Солги мне

А море бьет волнами, Смоет раны, исцелит. Сыграй мне на гитаре Пару строчек о любви. Nansi, Sidorov, А море©

Том пообещал дать ответ… Оскар не торопил, как и после инцидента в душе, его поведение не изменилось ничуть, но Том знал, что если затянет, он прижмёт его к стенке и потребует ответ. А малодушно хотелось соскочить, сделать вид, что забыл, изменились условия, потому не должен решать. Оскар же продолжил – да, между ними не было секса, но он не остановился, как просил Том, значит, ничего не должен, сделку можно считать разорванной. Да? Да… Том бы попробовал, если бы не понимал, что не сможет вечно изображать выборочную амнезию; если бы не понимал, что коль затянет больше, чем на неделю, ответ придётся давать без подготовки и глядя в глаза. Почему-то казалось, что на размышления ему дана неделя, хотя никто не оговаривал срок. Потому что дольше – вызовет подозрения, что он уходит от ответа и пытается соскочить с ответственности. У Тома бы вызвало. Кто его вообще за язык тянул? Уж лучше бы они тогда переспали. Но проблема в том, что действительно не мог просто переспать с Оскаром и хотел сказать то, что сказал. То, что правильно и должно избавить от сомнений. Раз и навсегда. Но что ему выбрать? Да или нет, такие простые слова. Согласиться быть любовником, целовать целованные кем-то чужим губы, отпускать каждый вечер/ночь/утро и прятаться в тени. Не думать о том, что есть кто-то другой, и наслаждаться тем, что есть. Проверить себя: на сколько его хватит, прежде чем подсыплет Оскару снотворного в кофе, украдёт ключи и, вооружившись пистолетом, который так и не выбросил, поедет устранять конкурента. И откуда такие кровожадные мысли, ещё и хладнокровно по пунктам? Скорее, со временем он перестанет улыбаться, начнёт каждый день плакать в подушку и доведёт себя до нервного срыва желанием быть с Оскаром и пониманием, что не единственный, молчанием о том, что ему невозможно так. Или отказаться, сказать: «Нет, я не буду с тобой, это моё взвешенное решение». Едва ли Оскар примет отказ и отстанет после этого, всё останется как есть. Но это предпочтительный вариант – вроде и решение примет, и ничего не изменится. В принципе, можно ничего и не решать, не давать ответа. Если затянет, не давая сигналов, что думает, всё останется в привычной колее. Устаканится всё, забудется, что было обещание. Оскар же постоянно проявляет чудеса терпения, может, он снова поступит мудро и не станет давить, сочтя, что он, Том, не готов. В некотором смысле Том действительно не готов дать ответ – не может согласиться и отказаться тоже не может, как минимум потому, что после отказа Оскар не исчезнет из его жизни. Пусть всё останется по-прежнему, без слов: они будут не вместе, но вдвоём. Такой вариант Тома устраивал. Всё же он склонялся к тому, чтобы смалодушничать и уйти от ответа. Но хотя бы для себя всё-таки должен принять решение. Нужен ему Оскар, будет ждать – неважно, чего и сколько и что бессмысленно, плыть по течению иногда тоже счастье. Или отказаться от него не только разумом, но и сердцем, возобновить своё сопротивление и воспринимать то, что между ними происходит сейчас, как приятное умирание их истории, что останется в памяти светом, а не болью, как обычное расставание. Том не хотел ничего менять, не хотел в одиночку принимать решение, которое всё равно ничего не изменит – или изменит многое, если Оскар примет отказ; если приживётся в роли любовника, что едва ли не повлияет на его личность. Много думал и вновь и вновь запутывался, сталкиваясь с тем, что не может сделать выбор. Том будет скучать по Оскару, если он перестанет приходить. Теперь – будет. Ему будет холодно и одиноко. Сколько? Не меньше года, быстрее не оправится, быстрее организм не выведет яд чувств и привязанности. Наверное, придётся сменить тучу случайных, ничего не значащих партнёров, стать тем самым без моральных принципов, чтобы восполнить хотя бы физическое тепло. Если Оскар уйдёт. Он ведь уже приручил. Наверное, стоило поговорить с Оскаром о том, что его тяготит необходимость сделать выбор, которую сам на себя взвалил, его же это тоже прямо касается. Но Том об этом не подумал. Он вообще далеко не постоянно думал. Проводя время с Оскаром, Том плыл по течению, держался так, будто не было того разговора, в противном случае Оскар бы непременно заметил его нервозность, выраженную в тягостном молчании и взглядах, и ему было бы несложно догадаться, что тому виной. И Том себя не принуждал к непринуждённости, само получалось забывать, что кое-что между ними уже изменилось. Сидя с Оскаром за просмотром кино, в сюжет которого не вникал, устроив голову на его плече, Том чувствовал себя хорошо и спокойно, и ему этого хватало. Но потом… Рано или поздно наступало одиночество и приходили мысли. Оставить всё без изменений столь заманчиво: пускай Оскар и дальше приходит, будет рядом, а Том будет ему это позволять, получать эмоции, тепло, знания и, может быть, какие-то приятные мелочи вроде сладостей или любимого шампанского, что ждало своего часа в тени шкафчика. Но Том не мог обмануться и уверовать, что так может продолжаться бесконечно. Либо Оскару надоест его добиваться, и Том останется один, ещё более привыкший к нему и его вниманию. Либо, что вероятнее, у них куда раньше дойдёт до секса – Оскар дожмёт, и Том сдастся со всеми потрохами, и тогда чем это будет отличаться от согласия быть любовником? Разве что статусом. Любовник – это статус. А секс без обязательств, договорённостей – каждый раз как первый и последний – и с упорным деланием вида, что между ними ничего нет, даст возможность действительно так считать. Не ревновать, не ненавидеть, не страдать, сгорая в себе, не требовать чего-то большего и не желать определённости, ведь нельзя накладывать свои права на человека, который тебе не принадлежит. Разумный выход, но насквозь пропитанный трусостью, которую не переплавить в здоровый цинизм. Да и сколько Том продержится без определённости? Как скоро начнёт загоняться вопросами: «Что между нами? Что я для него значу?». Начнёт с убого-жалобным видом смотреть на Оскара и в конце концов спрашивать невпопад: «Кто я для тебя? Почему я тот, с кем ты проводишь время и уходишь?». А если задумываться ещё и о том, что для него Оскар значит, то точно поедет крыша, невесело шурша черепицей. - Ты думаешь? Грея ладони об чашку чая, Том поднял взгляд к обратившемуся к нему Оскару: - Да. Пока меня всё устраивает. - Это значит, что ты склоняешься к положительному ответу? – осведомился Шулейман, приподняв брови и глядя на него внимательно. - Это значит, что я не говорю «нет», - твёрдо ответил Том, давая понять, что не намерен сейчас это обсуждать. Рано ещё, он не был готов дать ответ здесь и сейчас – и сегодня. Ходячая моральная катастрофа, думал Том о себе позже: и определённость ему необходима, и боится определённости и связанной с ней ответственности. Похоже, правы были Оскар и Джерри, что шпыняли его, он на самом деле вечно не знает, чего хочет. Том и сейчас не знал – не только что выбрать, но и чего хочет, поскольку все варианты одинаково привлекательные и отталкивающие. Правильнее – отказаться от отношений, быть верным избранной цели, от которой Оскар почти отвёл. Том верил, что когда-нибудь всё-таки сможет уйти, если не будет сдаваться. Будет у него квартира в каком-нибудь прибрежном испанском городе, любимая работа и независимость, всё, как хотел – и как может, проверил, что может. Том хотел этого по-прежнему. Может быть, он останется одинок до конца жизни, не найдёт больше любовь и человека, с которым хочется жить, но у него есть друзья, семья, их вполне хватит, чтобы было тепло. Есть же люди-одиночки, не созданные для отношений и ничуть не страдающие от их отсутствия. Быть может, он один из них. Судя по тому, как плохо у него получалось быть в отношениях, такой