Красавица и чудовище

Несмотря на данное себе обещание никогда больше не позволять желаниям брать верх над принципами, Теодора еще несколько раз украдкой встречалась с Нойманном. Моменты их близости были так же наполнены страстью, но теперь в них чувствовался какой-то болезненный, отчаянный привкус. Теодора видела, что не она одна увязала в этом болоте неопределенности и непонимания, как жить дальше. Осознание того, что их «отношения» были обречены задолго до начала, висело над ней Дамокловым мечом. Нойманн был уязвим не меньше: она поняла это, пусть и не сразу. Он подолгу курил, смотря застывшим, будто леденевшим изнутри взглядом, в окно. Она не знала, что было у него на уме. Догадывалась. То же, что и у нее: финал. Их финал. Финал войны. Финал всего привычного. Теодора боялась. Она хотела, чтобы он никогда не наступил. Теодора отчаянно хотела, чтобы это всё поскорее закончилось. Дни протекали медленно и однообразно. Она словно была мухой, увязшей в паутине. Теодора почти ни с кем не общалась. Разве что только с Лоуренсом и совсем немного с госпожой Ваутерс. И то лишь потому, что та решительно не верила слухам, которые разлетелись по всему Химворде. «Американка-то продажной оказалась» «Снюхалась с немцами» «Шпионка» …А зря. Даже сама Теодора признавала их справедливость. Впрочем, винить в происходящем ей было некого, кроме себя. Она слишком беспечно ушла тогда от Нойманна. Несколько человек видели её, удаляющейся ранним утром от штаба немецкого Дьявола. Стоило ли говорить, что новость эта разлетелась по городу быстрее, чем она добралась до своей комнаты?.. Даже друзья — Йоке и Фридрих, явно не знали, как себя с ней вести. Они не хотели отталкивать подругу, но Теодора видела, что обоим сложившаяся ситуация причиняла боль, каждому — по своим причинам. Они избегали её взгляда и стремились поскорее свернуть неловкие диалоги, которые с каждым разом становились всё короче и короче. Теодора не стала настаивать и вскоре решила не доставлять им больших неприятностей, чем и так приносило общение с ней. Она решила тихо уйти из их жизней, как бы ни было больно. Она заслужила. Лишь в глазах Джона она неизменно читала понимание. …А еще она так и не решилась отослать за океан добытый на интервью материал. Тот так и покоился на потрепанных страницах блокнота, с немым укором взирая на Теодору каждый раз, когда попадался ей на глаза. Она долго блуждала взглядом по страницам, исписанным её неровным, неряшливым почерком, так отличающимся от её обычного. Сколько же сил в свое время потратила мама, чтобы добиться от неё каллиграфического написания букв! Но ей не нужно было видеть текст, чтобы воспроизвести всё до последнего слова или интонации. А также взгляда его серых глаз, блестевших в уютном свете лампы. А ведь, между прочим, она могла бы сделать из этого интервью сенсацию и прославиться. Подумать только: американская журналистка выведала подноготную безжалостного немецкого офицера! «Немецкого дьявола» — так ведь его называли. Но то злополучное интервью было слишком…интимным. Слишком сокровенным для них обоих. Будто исповедь. Исповедь дьявола. Какая ирония. Так что Теодоре ничего не оставалось, кроме как меланхолично сидеть за столом в своей спальне, капая чернилами на очередной пустой лист, в попытках написать хоть что-то, и думать, думать, думать… Так она и додумалась однажды написать письмо родным. Это желание уже давно зрело у нее в душе, но Теодора никак не решалась сделать первый шаг. Теперь же… вся её прежняя гордость и детская обида на родителей вызывали лишь грустный смех. Да, у них были разногласия. Но они по-прежнему оставались…семьёй. Вот что было главным. Теодора осознала это только теперь. Для этого ей потребовалось уехать от них так далеко, как никогда раньше. И, пожалуй, она впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой и запутавшейся. Боги, да она бы отдала всё на свете, чтобы снова услышать над ухом поучающий тон матери и ехидные подколки Джорджа! Когда она бережно запечатала бумагу, на которой излила всю любовь и тоску по родным в конверт, Теодора наконец почувствовала облегчение. Будто железная рука, стискивающая её сердце, наконец разжалась. Теодора легко провалилась в сон, решив наведаться на почту завтра. Кто же знал, что та раздражающая поговорка «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня», окажется вдруг очень правильной и мудрой? Ведь никто не ждёт, что их внезапно приберет к своим костлявым рукам Смерть. И Теодора была не исключением. Она проснулась среди ночи от странного шума и отблесков