, и внезапно зажегшийся свет резанул по глазам. Привыкнув к нему, Теодора осмотрелась. Они оказались в просторном помещении, обитом дубовыми панелями. Вся обстановка дышала вкусом и добротностью. Центр комнаты занимал большой стол, заваленный картами, какими-то записями и кучей всевозможной мелочи. На стенах висели пейзажи и панорамы Химворде. Судя по виду, это был кабинет. Нойманн вдруг взял её за локоть — от ощущения его сильных горячих пальцев поверх лёгкой ткани платья, позвоночник приятно закололо, будто её облили пенящимся шампанским. Тем временем, немец, к счастью Теодоры не заметивший её реакции, решительно подвел свою гостью к мягкому на вид дивану, напротив которого располагался журнальный столик. — Присаживайтесь, мисс американская журналистка, — произнес он с издевательской усмешкой. Скулы Теодоры чуть порозовели, и ей пришлось мысленно дать себе оплеуху: она пришла в логово к хищнику, а ведет себя как невеста на выданье. Где её привычные цинизм и хладнокровность? Медду тем, немец уже уселся в кресло напротив, снял фуражку и положил её на столик, а потом легким движением расстегнул несколько пуговиц на воротнике формы. Это небрежное, обычное, в общем-то, действие, произвело на Теодору неожиданно сильный эффект. Ей даже пришлось свести колени вместе и выгнуть спину, чтобы не выдать заколовшего в животе возбуждения. Она извлекла из кармана свой потрепанный блокнот с карандашом и прокашлялась: — Кхм, предлагаю не терять драгоценное время и начать. Вы готовы? — А вы, Теодора? — Услышала она в ответ. Хочет поиграть в кошки-мышки? Она даст ему эту возможность. — Безусловно. Итак, мой первый вопрос: что привело вас к тому, кем вы являетесь сейчас? — Вы имеете в виду мою карьеру? — Дождавшись её утвердительного кивка, он произнёс. — Как скучно, мисс Эйвери. Я ожидал от вас чего-то более… каверзного. — Смею заметить, из нас двоих журналист тут я. Позвольте мне решить, какие вопросы вам задавать. К тому же, начинать интервью с, как вы выразились, «каверзных» вопросов — моветон. — Раз так… не смею перечить. Что ж, раз уж вы интересуетесь… Я с детства знал, что стану военным, пойду по стопам отца и старшего брата. — И где они сейчас? — Давно мертвы. — … И вам… нравится ваша профессия? — Смотря, какие её стороны затрагивать. Ночевать в поле неделями — не то чтобы. Придумывать стратегии и… убивать — да. От того, как он спокойно, даже радостно произнёс последнюю фразу, у Теодоры мороз прошел по коже. Взглянув на ошарашенную таким откровением девушку, обер-лейтенант вдруг расхохотался своим низким, опасным смехом. — Поражаюсь вам, Теодора! Как вы умудряетесь сочетать в себе такой цинизм, безрассудство, и в то же время некоторую наивность и веру в людей? Вы бы видели себя сейчас… Можно подумать, вы никогда не задумывались о том, что главная задача военных — именно убивать. На этих словах он слегка подался из кресла вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию между ними. — А теперь вы расскажите мне, как вы стали журналисткой. Прошу прощения, военным корреспондентом. Это будет справедливо, Теодора. Правда за правду. И Теодора, выдохнув, как если бы она ныряла в омут с головой, рассказала. Про детство. Про отношения в семье. Про свои карьерные амбиции. Про желание, чтобы в ней видели нечто большее, чем домохозяйку или жену. Про то, как она всегда хотела сама написать историю своей жизни. Под конец этого сбивчивого монолога, она, переполняемая эмоциями, наконец впервые посмотрела сидящему напротив неё человеку в глаза. Те, вопреки её ожиданиям и опасениям, смотрели без привычных усмешки и презрения. Напротив, в них был…интерес. Даже восхищение, как ей на секунду показалось. Но она отогнала эту мысль. Не