вариант вполне вероятен. Только Том страдал от одиночества. Но отказаться от Оскара он сможет, Том знал. Будет сложнее, чем минувшим летом, ломать будет, но он справится, выдюжит и со временем снова увидит мир в ярких красках, найдёт в нём что-то интересное и прекрасное, что заполнил пустоту. Или можно остаться с человеком, с которым так, как ни с кем другим не будет и не может быть, ведь все люди уникальны, как и истории их взаимоотношений. Вернуться к роли мальчика под боком Оскара, в которой уютно. Просто быть рядом, не опошляя отношениями. Можно же? Можно. Том и этого хотел. Или быть ему любовником. Разве же Том не хотел бы этого, если забыть о Терри? Том не знал, искренне – не знал. Да и нет. И дело не только в Терри. Проблема не в том, что он есть, а в том, что он – был. Оскар заменил его, и это не забыть, даже если Том останется единственным. Смогут ли они быть вместе, неважно, втроём или в паре, когда Терри отпадёт? Том обоснованно сомневался в их с Оскаром способности построить нормальные, прочные отношения. Его обязательно куда-то потянет, что-то стукнет в голову, украв покой, потом молчание, Джерри, это они уже проходили – или сорвётся с места, сделает глупость, и отношения ухудшатся. Навсегда у них не получится. Если между ними будут отношения, они неизменно будут расставаться, а разве же это жизнь? Попробуй, ты ничего не потеряешь – Эллис абсолютно права. Всегда лучше попробовать, рискнуть. Так может, отдаться бурному течению и согласиться быть с Оскаром, не думая о будущем? Посмотреть, что из этого выйдет. Передумать и уйти можно в любой момент. Только Том не сможет уйти, не только потому, что Оскар не отпустит. Он может убежать, спрятаться, потом передумать и прийти к Оскару, сдаваясь в руки, а наоборот – нет, не хватит духа уйти. Не хватит духа самому принять столь серьёзное решение и всё разрушить, даже если будет чувствовать себя с ним плохо. Потому страшно сказать «да» и броситься в бурное море, зная, что потом – не сможет сказать «нет» и выбраться на берег, оставив стихию за спиной. Том закрывал глаза и хотел стереть из памяти то неосторожное обещание, вырвать, чтобы его не было не только в его голове. Чтобы не нужно было думать о том, что и как будет дальше. Что ответственность за это самое «дальше» лежит на нём. И обращался к Джерри с просьбой не помогать ему справиться с внутренним конфликтом и внешними условиями. Хотелось согласиться. Хотелось отказаться и больше не видеться, как положено, когда отношения заканчиваются, чтобы не прикипать заново, не соблазняться мыслью: «А если...?». Но Оскар не исчезнет из его жизни. Потому также хотелось ничего не менять. И не только потому. Отказ выбирать – это ведь тоже выбор. Если будет любовником Оскара, Том хотел поговорить с Терри, заявить ему о себе. Вдруг он на самом деле настолько наивный, что ничего не замечает и не понимает? Необходимо лишить его душевной невинности и разбить иллюзии. Лучше рано, чем поздно. А собственно, зачем ждать? Можно позвонить уже сейчас, в конце концов, пусть интима между ними нет, Оскар к нему очевидно неравнодушен, малышу Терри стоит об этом знать. Похоже, в Томе всё-таки жила циничная сучка – и это не только Джерри, - та стервозная особа, которая, оказавшись в любовницах, выходит на жену изменщика и говорит: «Дура ты, он со мной время проводит, пока ты его дома ждёшь. Он меня любит во всех смыслах». Только в исполнении Тома это больше походило на злую истеричку, которой не сидится спокойно и хочется сделать гадость. Том набрал номер Оскара – впервые. Позвонить самому Терри он не мог никак, потому рассчитывал на то, что тот может ответить на звонок на телефон Оскара и получить интересный разговор, который разобьёт розовые очки. Но ответил ему Оскар. После его «Алло» Том ничего не говорил, но и не отключался. Спустя три минуты обоюдного молчания и неслышного дыхания в трубку, Шулейман спросил: - Мне приехать? Знал, кто ему звонит. Записал его номер, в отличие от Тома? Или тоже запомнил цифры наизусть? - Я хотел поговорить с Терри и рассказать ему о нас с тобой, - сказал в ответ Том и сбросил вызов. Том не постыдился, не пожалел, но подумал, что затея изначально глупая. Трогать телефон Оскара нельзя никому, кроме него самого, едва ли Терри не знает правил. И потом, даже если бы Терри захотел взять и ответить, пока Оскара нет рядом, он бы не смог, поскольку блокировка снимается только отпечатком пальца. Данный эпизод Шулеймана порадовал. Это ли не доказательство, что он победил? Том уже его, пускай пока не сказал этого вслух. Скоро всё будет. И так уже сильно затянулся процесс воссоединения. Шулейман не ожидал, что Том продержится столько времени. Первый месяц или даже дольше он вообще думал, что Том играет, потому не воспринимал его слова всерьёз. Потом понял, что он серьёзно намерен уйти в новую жизнь, но это ничуть не остановило, поскольку столь быстро остыть Том не мог, а значит, нужно только убедить его, что иного варианта кроме как вдвоём у него нет, чтобы перестал бороться с собой и дался в руки. На следующий день после палевного вечернего звонка Шулейман поймал проходившего мимо Тома и поцеловал без предупреждения и без предпосылок, закрепляя очередной маленький, но важный шажок к успеху. Том позволил, что послужило дополнительным доказательством, что быть им вместе, как бы прежде Том ни кочевряжился. - Может, продолжим? – немного увлёкшись, Оскар заглянул Тому в глаза, пальцами приподнял его майку, вскользь касаясь голого живота. – За тобой должок… Том отступил назад, уходя от его рук, и одёрнул футболку: - Я не буду заниматься с тобой сексом. - Пока? – лукаво уточнил Шулейман. - Пока точно, - строго ответил Том. – Не распускай руки – и в особенности всё остальное, я не хочу бояться за свою попу, находясь рядом с тобой. - Чего тебе бояться? – Шулейман приглушённо усмехнулся и снова поймал его, прижал спиной к себе, сложив руки Тома наподобие того, как связывает смирительная рубашка. Щёку царапнула щетина. – Мне показалось, тебе нравится… - Отпусти, - напряжённо сказал Том, втянув голову в плечи и кося к нему глаза. – Иначе я прямо сейчас скажу «нет». - То, что ты скажешь сейчас, я не послушаю, - Оскар вновь бархатно усмехнулся ему на ухо, но отпустил. Том сразу отошёл, обернулся к нему от порога комнаты: - Держись от меня на расстоянии, пока я думаю. Три метра, помнишь? Не только из вредности так говорил. Очень уж недвусмысленные прикосновения Оскара, поцелуи и такие объятия путали мысли. Если между ними будет секс, то только после того, как решит, что готов быть любовником. Том хотел хотя бы раз всё сделать по правилам, а не как обычно. Только по-прежнему не мог определиться: готов ли?.. Одно знал точно – готов вечно делать вид, что думает, чтобы Оскар был рядом, но это ничего не значило. Прошёл его день рождения, на который Том получил подарок от Оскара – камеру, которая ещё не поступила в продажу и не факт, что поступит, в праздничной коробке с красным бантом, как положено. Настоящий праздник, пускай без гостей, но с утыканным свечами тортом от приглашённого кондитера, который оставался тут же, на кухне в его скромной квартире, на случай, если Том захочет ещё какого-нибудь сладкого изыска. Всё было сюрпризом, с которым он столкнулся, придя с работы. Этот трогательный жест пронял до глубины души, Том ведь грустил, что ему много-много лет никто не устраивал праздника по случаю дня рождения. Оскар всё-таки понял, как для него это важно. Двадцать восемь свечей Том задувал со слезами на глазах, но слёзы те от счастья, что подтверждала улыбка. И камере он порадовался, сразу опробовал – качество она выдавала отменное, и выглядела представительно, но при этом была сравнительно лёгкой, что важно, когда проводишь с камерой в руках не один час. Пробный снимок Оскара на тёмный кухне, где не включили