света, что проникали в комнату даже сквозь зашторенное окно. Нехорошее предчувствие заворочалось у нее в груди, пока Теодора спешно выпутывалась из-под тяжёлого одеяла. Она подкралась босыми ногами к окну и резким движением распахнула занавески. Её взгляд тут же приковали к себе черные столбы дыма в синем небе и объятые пламенем дома на холме. Горела деревня совсем рядом с Химворде. Огонь диким зверем вставал на дыбы, будто хотел достать до неба. Сон мгновенно улетучился. Разум Теодоры вовсю заработал, переваривая увиденное, чтобы сделать единственный правильный вывод: «немцы». Место возникшего поначалу страха вскоре заняли собранность и предвкушение. Всё её существо охватил адреналин. Вот, наконец, она столкнулась с тем, ради чего покинула безопасную Америку. Наконец-то ей выпал шанс показать, чего она стоит. Не тратя время на долгие сборы, Теодора наспех оделась и засунула волосы под шляпку, а затем стремительно схватила блокнот и ручку, устремляясь к выходу. Она не стала будить остальных обитателей дома, даже Лоуренса, рассудив, что тот только помешает ей. Теодора не хотела, чтобы Баркли посадил её под замок, а сам отправился добывать ценные материалы. Ну уж нет. В этот раз она его опередит и прибудет в горячую точку самостоятельно. Пора и ей проявить себя в деле и доказать, что женщина-журналист может быть не менее успешной. В конце концов, она так этого хотела. Разве нет?.. Ночной воздух облизал её с ног до головы, стоило Теодоре шагнуть за порог. Он весь пропитался едким запахом гари. Где-то вдалеке слышались крики людей и треск горящей древесины. Однако её решимости от этого не поубавилось, и Теодора поскорее рванула в ту сторону, откуда ветер доносил жар от огня, намереваясь сделать репортаж из самой гущи событий. Некоторые жители Химворде, также в беспокойстве покинувшие свои дома в попытках понять, что происходит, со странной смесью из изумления, жалости и презрения провожали взглядом её высокую фигуру. Кто-то крикнул ей, что она сумасшедшая, однако никто не попытался её отговорить от безрассудного стремления угодить прямо в пекло. Возможно, по ней было видно, что это всё равно не дало бы результата. В голове у неё была лишь одна цель, и Теодора, со свойственной ей прямотой, двигалась к ней, не слыша доводов собственного рассудка о том, что это может быть опасно. Она не поняла, как ей удалось столь стремительно преодолеть путь до горящей деревни. Её вел азарт, схожий с охотничьим. Теодора давно перешла на бег, притормозив аккурат возле первого горящего здания, попавшегося ей на пути. Запах гари, до этого относимый ветром в сторону, вдруг стократно усилился, и Теодора судорожно закашлялась. Внезапно, остов крыши с ужасающим грохотом обвалился, и в её сторону полетели искры и полыхающие куски дерева. Дохнуло нестерпимым жаром, будто пламя решило поглотить и её. Теодоре чудом удалось вовремя отпрыгнуть. И в этот момент она будто очнулась от странного транса, в котором пребывала. Действительность внезапно обрушилась на неё, будто лавина, тотчас похоронив всю ее решимость. С трудом сморгнув пелену слез, вызванных раскаленным воздухом и дымом, Теодора огляделась. Только теперь она поняла, что сама загнала себя в ловушку: со всех сторон, на фоне сизого беззвездного неба, полыхали и разрушались чьи-то дома и судьбы. Отовсюду раздавались крики, стоны и плач. Теодора в панике попятилась, стоило очередному пронзительному воплю выделиться среди какофонии других таких же. А потом совсем рядом с ней раздался…оглушительный хлопок. Он был совсем не похож на звук лопающегося дерева. Зато он был похож на…выстрел. Теодора замотала головой, в попытках разглядеть что-то в клубах вьющегося вокруг нее дыма, как вдруг… Ее живот взорвался мучительной болью, от которой у нее перехватило дыхание и потемнело в глазах. Она потеряла равновесие и нелепо взмахнула руками, в попытках устоять на ногах. Откуда-то снизу к горлу вдруг подкатил неприятный ком, который добрался до рта и наполнил его железным вкусом. Что-то тёплое и липкое вдруг полилось по её подбородку, заливая горло, воротник нового платья… Теодора провела дрожащей рукой по губам и, слепо щурясь, подняла пальцы на уровень глаз. Зрение никак не хотело обретать четкость, но даже так Теодора увидела красный блеск. Кровь. Боль, которая на несколько мгновений отступила то ли из-за шока, то ли из-за адреналина, с удвоенной силой заворочалась в животе. Это было похоже на то, как если бы внутри неё кто-то ворочал внутренности раскаленными щипцами. Теодору охватил животный ужас. Она прижала