мог он так смотреть. Теодора же сидела, лихорадочно пытаясь переварить случившееся: она не могла понять, почему она вдруг как с цепи сорвалась и кинулась раскрывать душу немцу, с которым её связывают далеко не самые приятные отношения. Теперь Нойманн знал о ней очень личные подробности, то, чем она не привыкла делиться с другими, предпочитая вынашивать глубоко в себе. А она по-прежнему знала о нем практически ничего. Как там он сказал — правда за правду? — Давайте продолжим интервью, — хрипло потребовала она. — Но теперь вопросы задавать буду только я. Она не знала, сколько времени прошло после того, как она произнесла эту фразу. За окном давно стемнело, и город погрузился в тишину. Она же погрузилась в работу с головой и вышла далеко за рамки наспех спланированного интервью: вопросы, всё новые и новые, возникали в её голове, и она не стеснялась их задавать. Будто таким образом подсознательно стремилась уравнять их объем знаний друг про друга. Нойманн на большинство вопросов, особенно — личных, например, про семью и детство, отвечал с неохотой, из чего Теодора сделала вывод, что либо эти темы ему неприятны, либо он считал её недостойной подробностей. Однако, она не сдавалась, и вскоре у неё перед внутренним взором начала вырисовываться картина жизни человека по имени Альберт Нойманн. Он родился тридцать шесть лет назад в небольшом городке на севере Германии. Его отец был военным, но большой карьеры так и не сделал. Насколько Теодора поняла, он так и застрял в младших офицерах. В связи с чем частенько вымещал накопившуюся злость и потребность командовать на семье. В первую очередь от третирований и жестокого обращения страдала его жена. Вилфред Нойманн часто бил и унижал её при сыновьях. Он также хотел реализовать свои неудавшиеся амбиции за их счет, из-за чего с детства муштровал Альберта и его старшего брата, натаскивая их на военную стезю. Так и вышло. Карл — брат Нойманна, поначалу делал успехи и начал быстро подниматься по карьерной лестнице. Однако, умер больше десяти лет назад, так и не дожив до настоящей войны, когда его командировали в Африку на подавление восстания племен в германских колониях. Там он заразился тифом и скоропостижно умер. Отец не перенёс этого и в тот же год скончался от разрыва сердца. Мать Нойманна и так была плоха, и поэтому у неё не оставалось сил бороться даже с обычной простудой, которая перешла в воспаление легких. Так Нойманн лишился всех родных. Теодора сидела, изо всех сил пытаясь подавить в себе жалость к этому человеку. Теперь она начала понимать, откуда в нем вся эта жесткость и черствое отношение к страданиям других. Очевидно, что он с детства рос в осознании «либо — ты, либо — тебя». И, видимо, всегда выбирал первое, убежденный в том, что такая тактика — единственный ключ к признанию и победе. Тем временем Нойманн встал, отошел к окну и закурил. Должно быть, вопросы Теодоры всколыхнули нечто глубоко внутри него, и его извечные равнодушие и арктическое спокойствие пошатнулись. В оконном стекле Теодора видела, как маленький красный огонёк тлеющей сигареты отражался в его глазах, будто на их дне полыхали угольки. Хотя, возможно так было на самом деле, и сигарета была ни при чем. Когда он вернулся на свое место, Теодора было хотела сказать, что на этом интервью окончено, но совершенно неожиданно для себя (уже в который раз за этот день), произнесла совсем иное: — Вы когда-нибудь любили? — Этот вопрос не должен был покидать её рта, и тем более не должен был произноситься таким тоном — отчаянным, почти умоляющим, будто от последующего ответа зависела её собственная судьба. Теодоре тут же захотелось стереть немцу память. Какой позор. Она закусила губу и уставилась на