полный свет после задувания свечей, остался в памяти камеры. Атмосферная фотография, несмотря на случайность. Шулейман его даже не поцеловал в качестве взыскания благодарности за вечер. Пускай Том просто порадуется как ребёнок. Том сам его обнял, безо всякого эротического подтекста, на чистом порыве светлой благодарности. И предложил Оскару остаться на ночь – просто переночевать. Казалось странным проводить его до двери после такого вечера, и хотелось продлить этот день до утра, проспать ночь с ощущением праздника, который не закончился. Шулейман от предложения отказался и сказал, что они увидятся завтра. Том и не сомневался, что увидятся. Из нежеланного, раздражающего факта присутствие Оскара незаметно превратилось во что-то постоянное, незыблемое, как восход солнца – завтра солнце непременно встанет, и Оскар непременно приедет. Наступил октябрь, первые числа. Выдался редкий свободный от Оскара вечер, и Том, поторчав в четырёх стенах, пошёл на пляж, где встретил того странного парня, которому «грустно сидеть в одиночестве», - в третий раз уже, не считая первого. Без слов сел рядом с ним на песок. Парень был одет в неизменные длинные свободные шорты, которые имел разных расцветок, сегодня – клетчатые, тёмно-серые (или светло-чёрные?) с фиолетовым. Сомнительный выбор для осеннего вечера, когда температура опускается ниже двадцати, а то и ниже восемнадцати градусов, и около воды всегда холоднее. Зато сверху на нём была толстовка на молнии, впрочем, расстегнутая. Всё эти детали Том подметил, подходя, и больше на него не смотрел. Море слегка штормило, отчего оно пахло сильнее. - Красиво, правда? – спросил парень, не взглянув на Тома. - Да, - согласился тот. Вот и весь диалог. Том уже понял, что этот парень не будет его трогать и доставать разговорами, почему бы не посидеть рядом? Молчать с ним было даже комфортнее, чем с Оскаром, поскольку они друг другу ничего не должны, ничего не ждут – посидят вместе и разойдутся в разные стороны. Через сорок минут Том встал и пошёл к дому. И вернулся с бутылкой вина, которую предусмотрительно откупорил на кухне. Снова сев на песок, он протянул бутылку своему собеседнику, если так можно назвать человека, с которым за встречу обмениваешься от силы тремя ничего не значащими фразами. - Будешь? Парень бутылку принял, явно не думая о том, что нормальные разумно подозрительные люди не берут напитки у незнакомцев, чтобы не проснуться потом попользованным семерыми или со свежим шрамом на память об утраченной почке. Отпил из горла и покрутил бутылку в руках, разглядывая наклейку: - Хорошее вино. - Я совершенно не разбираюсь в винах, - сказал в ответ Том и неожиданно развеселился, далее говоря с улыбкой и задоринкой. – Когда я жил в мире, где все разбираются в лучших винах, я не овладел этим искусством, а сейчас поздно уже, - он посмеялся над собой. Но в качестве вина, которое принёс, Том не сомневался. Оно из списка Оскара, купил бутылку вскоре после того, как Оскар оставил ему «инструкцию». - В мире?.. – непонятливо переспросил парень. - Да, - всё так же весело ответил Том. – В мире белых орлов с вершины горы, я назвал его так в свои восемнадцать, а себя считал маленьким растрёпанным воробьём на их фоне. Непонятно, да? – спросил через паузу, улыбнувшись шире. Отвернулся к морю, обняв колено. – Я говорю о мире миллиардных состояний. В семнадцать, почти восемнадцать лет я познакомился с Оскаром Шулейманом, он меня приютил, потому я невольно окунулся в его мир. Мы даже были в браке, но это в прошлом. Ты наверняка слышал об Оскаре хотя бы раз. - Никогда не слышал, - покачал головой парень. Том взглянул на него удивлённо. - Впервые вижу человека, который не слышал об Оскаре хотя бы вскользь. Парень пожал плечами, тоже чуть улыбнулся: - Я даже не могу представить, как он выглядит. Наверное, он намного старше и своеобразный? - Нет, ты что! Оскару тридцать четыре, а когда мы познакомились, вообще двадцать четыре было. Он выглядит как мечта – причём и женская, и мужская, для женщин он эталон идеального мужчины, а для мужчин то, как каждый хотел бы выглядеть, мне, например, не светит. Характер у Оскара действительно своеобразный, но это его не портит, а наоборот является очень обаятельной изюминкой. Не похоже, что я хвастаюсь? – Том подумал, что именно так его речи и выглядят, что было далеко от правды. - Такое себе достижение – спать с богачом. Особенно в прошедшем времени. - Ты гей? – полюбопытствовал парень, что довольно глупо после того, как Том сказал, что был в браке с мужчиной и спал с ним. Том пожал плечами и приложился к бутылке. Что ему сказать? Что с удовольствием был бы натуралом, но ему лень, а Эллис не соглашается менять ориентацию? - Жаль, гитары нет, - сказал парень через десять минут, глядя на море, отхлебнул из взятой у Тома бутылки. – Она отлично дополнила бы атмосферу. - Ты умеешь играть? – Том с интересом взглянул на него. - Да, умею. Иногда это бывает очень хорошо – сесть где-нибудь вечером и поиграть. - Круто, - Том улыбнулся. – Я бы хотел играть, я считаю, что настоящий испанец должен владеть игрой на гитаре, но единственный раз, когда я держал гитару в руках, у меня получились далёкие от красивой музыки звуки. Я только на пианино умею. - Так ты испанец? – удивился парень. – Никогда бы не подумал. - На самом деле, я полукровка: папа испанец, мама финка. - Красивое сочетание, - задумчиво заключил парень. – Лёд и пламень. Второй человек сказал, что такое сочетание кровей даёт красивый результат. Тома это немного коробило. Хотя, если посмотреть на Оили, то он не мог не согласиться, что союз их родителей дал крайне удачный результат. Себя ему оценивать было куда сложнее, особенно в хорошую сторону. Том забрал протянутую ему бутылку и сделал глоток. Действительно, отличное вино. Пьётся легко, как сок, а пьянит приятно, незаметно и эффективно, смывая сложные мысли, расслабляя и наполняя лёгким позитивом. Пьяное-пьяное вино. Сразу видно – Оскар выбирал. Том привалился боком к своему странноватому собеседнику и случайному собутыльнику. Болтал всякое, о чём заходила речь, они перескакивали с темы на тему, и ни одна ничего не значила. Просто ненапряжённая болтовня. - Тебе не холодно? – Том коснулся пальцами голой щиколотки парня, ощутив на подушечках щекотку от волосков. - Нет. Я люблю носить шорты, - просто ответил он. – У меня дома в них так долго не походишь. Том не спросил – приезжий ли он, откуда? Подпирая ладонью челюсть и уже изрядно захмелев. Хотя, казалось бы, бутылка вина на двух взрослых мужчин – ни о чём. Кто кого первым поцеловал? Возможно, одновременно потянулись. Том пропустил этот момент и не имел ни малейшего желания останавливаться, вылизывая рот парня, который отвечал ему тем же. Горячо, от вина и не только. - Трахнешь меня? – Том заглянул ему в глаза, одной рукой продолжая обнимать за шею. - Прямо тут? – парень удивлённо усмехнулся. - Да, почему нет? Я хочу, ты тоже, – смело ответил Том, проявляя чудеса прямолинейности. – Презервативов у меня нет, но я ничем не болею. И… не беспокойся насчёт чистоты. Понятное дело, он не готовился, не планировал сегодня с кем-то заниматься сексом, но с Оскаром у них не единожды было без должных очистительных процедур, потому считал, что беспокоиться не о чем, всё должно пройти нормально. А презервативы у Тома были дома, та самая нераспечатанная упаковка, которую купил перед встречей с Себастьяном. Но не пойдёт же он за ними сейчас? Не трахаться на пляже, а пригласить этого парня к себе, близко же совсем живёт, мысль тоже не пришла. Зачем? Здесь тоже неплохо, Тома ничего не смущало. В конце концов, он свободный человек и имеет право переспать с кем-то, если захотелось. Несмотря на удивление, парень тоже не смутился от неприличного предложения и не отказался. Он снял толстовку и постелил на песок. - Я сверху, - сразу