Солги мне

Волною ветра ты меня накрой, Я окунусь в это море с головой. Боюсь грести, боюсь, что занесет, Выбрав поток, а не полет… Эльвира Т, Море©

Всё ближе. Всё больше времени они проводили вместе на работе Тома и в его съёмной квартире с видом на море. Мой дом – моя крепость, место, где ты в безопасности и отдыхаешь телом и душой, но Оскар отнял это у Тома. Его квартира перестала быть местом, где можно спрятаться и побыть одному, в тот день, когда охрана Оскара вскрыла дверь. Том никогда не знал, встретит ли квартира тишиной или голосом Оскара, который зашёл в его отсутствии, открыв своим ключом. Не мог знать, в какой момент он придёт, хорошо, что не занимался ничем таким, за чем было бы стыдно, чтобы Оскар застал. Мысли об устройстве личной жизни незаметно покинули. Какая личная жизнь, когда Оскар всё время где-то рядом. Когда-то Джерри тоже остался без личной жизни благодаря Шулейману, пока не решил спать с ним. Только Том, в отличие от него, не отказывал себе из разумных мотивов, а просто как-то забыл думать о том, что чего-то хотел. От одиночества и нехватки человеческого тепла он и так не страдал, а секс… С сексом попустило, чему Том был несказанно рад, поскольку дёргаться и заводиться от любого прикосновения Оскара – удовольствие из разряда «жуть». А никто другой к нему не прикасался, чтобы мог быть сытым в этом плане и не дёргаться. Хорошо, что прошло наваждение, а то Том уже начал мечтать об импотенции, желательно, такой, чтобы не только не моглось, но и не хотелось. Том настолько расслабился, что даже не возмутился, когда однажды Оскар впёрся к нему в ванную, в которой забыл запереться и где в одних трусах стоял у раковины. Только взглянул на него. Правда, потом всё-таки попросил его выйти. То, что Оскар лишь сделал вид, что вышел за дверь, Том понял потом, когда обернулся через плечо, стоя под струями душа. Неловкий момент. Хорошо хоть, что мыться любит горячей водой, и стеклянные стенки душевой кабины успели запотеть, размывая подробности. Но к чему стыдиться наготы, если вы столько раз выдели друг друга голыми и в разных позах? Том подумал об этом на месте, прикрывая ладонями пах, что не имело смысла, поскольку стоял к Оскару спиной. И – зачем это Оскару? Нет, понятно, зачем, чего он хочет. Но какой прок от разглядывания, если нельзя потрогать? - Может быть, ты всё-таки выйдешь? – спросил Том, сам себя удивляя не напускным спокойствием, мельком оглянувшись к Оскару. - Я тебе мешаю? – невозмутимо поинтересовался тот в ответ. – Я соблюдаю главное правило стриптиза: смотрю, но руками не трогаю. Хотя, надо сказать, в реальных стриптиз-клубах я никогда его не придерживался. - Я тебе не стриптизёрша. - Но мог бы. Кстати, серьёзно, замути как-нибудь стриптиз, когда перестанешь делать вид, что нам не быть вместе. - Что ты у меня не видел? – Том вновь взглянул через плечо. Действительно так думал: какой смысл смотреть на эротический танец с раздеванием в исполнении того, с кем спал не единожды? Тяжеловатый отпечаток накладывало то, что ему нечем Оскара удивить. Если бы хотел этого. И закрыться полностью от Оскара невозможно, бесполезно прятаться под слоями одежды, потому что он всё видел и всё помнит в мельчайших подробностях. Нельзя отделить себя от памяти о том, что между вами было. - Мне никогда не надоедает на тебя смотреть, - ответил Шулейман с ухмылкой, ничуть не лукавя. - И всё-таки, выйди, пожалуйста, - попросил Том. – Я хочу помыться. - Мойся, я тебе не мешаю, - пожал плечами Оскар, виртуозно изображая непонимание причин просьбы. И, противореча своим словам, открыл дверцу душа, заставив Тома шарахнуться в другую сторону. - Посмотреть хочешь? – спросил Том, хотя ответ был очевиден. - Хочу, - ответил Шулейман, скрестив руки на груди и привалившись плечом к кабинке. Чёрт с тобой, смотри, рассудил Том, но в более мягкой форме. Повернулся, показывая себя со всех сторон. - Всё, посмотрел? – он обернулся через плечо. Подумал запоздало, что плохая идея – поворачиваться к Оскару голой попой. Том повернулся передом, не прикрывался уже, только смотрел на Оскара в ответ. Вода шумела, разбиваясь о дно кабинки, била по плечу, стекая вниз по телу. А Оскар молчал и смотрел тем своим внимательным взглядом, который не разгадать, отчего не по себе, но не настолько, чтобы