свои колени, чтобы не видеть выражение лица Нойманна, вновь ставшего хищным и опасным. — Любовь… Её не существует, — явно смакуя каждое слово, произнес тот. — А вот инстинкты, влечение — вполне. В таком случае, испытывал я когда-то влечение? Безусловно. Испытываю ли я его сейчас? Да. Теодору будто поразила молния. Она в неверии подняла глаза и увидела, что Нойманн неслышно покинул кресло и начал медленно приближаться. Мягкий ворс дорогого ковра заглушал его шаги. Он двигался с грацией хищника и неотрывно на неё смотрел. В его ледяных глазах горело пламя. — А что насчёт вас, Теодора? Уверен, у такой привлекательной молодой особы недостатка в поклонниках нет. Хм… Взять хотя бы нашего доктора. Как он на вас смотрит… Скажите, дорогая мисс Эйвери, глядя на него вы испытываете томление, желание? Или может вы… Договорить ему Теодора не дала. С негромким звуком, что больше всего походил на рычание, она рывком встала и дивана и впилась в губы Нойманна с отчаянным желанием заставить его умолкнуть. Тот будто этого и ждал. Вед напряжение, что трещало между ними все это время, наконец-то нашло выход. То, как изумительно, по-животному сталкивались их рты, не лаская, а будто сражаясь, доводило Теодору до исступления. Язык Нойманна хозяйничал в её рту, исследуя его с таким напором, будто хотел добраться до её гланд. Теодора не отставала в этой молчаливой борьбе, то и дело кусая губы немца, на которые она еще с первой их встречи невольно обратила внимание. Девушка лихорадочно цеплялась пальцами за шершавую форму на его груди, будто стремясь притянуть еще ближе к себе, хоть это и было невозможно, в то время как его сильные ладони бесстыдно блуждали по её телу, заставляя жалеть о тонкой преграде в виде платья, не дававшего в полной мере почувствовать его прикосновения. Когда воздуха в легких стало не хватать, а сердце грозилось выпрыгнуть из горла, Теодора отстранилась и осоловело посмотрела на Нойманна. Его глаза излучали жажду, а светлые волосы, обычно идеально уложенные, растрепались. Надо сказать, ему невероятно это шло. Несколько пуговиц на кителе были расстегнуты. Теодора, вспыхнув от смущения, подумала: «Неужели это я так переусердствовала?..». Впрочем, она догадывалась, что сама выглядела не лучше: наверняка помятое платье, нездоровый румянец, слегка увлажнившиеся от переизбытка чувств уголки глаз… Пока эти мысли будто пули проносились в её голове, Нойманн вдруг поднял руку и осторожным, почти ласковым жестом заправил ей за ухо выбившуюся из пучка прядь, слегка задержав руку на чувствительном месте между шеей и ухом. Теодора закрыла глаза и тихо выдохнула, невольно стремясь продлить прикосновение, так не свойственное жесткой натуре немца. А потом, видя, что она не двигается с места, он наклонился и вновь поцеловал её, на этот раз глубоко, тягуче-медленно. Тиканье часов на стене отмеряло биение её сердца. Тик-так… Тик-так… Тик-так. На этот раз первым поцелуй прервал Нойманн. Он отступил на шаг и произнес, смотря ей куда-то в макушку: — Если хочешь уйти, сейчас лучший момент это сделать. Теодора подумала, что ослышалась: неужели Нойманн…дает ей выбор? Она думала, тому интересно лишь удовлетворение собственных желаний, с чем она была готова примириться, ведь они совпадали с её собственными. Но… эти слова… Что ж, она не ожидала столкнуться с внезапным благородством с его стороны. Он решил предоставить ей возможность всё исправить, не допустить гибели репутации, которая и так пошатнулась в глазах местных, ведь ее неоднократно видели в обществе захватчиков… А если она поддастся своему низменному желанию, перейдет рубикон с Нойманном, назад дороги не будет. И, видимо, он это прекрасно понимал, но почему?.. Неужели его