обозначил Том. – Не хочу потом со всех мест вытряхивать песок. Оставь, - он остановил парня, потянувшего с себя футболку. Заговорщически улыбнулся. – Всё-таки мы в общественном месте. В одежде будет менее заметно, чем мы занимаемся. В его понимании сверху означало – верхом. Том подтолкнул парня в грудь, подпихивая к расстеленной толстовке, чтобы он сел на неё, и перекинул колено через его бёдра. - Двигаться будешь ты, - сказал Том, расстегивая пуговицу на джинсах. – Я люблю, когда меня хорошенько имеют. - Ты всегда так откровенно говоришь о своих желаниях? - парень улыбнулся, в последние минуты он постоянно улыбался, с интересом наблюдая за Томом. - Я над этим работаю. Лучше заранее прямо сказать о своих предпочтениях, чем потом остаться неудовлетворённым и расстроенным из-за неудачного секса. Разве не так? Парень с ним согласился: - Так. Том приспустил штаны вместе с трусами, насколько позволяла поза с широко расставленными коленями. Того, что получилось, хватало. Слюна, даже много слюны плохо справляется с ролью смазки, но всё прошло как по маслу. Наверное, сказался настрой. Том не испытывал неприятных ощущений. Разве что сначала почувствовал растяжение, от которого тело успело отвыкнуть. Ни одной мысли в голове не промелькнуло, что это неправильно, что рядом люди. Об Оскаре Том тоже не думал и не ощущал угрызений совести за то, что получает удовольствие на члене парня, имя которого даже не знает. Хорошее такое удовольствие, насыщенное. То, что надо. Хватая ртом воздух от страсти, Том резко надавил любовнику на плечо, опрокидывая его на спину. Дёрнул обратно, прижимая его голову к своей груди, поскольку из-за позы был выше. Парень прикусил кожу на его ключице, обхватил за поясницу, ладонями под ягодицы, растягивая их в стороны, вбиваясь внутрь. Оргазм пришёл резко, вспышкой шумящей темноты. Вакуумом, в котором нет ничего и никого. Постепенно пустоту начала заполнять возвращающаяся реальность – ощущения тела, чужие голоса, в том числе обращающиеся к ним, звук полицейской сирены… Одного мужчину, который отдыхал здесь с женой и двенадцатилетней дочкой, возмутило то, что два пьяных парня занимаются непотребством у всех на глазах (на глазах ребёнка!), и он заявил в полицию о нарушении общественного порядка. Том поднялся на ноги, щурясь от подвижного синего света полицейской мигалки и подтягивая штаны. И увидел Оскара. Скрестив руки на груди, Шулейман стоял перед дверью своей машины, припаркованной около полицейского автомобиля, и смотрел на него. Просто серьёзно смотрел. Алкоголь мгновенно выпарился из крови и воздух перекрыло. Том смотрел на Оскара, не веря своим глазам. Откуда он здесь? Он видел? Раз он с полицией, то знает… Видел, как Том встаёт с этого парня и вяло натягивает трусы. Посторонние звуки, люди перестали существовать. Осталось лишь серьёзное лицо Оскара, его фигура со сложенными руками. Его взгляд. Том не стыдился того, что делает, но чувство вины пришло сейчас. Обрушилось, ломая кости. Том бы не стыдился смотреть Оскару в глаза потом, он бы ничего не узнал, а когда не знаешь, это не считается. Но он увидел всё своими глазами, и это повергло Тома в такие чувства, что было физически больно. Теперь Оскар точно уйдет, после такого не остаются. Том малодушно желал, чтобы ситуация разрешилась сама собой, чтобы ему не пришлось принимать решение, и так и случилось. Бойтесь своих желаний. Его поступок – самое подлое предательство. Он же пообещал Оскару дать ответ, дал надежду. И эффектно плюнул в душу, будто бы всё это время играл с его чувствами. Иначе это не выглядит. Подпустил к себе, давался в объятия и принимал поцелуи и подарки, трогательные жесты – и практически на его глазах переспал с другим. Оскару отказывал раз за разом и показательно отдался первому встречному. Типа – чем с тобой, лучше с кем угодно. Как это назвать? Дрянь дрянью. Блядь блядью. Том же не хотел показать Оскару, что он не нужен, не хотел сделать больно… Не играл же он, просто посчитал, что имеет право. Но о каком праве может идти речь, когда Оскар так смотрит? Смотрит и молчит, что вбивает в грудь кол и даёт понять – это конец. Поздравляю, Том, ты победил, больше Оскар к тебе не подойдёт. Рад он этой победе? Тома не заботило, как ему будет дальше, как будет жить в мире, где Оскара для него больше нет, и они уже точно никогда не заговорят. Но как же он не хотел Оскару этой боли. Дал надежду – и по глупости жестоко предал чувства, бросил в грязь доверенное ему сердце. Во второй раз, неважно, что разводился Джерри, что Оскар об этом уже знает – лицо-то у них одно, и тогда, когда это происходило, Оскар не знал. Никакое знание не способно стереть рану души, отпечаток всё равно останется. И вот, когда Оскар снова поверил, снова открыл душу – опять удар в то самое, уязвимое. После такого никакого сердца не останется. Слишком много предательства для одного человека – с детства и до того единственного, кому доверился. Теперь в его груди точно будет лёд, который уже ничто не растопит. Что бы сам Том почувствовал на его месте, как поступил? Если бы верил Оскару, верил, что всё у них ещё будет, и вдруг застал его с кем-то в постели. Том бы пошёл на ближайший высокий мост и упал вниз смертельно подбитой птицей. Хорошо, что знал, что Оскар так не поступит, иначе бы развернулся и утопился в море, чтобы уйти первым и не жить с этим. Чтобы наказать себя соразмерно вине. Это конец. Том не хотел, чтобы всё так закончилось. Не хотел никогда больше не видеть Оскара и знать, что никогда не будет прощён, поскольку за такой плевок в душу и вырванное сердце прощения быть не может. Не хотел, чтобы Оскар уходил с этим… И не хотел потерять его навсегда, Оскар всегда был для Тома важной частью жизнью, которая остаётся с ним вне зависимости от того, где они и с кем. Часть, к которой всегда можно вернуться. Оскар остался бы с ним памятью и частицей сердца, даже если бы Том ушёл. Бы – сослагательное наклонение, которое столь часто не имеет никакого отношения к реальности. Всё кончено, предоставленные альтернативы обнулены. Больше не нужно делать выбор. Том неотрывно смотрел на Оскара – в последний раз, но не плакал, не пролилось ни единой слезинки. Вместо солёной воды в глазах боль, страх и жуткая, беспомощная растерянность, в которой цепенеет тело. Что он может сейчас сделать? Уже ничего, всё, что мог, сделал. Оставалось пожинать плоды своих поступков. Рядом валялась пустая бутылка из-под вина, которое Оскар порекомендовал. А Том так обустроил его распитие. Стыдно, настолько стыдно, что больно дышать. Губы шевельнулись, но с них не слетело никакого жалкого звука. Почему? Том жаждал начать новую жизнь, без Оскара, но сейчас так бесконечно паршиво. Если бы расстались сразу, если бы Оскар не приучил к себе снова, не было бы так. Том злился на него за свои чувства, за то, что момент освобождения отравлен мучительным ядом. Но вина перевешивала. Потому что нельзя быть тварью с тем, кто тебе самый дорогой человек, кто тебя любит. Терри на совести Оскара, а Том не имел права причинять ему эту боль. Конец. Наверное, надо уйти? Или сесть в полицейскую машину, они же за ним приехали. Не имеет смысла оставаться, всё равно ничего не скажет, ничего не изменится. Что он может сказать? «Ты всё неправильно понял?», «Я не хотел»? Избитая банальщина и трусливые глупости. Но кое-что Том всё-таки хотел сказать – попросить прощения. Пусть Оскар обзовёт в ответ, пусть ударит или хлопнет дверцей машины, уезжая навсегда. Не рассчитывая на прощение, просто хотел, чтобы Оскар знал, что Том сожалеет, что он это увидел. Том сделал шаг, но на большее его не хватило. Наверное, Оскар не станет его слушать, даже смотреть на него не захочет вблизи. После такого – абсолютно заслуженно. Это же вдобавок ко всему унизительно. Унизительно, что отказывал Оскару, чей высший