руки к пульсирующей ране и вновь покачнулась. Казалось, что с каждым толчком вытекающей из живота крови из неё утекает сама жизнь. Теодора не хотела умирать. Полностью охвачанная этой мыслью, она не заметила, как ослабевшие ноги подкосились и она грузно осела на холодную осеннюю землю. В следующее мгновение она уже лежала на боку, ведь голова закружилась как тогда, когда она впервые каталась на карусели. Ей было пять лет. С ней был Джордж и папа. В тот день они много смеялись… Теодоре захотелось улыбнуться, но губы не слушались ее. Она обессиленно прикрыла глаза. Однако вместо чёрноты под веками мелькали смазанные образы, правда мелькали они так быстро, что оне не успевала зацепиться за них. В ушах, тем временем, появился неприятный звон. В этом звоне ей чудился чей-то хриплый голос, кричащий её имя. В эту минуту оно казалось ей таким…чужим. Таким…неважным. Важно было то, что она чувствовала, как замедляется биение её сердца, как немеют руки и ноги… Внезапно она почувствовала хватку на своем плече, но как-то смутно, словно тело больше не принадлежало ей. Кто-то потянул ее на себя, заставляя перекатиться на спину. Она с трудом приоткрыла сопротивляющиеся глаза, чтобы увидеть, как бездушное небо раскрывает черную пасть и её засасывает, засасывает в эту черную пустоту… Пустоту с лицом и глазами Альберта Нойманна. Глазами цвета расплавленного свинца, в которых отражалось пламя. Она смотрела на это пламя, и ей казалось, что ее тело горит. Это длилось недолго. Теодоре Анне Эйвери действительно стоило отправить то письмо родным еще вчерашним вечером, чтобы они поняли, что у них всё еще есть — была— дочь, которая их любит. Теодоре Анне Эйвери стоило не лгать себе и написать еще одно такое письмо. Даже если она никогда не решилась бы отправить его адресату. Теодоре Анне Эйвери не стоило быть столь эгоистичной, чтобы так легко и глупо погибнуть.

***

Прошло много лет после того дня. Дня ее смерти. Дня ее рождения. С тех пор она непрерывно ощущала сосущую пустоту где-то между рёбрами. Даже бессмертие оказалось неспособно заполнить её. Более того, с каждым годом эта пустота расползалась по ее телу, как опухоль. Жизнь была похожа на вещь, которую так часто стирали, что уже позабыли, какого она была цвета при покупке. Только в ее случае это были переезды. И даже обилие новых впечатлений и опыта не способно было перевесить груз потерь, что камнем висел на ее душе. Всю жизнь она лишь пряталась и убегала. Всю жизнь, начиная с того дня, она боялась подпускать кого-то слишком близко. Бессмертие обернулось для нее не даром, а проклятием. Восемьдесят лет назад ей, растерянной, непонимающей, отчаявшейся, рассказали, что в больницу её на руках принес Нойманн. А после его никто не видел. Она бы соврала, если бы сказала, что не искала его. Она хотела увидеть его. Поговорить. Поблагодарить за спасение. Поцеловать. Если бы не он, Джон вряд ли успел бы что-то сделать. Возможно, она даже набралась бы смелости и произнесла то, что наконец смогла осознать после «смерти». Она не успела. Нойманн погиб. Об этом ей тогда написал Фридрих, с которым Теодора возобновила общение. Во время одной из битв, тот, по слухам, яростно сражался, оставляя за собой горы трупов. На том поле боя он и нашел свою смерть от пули. Фридрих говорил, что это событие не вызвало у него сожаления, однако он невольно испытал восхищение, глядя на обер-лейтенанта, который раньше не был замечен в привычке лезть в самое пекло. Он тогда был страшен в своей жестокости и то, с какой легкостью он убивал, заставляло противника испытывать ужас и ярость. Блумхаген добавил, что ему показалось, что это поведение бесстрастного и осторожного немца походило на самоубийство. Возможно, так и было. Теодора никогда об этом не узнает. Только после того, как она получила то письмо, которое полетело на пол из дрожащих рук, пустота в её груди разрослась еще больше. Теодора до сих пор хранила Письмо в верхнем ящике своего рабочего стола. Куда бы она не переезжала, оно всегда было с ней — пожелтевшая от времени бумага с мелким, круглым почерком давно умершего друга. Оно было вложено в её старый кожаный блокнот. Тот самый. Она не открывала его годами и хранила с самыми ценными бумагами. Однако в очередной раз покидая временное жилище, Теодора вынужденно вспоминала о нём и извлекала на свет. Она заново перечитывала написанное, чувствуя, как слетает корка с почти заживших душевных ран. И Теодора бежала, не оглядываясь — от себя, от этой боли. От прошлого. От засасывающей пустоты с лицом и глазами Альберта Нойманна.