волнует её репутация? И она решилась. Она перейдет рубикон. И плевать, что подумают остальные. Она хочет чертова немца. Она его получит. Вместо ответа Теодора преодолела разделявшее их тела расстояние и прижалась так близко, как только могла. А затем, сделала то, о чём думала еще в машине — легко, кончиками пальцев очертила контур его лица, невесомо огладила шрам над бровью, а затем поцеловала уголок мужественной челюсти. Нойманн в ответ на это издал низкий, хриплый рык и внезапно легко, точно пушинку, подхватил её, закинув на плечо. Теодора не издала ни звука от неожиданности. Стремительным шагом обер-лейтенант пересек кабинет, и распахнул дверь, которую девушка даже не заметила вначале. Они оказались в спальне. Нойманн сразу понес её к большой кровати с резным изголовьем и скинул свою ношу на белые простыни. Они пахли чистотой и… самим Нойманном. Немец стал торопливо избавляться от формы, и Теодора решила не отставать. Она с облегчением стянула надоевшее, мешавшееся платье через голову, оставаясь в одном пеньюаре. Её взгляд заскользил по рельефному телу напротив, освещаемому лишь светом уличного фонаря за окном. Нойманн, тем временем, был уже полностью обнажен — сказалась военная выправка. Он одним текучим, как у пантеры, движением переместился на кровать, и теперь хищно нависал над Теодорой, пожирая блестящими в темноте глазами её тело, скрытое лишь полупрозрачной сорочкой. Глухо выдохнув, мужчина наклонился к её груди и поочередно лизнул болезненно напряженные соски прямо через ткань. Его язык был таким горячим, таким необходимым ей. Теодора глухо застонала и выгнулась навстречу немцу, с силой сжимая в пальцах простыню. Их бедра впечатались друг в друга, и она почувствовала, насколько Нойманн возбужден. Это было до безумия приятно — знать, что она смогла разбудить в этом ходячем куске льда человеческие желания. Тот, не теряя времени, принялся покрывать поцелуями, граничащими с укусами, её шею, которая у Теодоры была особенно чувствительна. Она вплела пальцы в его густые пряди на затылке, то ли придерживая, то ли направляя — марево удовольствия поглотило её, и Теодора не вполне отдавала себе отчет в происходящем. Глаза девушки уже закатывались от избытка чувств, когда чужой язык задевал какие-то особые участки её кожи, посылая искры во все тело. Руками немец продолжал играть с её грудью, пощипывая и оглаживая соски, и от контраста этих грубых и нежных прикосновений она покрывалась мурашками. Теодора не была уверена в том, что ей когда-либо еще было так хорошо. Она предпочитала не тратить время не прелюдии с нелюбимыми людьми и переходить сразу к близости. Однако, с Нойманном было по-другому: тот сразу взял инициативу в свои руки, а тело Теодоры слишком охотно откликалось на его ласки, так что она не хотела прекращать. Более того, она решила доставить удовольствие и ему. Она медленно повела рукой вдоль его бока, слегка щекоча чувствительные ребра, и нырнула пальцами в пространство между их тесно сплетенными телами. А затем обхватила ладонью его крупный, с выступающими венками член, и принялась поглаживать. Нойманн еле слышно выругался по-немецки ей на ухо, толкаясь бедрами навстречу нежному плену её ладони. Размазывая пальцами выступившую на естестве офицера влагу, девушка чувствовала, как её собственная смазка стекает по внутренней стороне бедра, а лоно сжимается в сладостном ожидании. Больше всего на свете она хотела почувствовать его в себе. — Альберт, пожалуйста, — вырвался у неё еле слышный всхлип. Мужчина, до этого путешествующий руками по её телу, внезапно остановился. А Теодора вдруг осознала, что она впервые назвала его по имени, к тому же, вслух. Даже в мыслях она всегда называла его по фамилии, будто