уровень неоспорим, но переспал с парнем, который… Да Том даже не представлял, кто он. Знал об этом парне только то, что он любит подолгу сидеть на пляже и шорты. Может, он вовсе безработный неудачник, у которого не сложная жизнь, а он сам ни к чему не стремится. Может, наркоман, которому под кайфом по кайфу часами смотреть на море. Шикарный выбор, очень показательный. С кем мне заняться сексом, с Оскаром Шулейманом, который меня несколько месяцев добивается, или с незнакомцем с пляжа, который даже нормальные штаны не носит? Конечно со вторым, чтобы не только в душу плюнуть, но ещё и в самооценку. Всё у них будет, да? Оскар ожидал, что до его победы и счастливого воссоединения осталось максимум две недели, что Том уже практически его, нужно только дождаться официального «да» - так, формальности. Но его ждал неприятный сюрприз. Том верхом на каком-то парне. Всё у него схвачено, да? Смешно, очень смешно… Как оказалось, Оскара жизнь тоже ничему не научила. Шулейман что-то сказал полицейскому и затем обратился к Тому с распоряжением: - Иди в машину. Том открыл рот, но Оскар пресёк возможные возражения: - Сядь в машину, - чётко повторил и скрылся в салоне. Том пошёл, едва чувствуя почву под ногами, сел в переднее пассажирское кресло, захлопнув за собой дверцу, отгородившую от остального мира. Никто из служителей закона не попробовал его остановить – им уже дана команда «фу». Том не пристегнулся. Потому что едва ли они куда-то поедут. Скорее, Оскар приложит его лицом о приборную панель, чтобы на подпорченную картинку желающих было меньше, и вышвырнет на улицу. Или приложит, нагнёт и потом вышвырнет с голым задом. Как повёл себя – такое и обращение. Том молчал, исступлённо смотрел вперёд, в лобовое стекло, не смея ни пикнуть, ни вдохнут глубже. Том был готов даже к тому, что Оскар свернёт ему шею. Заслужил. Том сидел взведённой пружиной, сгустком предельного напряжения, сделавшим тело жёстким и неподвижным. Не решался взглянуть на Оскара. Но спустя две минуты молчания тихо спросил: - Почему ты здесь? - Мне маякнули, что ты снова попал в фокус внимания полиции, и я не смог остаться в стороне, - ответил Шулейман, перебирая пальцами по рулю. Том опустил взгляд к своим рукам. Пальцы у него дрожали. Только сейчас начали? Или не замечал до этого? - И как оно, понравилось? – поинтересовался Оскар через паузу. - Оскар… - Том мученически прикрыл глаза. - Понравилось? – повторил тот, взглянув на него. - Не расспрашивай меня, лучше ударь. Зачем ты спрашиваешь? Тебе и так плохо, не надо делать хуже. - Мне? – удивлённым тоном произнёс Шулейман. – Вовсе нет. Я снова выбрал неверную линию поведения и получил урок. Том вновь опустил глаза. Как он и думал – Оскар получил урок на всю жизнь. Не открываться. Не любить. Быть бессердечной сволочью, потому что лишь такому человеку никогда не причинят боль. - Тебе больно, - сказал Том не то утверждением, не то вопросом. - Мне неприятно, - кивнул Шулейман, не полностью с ним согласившись. – Но я справлюсь. Любой опыт полезен. А ты не ответил на мой вопрос. Повторить его? Думаю, ты помнишь. - Оскар, я не… - Том не собирался рассказывать, кулаком в лицо куда лучше, чем это. Шулейман внезапно схватил его за руку, тряхнул, разворачивая к себе: - Отвечай. Том испугался – смены поведения, жёсткого тона, боли от его пальцев на запястье. Впрочем, Оскар быстро ослабил хватку. Но его выпад уже резанул по психике. - Нет, - сказал Том, собравшись с духом. - Что, даже не скажешь, что я всё неправильно понял, ты не хотел? – осведомился Шулейман, вернувшись к спокойствию. Он как будто издевался, по одному выдёргивал измученные нервы, и эта эфемерная боль доводила Тома до нервных подёргиваний мышц. – Можно было бы рассмотреть версию с твоим очередным изнасилованием – его наказать, тебя пожалеть. Дальше некуда. Предел. Натянутые нервы начали с треском рваться. - Да, понравилось! – выкрикнул Том. – И сейчас мне от этого хочется сдохнуть! Я презираю себя за то, что ты это увидел, что я сделал тебе больно, фактически предал! Я ненавижу тебя за то, что чувствую это! Мы не вместе! Не вместе! Ты сам живёшь с другим парнем, но я чувствую себя виноватым за то, что сделал! Как будто я тебе что-то должен! Нет, чёрт побери! Так почему?! За что?! Зачем ты меня приручил?! Том запальчиво ударил Оскара ладонями по груди: - Это всё ты виноват! Ты заново приучил меня к себе, привязал, хотя сам несвободен, и теперь я не могу тоже строить свою жизнь! Мне стыдно за то, что я поступаю как ты! Мне больно из-за того, что я обидел твои чувства, и это не даст тебе впредь доверять людям! Я ненавижу тебя! Ты сломал меня! Ненавижу за то, что мне страшно и грустно из-за того, что тебя больше никогда не будет в моей жизни, потому что ты не простишь! Несмотря на выжигающий его самого запал, бесконечно орать невозможно. Выговорившись, Том замолчал, тяжело и часто дышал. Его слегка потряхивало, поскольку то, что выложил криком – лишь толика испытываемого им напряжения. Потом и это прошло, только сердце быстро билось, пульсируя в ямочку между ключицами. Том опустил голову. Всё в нём затаилось, набирая мощь для второго взрыва. Сколько их потребуется, чтобы на самом деле отпустило? До дна. - Мы едем домой. Том изумлённо посмотрел на Оскара, завёдшего двигатель. Шулейман не сказал ему пристегнуться. Пускай отобьёт бока, если сам не додумается вспомнить о безопасности. Том не пристегнулся, счёл, что заслужил пару ударов о дверцу. Автомобиль сорвался с места, ловко выруливая на дорогу. Они едут домой, к Оскару домой? Зачем? Тому оставалось только смотреть в стёкла и гадать – что с ним будет дальше? Ничего хорошего ему в своём будущем не виделось. Знакомые места пошли за окном. Машина остановилась около элитного дома в центре города. Шулейман вышел на улицу первым, бросив Тому: «Пойдём». Том безмолвно и безропотно повиновался, за время дороги он вновь оцепенел и послушно пошёл бы и на верную погибель. Такой вариант не исключался. В лифте Том смотрел в угол. Оскар же был на удивление спокоен, собран, и это пугало. Они переступили порог квартиры. - Иди помойся, - строго распорядился Шулейман и пошёл куда-то дальше, оставив Тома посреди длинного коридора. Том лишь проводил его взглядом и снова послушался без единого намёка на возражение, пошёл знакомым путём к той ванной комнате, которой Оскар пользуется и сам тоже пользовался, когда жил здесь. На автомате, хотя сознавал себя и каждое своё действие. Просто не смел ослушаться. Не только из-за чувства вины. На потерянность от разбитости на части чувством вины наслоился приказной тон Оскара, превратив в тихое существо, которое не может сопротивляться. Не имеет права. Без намёка на внутренний протест. Том понимал, что может сбежать, по крайней мере, попытаться может. И с той же ясностью понимал, что не сделает этого. Как было велено, Том принял душ. Наверное, Оскар хотел, чтобы он смыл с себя чужие следы, что довольно унизительно, намекает, что ему противно, брезгует, но и от этих мыслей Том не оскорбился. Брезговать им сейчас Оскар имеет полное право, Том собственными усилиями упал на уровень грязи. А грязь Оскар не любит, он брезгливый. Стоя в ванной, где несчётное количество раз бывал, начиная с юных восемнадцати лет, Том думал: как так вышло? Эта квартира была ему единственным домом, который потерял, куда хотел вернуться больше всего на свете и от которого отказался навсегда. Том не думал, что когда-нибудь вновь зайдёт в неё. Но вот он здесь. После того, как отказался от Оскара, запутался в себе и переспал с другим практически у него на глазах. Стоит в душевой кабине, потому что Оскар так сказал, и охреневает от происходящего. Вот это вираж судьбы. Но все те мысли фоном, а руки помогали воде очищать кожу, перекрывали кран, вытирали полотенцем тело. Том замялся в сомнениях, не зная, стоит ли ему одеться или выйти в полотенце. Логично, что Оскар отправил его в душ с расчётом на определённую цель, при которой одежда лишняя. Но команды не одеваться после мытья не было, потому Том всё-таки натянул джинсы и майку. Сжал в руках трусы, испачканные парой вытекших капель чужой спермы. Как противно… Он ехал с Оскаром сразу после того, как встал с чужого члена, с его спермой внутри. Самому от себя мерзко и тошно. Какой же он всё-таки убогий. Не найдя, куда их ещё деть – не здесь же оставить, Том запихнул трусы в карман. Вышел из ванной, оставив позади промежуточный пункт, оказавшись в пустом и тихом коридоре. Постояв на месте в нерешительности, в растерянности от того, насколько всё это странно, Том пошёл искать Оскара, по наитию в спальню, которая, конечно же, прекрасно помнил, где находится. С закрытыми глазами мог найти. Спальню, где была их с Оскаром общая постель. Шёл как на эшафот, ощущая каждый шаг, но с исступлённым смирением со всем, что может с ним там случиться. Лучше бы Оскар сразу плюнул ему в лицо. Ожидание смерти, как известно, хуже самой смерти. А неизвестность ещё хуже ожидания. В спальне горел свет, дверь была открыта. Том переступил порог. Как он и предполагал, Оскар здесь, он обратил внимание, когда Том зашёл. Дальше метра от порога Том не решился пройти, сглотнул. Сам удивлялся, что не испытывает страха. Но он боялся. Тупое состояние. Бояться и быть готовым смиренно принять любое наказание. Даже если Оскар поставит его к стенке и пустит пулю в лоб. - Боишься? – поинтересовался Шулейман. У Тома всё читалось на лице. Том кивнул. - Вслух говори, - одёрнул его Оскар. - Да, - сказал Том, повторно комкано кивнув. – Я… не совсем пониманию, для чего ты меня сюда привёз. Шулейман неспешно, не расплетая скрещенных на груди рук, подошёл к нему. Том непроизвольно сжался в ожидании неизвестно чего – чего-то плохого, неприятного, болезненного. Даже не закрыл глаза, глядел на Оскара, не тая своего жалкого состояния. В голове проносились варианты развития событий в ближайшие минуты. Каждый из них пугал, поскольку включал унижение и насилие. Возможно, даже смерть. Том не мог отделаться от абсурдной по своей сути мысли, больше ощущения, что уже не выйдет отсюда. Доигрался. - Оскар, у меня дома щенок, - сказал Том не в попытке разжалобить. Просто, если для него всё сейчас закончится, что будет с малышом? Он же его ждёт, а Том не придёт… Том хотел ещё попросить, чтобы Оскар о нём позаботился, но слова встали поперёк горла. Теперь он не может ни о чём его просить. - Думаешь, я тебя убью? – усмехнулся Шулейман. – Я бы не стал делать это своими руками. Жёстко и доходчиво. Оскар не сказал, что не причинит вреда, но обозначил, что может это сделать – как может, просто не хочет по некой своей причине. - Ты что-то говорил насчёт своего будущего и сожалений, - произнёс Шулейман. – Повтори. Том посмотрел на него с непониманием: - Зачем? Почему мы вообще разговариваем? Том искренне не понимал. В его понимании всё должно было закончиться там, на пляже, Оскар должен был уехать, возможно, сказав или сделав что-то неприятное за то, что увидел. Точка, в этот раз навсегда. А всё, что происходило сейчас, держало в состоянии перманентного шока и застывшего ожидания того конца, который неизбежен, после которого их жизни наконец-то разорвутся полностью и пойдут независимо друг от друга. - Повтори, - не хлёстким приказом, а ровным тоном. У Тома дрогнули уголки губ и жилы на шее, и он опустил голову и повторил. Не слово в слово, а свои чувства. - Я хотел того, что сделал. Но я не хотел, чтобы ты об этом узнал. Это не игра и не показательный поступок. Мне не делает чести то, что я бы без угрызений совести смотрел тебе в глаза, если бы ты не узнал. Но если бы ты не знал, тебе бы не было плохо. Я пожалел в тот самый момент, когда увидел тебя. Мне грустно из-за того, что я так глупо и подло тебя потерял. Я не хочу больше никогда тебя не видеть. На глаза навернулись слёзы, просто потому, что это очень искренние чувства, не просящие прощения. Но не пролились. Шулейман не утрудил себя ответом, закурил, не торопясь продолжить непонятный разговор, которого вообще не должно быть, смотрел с изучающим, практически препарирующим прищуром. Выдохнул дым в лицо. Показательно. Том лишь опустил глаза, не обмахнулся ладонью, чтобы дым их не раздражал, окутав облаком. - У меня всего два объяснения твоего поведения, - сказал Оскар через паузу. – Либо я ошибка в твоей системе, потому что тебя привлекают убогие: продавец-консультант с поломанной спиной, нецелованный нищий аристократ, этот с пляжа. Либо я чего-то о себе не знаю. Том хотел возразить, что Марсель не убогий, обидно было за друга, который всего лишь обычный человек, и Маркис тоже, разве он виноват в том, что у него не совсем нормальная и не очень обеспеченая семья и всё, что он имеет, это титул и консервативное воспитание? Только о парне с пляжа не мог ничего сказать, хотя и его бы защитил, поскольку никто не заслуживает называться убогим просто так. Но он не в том положении, чтобы возникать. Потому Том ничего не сказал и взгляда не поднял. Оскар как всегда груб в суждениях, но в целом прав. - Или ты сорвал в моём лице джек-пот и ищешь разнообразия с теми, кто попроще, - добавил Шулейман. - В прошедшем времени, - тихо сказал Том. - Что? - Сорванный мной джек-пот. В прошедшем времени. Больше ведь нет. Том решился поднять глаза. Потому что чего уж теперь бояться, стыдиться, изображать провинившуюся скромность? Всё кончено. - Позволь это мне решать, - ответил Оскар. Том взглянул на него удивлённо. Но непонимающее удивление быстро погасло в глазах. Значит, всё-таки секс. Оскар оставит его при себе, как хотел изначально, и будет иметь в своё удовольствие. Наверное, прямо сейчас начнёт. Презерватив поможет избежать контакта с чужим семенем у него, Тома, внутри, оно и роль смазки сыграет, чтобы можно было не возиться с подготовкой, а чистоты от подстилки и не ждут. Смешно (нет), что Тома обижало отношение Оскара в Париже, но в итоге он доказал, что другого обращения не заслуживает. Какие чувства, романтика? Лицом в постель и никаких лишних разговоров и сантиментов, это его уровень согласно поведению, без претензий на большее, не заслужил. Может, так не выйдет отсюда: Оскар оставит его здесь, чтобы всегда был под рукой, пока не надоест и не износится. Тошно от такой участи, но Том смирился. Смирился с тем, что Оскар не спросит его согласия, он может, и Тому, скорее всего, даже понравится. Что он сделал со своей жизнью? Сегодня утром он был тем, кто знает, что его любят, кого добивается Оскар, а сейчас… Что сейчас? Совсем не точно, что Оскар поступит так, как Том думает. Сплошная неизвестность. Шулейман отошёл к подоконнику, где стояла пепельница. Раздавил в ней окурок. - Ты… прикуёшь меня к кровати? – нерешительно спросил Том; молчание его убивало. - Теплее, - ответил Оскар. - Не к кровати? - Холоднее. Том закрыл рот, сбился с толку и решил не продолжать игру в тепло-холодно. Оскар его подозвал: - Подойди. Том подошёл, остановившись в полутора шагах, всё такой же растерянный в ожидании некой неизвестности. Шулейман за плечо развернул его к себе спиной, что-то взял из шкафа, и Том почувствовал касание ткани к рукам, которые Оскар предварительно сложил у него за спиной. Прежде чем из открывшегося рта Тома успели вылететь слова, обвязка на запястьях затянулась, надежно скрепляя их вместе. - Оскар, за… Вопрос оборвал тычок в плечо, подтолкнувший к кровати. Том испуганно расширил глаза, инстинктивно заупрямился, но был повален коленями на пол, грудью на постель. - Оскар!.. Том хотел не сопротивляться, но не хотел этого сейчас. Это мерзко, противно – то, что Оскар трахнет его через час после другого мужчины, по чужой сперме, как последнюю шлюху. Разве Оскару самому не противно? Том