желая увеличить дистанцию между ними. Но сейчас все было наоборот. — Повтори, — раздался у неё над ухом его тихий, но властный голос, с усилившимся немецким акцентом. Если бы девушка стояла, она непременно упала бы, а все из-за слабости, вмиг сковавшей все её тело. — Пожалуйста…я…мне нужно… — лихорадочно пробормотала она, мечась под чужим телом, словно бабочка. Весь мир Теодоры сжался до собственных желаний и ощущений. — Не могу отказать, когда ты так просишь, — прошептал Нойманн вроде бы ехидно, но она слышала, что его голос далеко не так бесстрастен, каким хотел показаться: в нем отчетливо слышалось нетерпение, желание обладать. Он тоже был на грани. Тут же она почувствовала, как руки мужчины сместились на её бедра, потянули вверх и так задравшийся пеньюар. Теодора привстала, помогая ему освободить себя от шелка, что сейчас ощущался скорее грубой шерстью на сверхчувствительном теле. Немец вновь навис над ней, вклинился коленом между её ног, раздвигая их, и Теодора тут же обвила их вокруг его талии, притягивая ближе, подбадривая. Наконец, одним слитным, резким движением он вошёл, и Теодора забыла, как дышать. Лишь тоненький, постыдный скулёж вырвался из её рта. То, как их тела идеально подходили друг другу, как кусочки паззла, то, как мужчина пытался контролировать сбившееся дыхание — все это сводило с ума, заставляло маячивший перед глазами потолок с лепниной кружиться. Она первой двинулась навстречу, задавая быстрый, страстный темп, который Нойманн с готовностью подхватил. Тишину темной комнаты нарушало их хриплое, лихорадочное дыхание, тихие стоны девушки и звуки столкновения двух разгоряченных тел. Капли пота, срывающиеся с груди мужчины смешивались с её собственным потом, отчего было сложно понять, где начинается запах Нойманна, а где — её собственный. Теодора царапала короткими ногтями его мощную спину, чувствуя, как беспорядочно сокращаются под пальцами стальные мышцы. — Verdammt, du bist so eng, — прорычал Нойманн по-немецки, видимо, забывшись. И это стало последней каплей для Теодоры — то, как он это произнес — грубо, хрипло, страстно, заставило невидимую пружину глубоко внутри неё разжаться, и её тело пронзила судорога, от которой её подбросило и выгнуло дугой. Из горла девушки вырвался протяжный стон, она забилась под напрягшимся немцем. Перед зажмуренными глазами у нее вспыхнули темные круги, а все мышцы натянулись, будто канаты. Она даже не заметила, как Нойманн покинул её тело с громким влажным звуком, чтобы с рычанием выплеснуть семя ей на напряженный живот. Когда они оба отдышались и обтерлись принесенными хозяином комнаты полотенцами, Теодора было засобиралась, но Нойманн, посмотрев на настенные часы, ехидно протянул: — Сомневаюсь, что госпожа Ваутерс пустит вас на порог в два часа ночи. Вы можете заночевать у меня, а уж утром я не стану вас удерживать, не сомневайтесь. Теодора молча кивнула, и, облачившись в подобранный пеньюар, скользнула в постель, все еще хранящую тепло их тел. Она отвернулась к стене, спиной чувствуя, как немец устраивается рядом. Слушая его глубокое, мерное дыхание, она пыталась убедить себя в том, что все, что произошло в этой комнате, было не более чем способом выплеснуть скопившееся напряжение и усталость. Просто так вышло, что немец оказался в её вкусе и она им воспользовалась. Её чувства к этому человеку не изменились — все та же глубокая неприязнь, ведь так? Засыпая, Теодора пообещала себе забыть все произошедшее и впредь никогда не позволять влечению брать верх над своими принципами. Когда первый луч солнца разбудил её, она обнаружила себя, лежащей на груди Нойманна. А весь ужас был в том, что впервые за долгое время она проснулась с улыбкой на губах.