помылся только снаружи. Хоть упал в собственных глазах ниже некуда, всё равно было гадко вымывать из себя чужие следы, это выше его сил. Шулейман вдавил ладонь в его спину, присмиряя, удерживая в нужной позе, а второй стянул джинсы к коленям. То, что на Томе нет белья, он заметил, но не прокомментировал. Звякнула пряжка ремня. «Не надо», - жалкая мольба застряла в горле. Мольба не опускать его настолько, не делать тем, кого двое попользовали за один вечер. Это невыносимо. Но затем пришло не раздвигающее, ломающее границы тела проникновение, а то, чего Том никак не ожидал. Рассекши воздух, ремень обрушился ударом на голый зад. - Я так и знал, что нельзя тебе давать волю! Ты же не понимаешь разницы между свободой и вседозволенностью и начинаешь борзеть и дуреть! – оказалось, спокойствие Оскара являлось лишь мастерским самоконтролем, который он держал до нужного момента, и теперь отпустил себя. Том распахнул зажмуренные до того глаза. Порка, сопровождённая эмоциональными словами Оскара, повергла его в глубочайший шок. - Я ждал, не трогал тебя, а ты пошёл и перепихнулся с первым встречным! – Шулейман почти кричал и лупил его по ягодицам. – Что ты за гадость, а?! Я давал тебе время и уважал твоё «Нет», а тебя надо не спрашивать и брать, только так ты не будешь сомневаться! Знаю же, какой ты человек, но я снова совершил те же ошибки, что и в прошлом! Тебя нельзя жалеть! Бил он сильно и часто, с отмахом. Но боль барахталась где-то на третьем плане, от шока Том её не чувствовал. Слушал его с вытаращенными глазами, снося каждый секущий удар. - Без защиты перепихнулся! Опять! Как можно быть таким тупым?! Ты это специально делаешь?! Я тебя научу думать головой! За этим восклицанием последовала тройка особенно сильных ударов. - В отношениях я тебя любил и берёг, всё тебе прощал! В браке ещё больше сошёл с ума на твоей почве! Опытным путём проверил, что такое поведение ни к чему хорошему не ведёт! Но наступил на те же грабли! Тебе приказывать надо и не давать альтернатив, ты только язык силы понимаешь! Ягодицы покраснели. Том с ужасом понял, что у него потекло по ногам. Мышцы рефлекторно ответили на боль движением, что привело к такому результату. Том зажмурился, сгорая от стыда, перестав дышать. Удар следовал за ударом, с двух сторон. Немало Том выслушал и понял одно – Оскар его действительно любит, по крайней мере, любил до сегодняшнего вечера, и он, Том, идиот. - Но больше я таких ошибок не допущу, - этими словами, уже не повышенным голосом, Шулейман закончил. Звучало угрожающе. Больше ничего не сказав, он вышел из комнаты. Том не сдвинулся с места, оставался в той же позе: коленями на полу, грудью и животом на кровати, слушая воцарившуюся тишину. Услышал шаги – Оскар вернулся. Шулейман опустился позади Тома на одно колено, потянул за уголок, вытягивая из его кармана трусы, и невозмутимо обтёр его между ног от белёсых потёков. Том зарылся лицом в складки смятого им покрывала. Пару минут назад он полагал, что предел стыда достигнут, но оказалось, что может быть ещё более стыдно. Закончив, Оскар не глядя отбросил использованные в качестве тряпки трусы на пол. На поясницу легла горячая ладонь, вторая оттянула в сторону правую ягодицу, открывая полный обзор и доступ. Том сжался весь, судорожно сведя лопатки, сжав в кулаки пальцы связанных рук. - Не бойся, я ничего с тобой не сделаю, - Шулейман успокаивающе погладил его по спине. – Трахать тебя по чужой сперме ниже моего достоинства. Так только с дешёвыми шлюхами поступают. Том снова зажмурился от того, как больно, обидно резанули его слова, продублировавшие собственные мысли. Едва расслабившееся тело вновь напряглось, что не укрылось от внимания Оскара. - Обиделся? – он пытливо взглянул в сторону Томиного лица, которого не видел из-за позы, но ответа не ждал. – Заслужил, - хладнокровно, не щадя чувств. – Вижу, подготовкой ты пренебрёг. Не дёргайся. Вымазанные в чём-то вязком пальцы коснулись между ягодиц, и Том выговорил на одном выдохе: - Оскар, прошу, не надо… - Это универсальная успокаивающая мазь, - ответил тот. – Иначе завтра ощущения у тебя будут неприятные. Том уже испытывал неприятные ощущения ниже копчика. Подъём, на котором совершил эту глупость, уже сошёл, и Том чувствовал себя так, как и должен чувствовать человек, который без подготовки сел на твёрдое и не очень узкое. И Том испытал совершенно непонятную смесь эмоций от того, что Оскар не просто великодушно решил позаботиться о нём и смазать, прежде чем войти, что само по себе было бы странно в свете последних событий, а мажет его специальной мазью, чтобы назавтра не страдал. Пока он думал и разбирался в себе, Шулейман времени даром не терял и занялся делом. - Оскар, не надо, пожалуйста… - взмолился Том громким шёпотом, неловко сжимая ноги в попытке закрыться. - Заткнись, а? И ноги раздвинь, мешаешь. Том не обратил внимания на слова Оскара, продолжил говорить: - Не надо. Я же… Я с ним без презерватива. Вдруг он чем-то болеет. Ты же можешь заразиться… Его уже заботил не стыд, а только одно. То, что сказал. - Внутрь тебе я не полезу, - ответил Шулейман, снова растолкав его ноги в стороны и раздвинув ягодицы. – А из всего венерического заразиться при попадании спермы на кожу можно только генитальным герпесом и ВИЧ. Первый не так страшен и успешно лечится, для передачи второго нужна открытая рана, которой у меня нет, и даже при таком условии риск заражения мал. - Вдруг есть микроскопическая рана? – произнёс Том совсем уж безнадёжно. - Если я чем-нибудь заражусь после того, как обработал твою жопу, которую ты кому попало подставил, я с тебя спрошу. Не сомневайся. Всё. Оскар вытер руку от мази, бросил салфетку тоже на пол. Окинул Тома взглядом: - Тебе недостаточно, чтобы перестать заниматься самобичеванием и самокопанием? - Что?.. – Том приподнял, голову, ошарашенный предположением. - Недостаточно, - заключил Шулейман. Взял отложенный ремень, замахнулся и со всей дури врезал Тому по заднице. - Ещё? – поинтересовался он и снова не подождал ответа. Рассудив, что удары по заднице менее эффективны, Шулейман ударил ремнём Тома по рукам, которые он никак не мог убрать. Потом по бёдрам. От этих ударов Том задёргался, запротестовал. Это было чувствительнее, чем по ягодицам, не зря испокон веков пороли по попе. И страшнее, поскольку по попе – это детское наказание или действие с налётом сексуальной игры, кому как, а по телу – это уже избиение. Второй этап порки продлился недолго. Попытки сопротивляться и несогласные с наказанием писки Тома показывали, что эффект достигнут. Шулейман отбросил ремень и сказал: - Всё. Вставай. Том неловко поднялся на ноги – колени затекли от стояния на жёстком полу. Оскар развязал его руки. Том подтянул и застегнул джинсы, серьёзно, непонимающе посмотрел на него: - Ты… Ты что, специально меня выпорол, чтобы я получил наказание и избавился от чувства вины? Том сам не верил в то, что говорит, бредовое предположение, но именно на него натолкнули слова Оскара. - Отчасти. Это два в одном, - Шулейман показал пальцы буквой «v», как всегда делал, когда говорил о «два в одном», но о другом. - Я выместил злость, как хотел, и заодно наказал тебя, чтобы тебе не пришлось наказывать себя самостоятельно. Потому что чувство вины никого до добра не доводит, а тебя особенно. В нём ты со всем соглашался бы, считал, что должен искупить вину и делал это с присущим тебе неразумным максимализмом, что в итоге приведёт к тому, что ты зажмёшь свои чувства, будешь несчастным и сорвёшься. Конечно, получить тебя безотказного и тихого удобно и заманчиво, но я мыслю на перспективу, так что оно мне не надо. Перспектива? Что? Том окончательно перестал что-либо понимать, что отражалось в глазах и выражении лица. Наверное, понадобится немало времени, чтобы лицевые мышцы расслабились и глаза сузились до нормального размера. Том всегда обладал яркой мимикой и глаза по жизни таращил, но сегодняшний вечер претендовал на звание самого большого шока в его жизни, оттого и реакция соответствующая. Он чувствовал себя как во сне, в кино, в которое его засосало из реальности и сценарий которого пишет кто-то другой. Кто? Оскар конечно же. Как всегда. - Садись, - Шулейман сам сел и коснулся кровати рядом. Том подошёл, тоже сел, на расстоянии от него. Оскар вытащил из пачки сигарету, снова закурил. Том встал, чтобы дать ему стоящую на подоконнике пепельницу. Но остановился, поняв, что это какой-то странный неуместный порыв, это рефлекс – метнуться и обслужить, выработанный десять лет назад и закреплённый в последние месяцы, когда Оскар курил в его квартире, и в интересах Тома было дать ему пепельницу или её замену, чтобы не мусорил и нее прожог ничего. Что вообще происходит? Думал, что это конец, что получит от Оскара по нехорошим заслугам и пинок под зад в свободное плавание, а на деле… На деле кино. Том повернулся обратно, в замешательстве посмотрел на Оскара: давать ему пепельницу или нет? - Что ты хотел сделать? – спросил тот. - Подать тебе пепельницу. Шулейман приподнял уголок рта в улыбке-ухмылке и показал на пепельницу на прикроватной тумбочке: - У меня их в спальне две. Том её и не заметил и, осознав свою глупость, подумал, что он всё-таки идиот. Снова сел. - Итак, мы оба выпустили пар и обнулили счёт и теперь можем поговорить спокойно, - заговорил Шулейман, докурив до половины. Глубоко затянулся и выдохнул дым со словами: - Поздравляю, ты победил. Чего ты там хотел? Нормальных отношений? Отлично. Давай, будем встречаться. Попробуем формат отношений «как положено». Завтра у нас первое свидание, в семь. Как раз у тебя выходной, не будешь уставший и сможешь без спешки подготовиться. Согласен? – Оскар взглянул на Тома. – Хотя чего это я тебя спрашиваю? Ты согласен. - Как же Терри? – Том только это смог произнести, а до того, пока Оскар говорил, хлопал ресницами, скатываясь в ещё более глубокий, мощнейший шок. Отчего-то он не ощущал даже одинокой искорки желания возразить. Внутри Том уже согласился. Оскар сказал – встречаемся, значит, встречаемся. Озадачивало лишь то, как это может быть, если есть третий, похоже, что теперь лишний? - Нет никакого Терри, - Шулейман усмехнулся и покачал головой. – У меня нет ни мужа, ни партнёра, ни любовника. Ты до сих пор не понял? - Но ты говорил… - Я солгал, - простое и чёткое признание. – Хотел проучить тебя, воспитать, но заигрался и в итоге проучил только себя. Я тоже иногда принимаю неверные решения и совершаю ошибки. Надо было брать тебя сразу, пока ты пылко хотел ко мне вернуться и был готов на всё, - Оскар вновь усмехнулся. Том буквально чувствовал, как у него в голове со скрипом поворачиваются шестерёнки, укладывая новую правду в картину реальности, складывая пазл. - Откуда мне знать, что ты не лжёшь сейчас? – спросил он. Даже если лжёт, это уже ничего не изменит, фоном Том понимал, что будет с Оскаром несмотря ни на какие прочие условия. Потому что Оскар поставил его перед фактом, нашёл в себе силы попробовать ещё раз, иначе, позволив Тому решиться на то, чего он на самом деле хотел, на то, на что у самого не хватало смелости. Шулейман посмотрел на него: - Мы у меня дома. Как думаешь, я бы привёл тебя сюда, будь здесь кто-то, с кем меня связывают особые отношения? Том подумал пару секунд и отрицательно покачал головой. Нет, он бы так не поступил. - Похоже, что я живу не один? – добавил Оскар. Том наконец-то огляделся. В спальне не было ни намёка на то, что Оскар делит её с кем-то. И в ванной тоже ничего такого не заметил. Том вновь отрицательно покачал головой. - И ещё один аргумент в пользу того, что партнёра или любовника у меня нет, - сказал Шулейман. – Секса у меня не было с того момента, когда он у нас с тобой был в последний раз. Как думаешь, может так быть, будь у меня кто-то? Не может. Том не рассмотрел вариант, что в отношениях можно отказываться от секса, у них так не единожды было. Потому что он верил тому, что Оскар говорит сейчас, и своими глазами видел, что тут явно никакой другой парень не живёт. - Я никак не смогу проверить, что ты ни с кем не спал, - Том не предъявил, а констатировал факт, без негативной эмоциональной окраски. - Ты в этом убедишься, когда у нас с тобой дойдёт до секса, - Оскар усмехнулся. Том его не понял. Что-то он не припомнил, чтобы на способности Оскара в постели как-то влияло время воздержания, разве что он мог вести себя более несдержанно. Или это ему так мало надо, особенно с большого голода? - Не было? – растерянно переспросил Том. – Почему? Шулейман пожал плечами: - Не в кайф. Я же не знал, что мне придётся добиваться тебя так долго, - он усмехнулся, поведя подбородком, - а потом уже не хотелось тупо снимать с кем-то напряжение. - Ты… У тебя всё это время не было? Ты ждал меня? Сколько ещё раз за сегодня придётся удивиться и почувствовать нереальность реальности? - После развода верность я тебе не хранил, это была правда, - ответил Оскар. – В Париже тоже спал с другими по выходным, когда мы не виделись. А потом… перестал, там же ещё, в столице. Потерялся вкус секса с другими. Том внимательно слушал его спокойные откровения, дивясь больше и больше. - Попробую объяснить: и мастурбация, и секс ведут к оргазму, - сказал Шулейман. – Но в первом случае удовольствие механическое, обеднённое в сравнении с контактом с другим человеком, потому никто не отдаст ему предпочтение, если есть возможность заняться полноценным сексом. Так и у меня с тобой – с тобой я получаю особое удовольствие. Конечно, когда тебя не было в моей жизни, я вернулся к обычному сексу, и он меня устраивал, но когда я снова попробовал с тобой, когда ты есть, мне уже не хочется перебиваться «пресными блюдами», они меня не удовлетворяют в полной мере. Том в который раз поражался тому, как Оскар умеет говорить правду – неприглядную, любую, ничуть не теряя достоинство. Это качество достойно уважения, оно признак истинного короля по духу. Том втайне восхищался им. Всегда. Восхищался Оскаром как человеком, которым ему никогда не стать – уверенным, всегда знающим, чего он хочет и что делать, прямым вне зависимости от того, что о нём могут подумать. В замешательстве Том поскрёб пальцем висок и произнёс: - Оскар… Ты это серьёзно? Что мы будем встречаться? - Абсолютно, - ответил Шулейман без доли сомнений. – Отказы не принимаются. Больше я тебе права решать не дам. И сразу оговорю, - он пристально посмотрел на Тома, - пока мы встречаемся, но секса у нас ещё нет, изменять тоже – нельзя. Если я узнаю, что ты снова сходил налево, ты пожалеешь. А я узнаю. - Что ты сделаешь? – отнюдь не вызов, просто взял интерес. - Не советую тебе из любопытства проверять, - предупреждающе ответил Оскар, не ответив на вопрос. Он взглянул на циферблат наручных часов и поднялся на ноги: - Достаточно на сегодня, наговориться всё мы ещё успеем, у нас впереди много времени. Вставай, тебе пора домой. Том встал и удивлённо спросил: - Я не останусь у тебя? - Нет, - Оскар весело усмехнулся, покачал головой. – Нормальные отношения не предполагают совместного проживания на начальном этапе. Всему своё время. Пойдём. Они вышли в коридор, следуя к входной двери. Шулейман говорил: - Я тебя не подвезу, на такси поедешь. Завтра забрать тебя или сам доберёшься? - Куда? - К месту свидания. Заеду за тобой, - сам решил Оскар, отпёр замки на двери. – Не забудь – завтра в семь, будь готов. До встречи. Тому оставалось только согласиться, тоже произнести слова прощания и, выйдя из огромной квартиры, в шоковом состоянии спуститься на улицу, где уже ждала вызванная Оскаром машина такси. Малыш встретил у порога, приветливо виляя изогнутым хвостом по полу и дёргая в воздухе правой передней лапкой, и впервые попросился гулять.