что-то сделать, даже чтобы что-то понять. Под таким взглядом цепенеешь, теряешь силу мысли и послушно показываешь всё, как бы ни обуревало смущение. - Смотри, если хочешь, - буркнул Том и отвернулся, снял лейку душа с держателя. Но почувствовал прикосновение и замер: Оскар протянул руку, не боясь промочить рукав, и пальцами коснулся острого выступа его правой лопатки, обводя подушечками линию кости. Том сглотнул, даже не злясь на себя за бездействие, которое есть дозволяющее попустительство, поскольку не смог думать. Стоял, немного опустив голову, отчего позвонки натянули кожу. Касание исчезло и затем вернулось, в другом месте: Шулейман взял его за локоть и дёрнул к себе, за пределы душевой кабинки. Том несильно врезался в него, мягко впечатался, и так и остался близко с подачи Оскара, промачивая его одежду водой с мокрого тела. Том опустил взгляд, зацепился за яркий рисунок татуировки на предплечье, покрытый блестящими каплями. Красиво. Потом поднял глаза к лицу Оскара. Молчал, не пытался отступить, хотя Оскар толком не держал, снова цепенел в его руках. Такой опасный момент, помноженный на несопротивление, открывшее все подступы, которое осознавал в полной мере, но ничего с этим не делал. Стоял и смотрел в лицо, как покорный, немного испуганный заворожённый кролик, ждущий своей участи. Оскар красивый. Весь, целиком, а не только расписанные разноцветными чернилами руки. И он такой… свой. Том поймал себя на том, что почти ждёт, чтобы он что-то сделал – чтобы подчинил и лишил возможности впредь придерживаться выбранной линии поведения, превратившейся в привычку. Шулейман ничего не сделал, снова не преступил черту, и Том обрёл волю и голос. Момент упущен. Том вернулся в душевую кабину, оставив дверцу открытой, потому что чего уж теперь. Пусть смотрит. Том думал, что Оскар вскоре уйдёт, ему станет скучно смотреть, не встречая никакого сопротивления. Но у Шулеймана нашлась более интересная идея. Том, видимо, слишком задумался, в том числе о том, как мыть интимные части тела, что под присмотром очень смущало. Потому пропустил момент и вдруг понял, что вода перестала течь. А за спиной Оскар. Том не успел как следует запаниковать, когда ощутил прикосновение – пальцев и затем губ. Убрав прилипшие прядки мокрых волос с его загривка, Шулейман наклонил голову и поцеловал в изгиб шеи. По телу прокатилась волна мурашек. Том разомкнул губы, но из горла не вырвался звук, только взгляд заметался. Оскар продолжил мучить умелыми поцелуями, ненавязчиво прижался сзади, обнял одной рукой поперёк живота. Ладонь его неспешно, не разрывая контакта с кожей, поползла вниз, с каждым пройденным сантиметром ускоряя сбившийся пульс. Том пытался его остановить, но не смог. А через несколько секунд после того, как рука Оскара добралась до цели, обхватила оживившийся член, разум покинул, прихватив с собой волю. Том выгибался в удерживающих объятьях, горел от непрекращающихся ласк, скрипя зубами, что сменялось гулкими стонами. Он откинул голову Оскару на плечо, хватая ртом воздух, выгорающий в звуках собственного удовольствия. В момент оргазма Шулейман влажно целовал Тома в шею под ухом, чувствуя губами, как нестерпимо у него долбится пульс. По ощущениям Тома, у него вместе со спермой выплеснулся мозг. В голове только темнота, шум пульса и полное отсутствие способности мыслить. Колени ослабли. Шулейман прислонил спиной к стеклянной стенке начавшего оседать Тома. И тут Том пришёл в себя, осознал, что случилось. Как ошпаренный он выскочил из душа, едва не растянувшись на полу, схватил полотенце. - Что ты наделал?! – выпалил Том, суетливо завязывая на себе полотенце. – Зачем? Успокоился, расслабился? Да ладно, можно забыть об этом достижении. Самообладание утекло туда же, в слив. Успокоился, расслабился – и забыл, что с Оскаром никогда нельзя расслабляться. Как же Том злился на себя, что позволил ему, но ещё больше злился на Оскара. - Это было не по плану, - Шулейман просто пожал плечами и ухмыльнулся. – Импровизация. Просто, так просто, сука! Том открыл рот, но так и не нашёл, что сказать, только лицо приобрело совершенно страдальческое выражение. Повернув ручку, он торопливо толкнул дверь, сбегая с места падения в собственных глазах. И в коридоре всё-таки упал и больно ударился пятой точкой – поскользнулся на луже, сделанной щенком точно под дверью ванной комнаты. Малыш понемногу приучался справлять свои нужды в одном месте – в кошачьем лотке, который Том купил, отчаявшись приучить его гулять и ходить в туалет на улице, - но осечки по всей квартире случались. Падение и удар об пол окончательно отрезвили, сбили накал эмоций, в котором мог бы из квартиры сбежать, чтобы сбежать от Оскара и слишком свежих воспоминаний о своём наслаждении в его руках. О том, что бросил сопротивляться на первой минуте и прижимался к нему, выгибаясь сладко. Сидя в размазанной своей ногой лужице, Том вздохнул, и плечи его опустились. Потом встал, когда Оскар тоже вышел в коридор, хотел пойти на кухню за тряпкой и ведром, но, сделав шаг, подумал, что если пойдёт, разнесёт мочу по квартире, ступни-то мокрые, а мыть полы совсем не хотелось. И до ванной, чтобы помыть ноги, тоже ещё нужно дойти. Безысходность какая-то. Попросить Оскара принести тапки? Проще их помыть, чем полы, а не мыть полы нельзя, если наследит, поскольку малыш будет чувствовать запах и может снова начать мочиться по всей квартире. Просить очень, очень не хотелось, но выбора, похоже, нет. Том беспомощно посмотрел на Оскара, ненавидя себя, ситуацию и его за эту беспомощность. Только щенок, настоящий виновник ситуации, не получил свою порцию осуждения. - Помощь нужна? – осведомился Шулейман. - Да, помой полы, - ответил Том, выпрямив спину. Плюнув на то, что придётся отмывать полы, Том вернулся в ванную, помыл ноги и, аккуратно обходя едва влажные следы, пошёл в спальню одеваться. Потом всё помоет. Шулейман следом за Томом пришёл на кухню, сел за стол. - Кормить завтраком я тебя не буду, - сказал Том от плиты. - Так себе благодарность за удовольствие, - заметил в ответ Оскар. - Я тебя не просил. - Я решил, что тебе не помешает немного сбросить напряжение, - поделился Шулейман, вытряхивая из пачки сигарету. – Кстати, что-то ты не расслабился, обычно после оргазма ты куда более миролюбив. Надо повторить? - Я был бы расслаблен, если бы этого не сделал. Ты… Зачем вообще ты мне… - Том замолк, не смог целиком выразить мысль, которой не подбирался пристойный синоним. Шулейман пришёл ему на выручку: - Я тебе отдрочил, - сказал. – Что в этом такого? Его привычка говорить прямо, не подбирая нейтральные слова, сейчас пришлась особенно некстати, резанула, всколыхнув осадок пикантного момента. Это так грубо… Так правдиво. Для нервов Тома это оказалось слишком. - Ты… - Том повернулся к Оскару, подняв плечи от затопившего напряжения, замешанного на негодовании. – Ты… Ничего вразумительного он так и не сказал, отвернулся обратно к плите, зло и обиженно сопя над сковородой. Домечтался, можно сказать. Разве не об этом Том думал, страдая от возбуждения? Чтобы Оскар ни о чём не спрашивал и доставил ему удовольствие таким способом, пристроившись сзади. Когда-то именно с этого у них всё началось – не с секса, а с просьбы о нём и того, что Оскар довёл его до разрядки рукой, рассудив, что его неискушённому телу и разуму этого будет достаточно. Ему и было достаточно. И как стыдно – перед собой, поскольку Оскар, похоже, совсем не удивился, - что и сейчас, спустя пять лет с того времени, будучи достаточно опытным и сексуально искушённым, Том точно так же позорно скулил и забывал своё имя от этого незатейливого действия. Этот эпизод спутал все карты, которые оставались у него в руках. От досады хотелось плакать. Почему он не может повести себя как Джерри? Получить удовольствие и цинично продолжить жить без лишних мыслей, ещё и Оскара выставить дураком. Он же действительно дурак, ему, Тому, удовольствие доставил, а сам ничего не получил. Ответ на вопрос прост, Том не может повести себя как Джерри, потому что он – не Джерри. Джерри, спасай… Подумав так, Том спохватился и мысленно добавил: «Джерри, не спасай. Мне не нужна помощь. Ни в коем случае не спасай». Как бы ни было дерьмово, Том не хотел отдавать свою жизнь. Нет, если быть честным – не хотел отдавать время с Оскаром. Не хотел потом вернуться в жизнь, где всё уже улажено, где Оскара больше нет. Хотел своими глазами увидеть его в последний раз. Что бы было, если бы Оскар пошёл дальше? Том бы ему позволил. Если бы Оскар не ограничился тем, что руками и поцелуями довёл его до забытья. Если бы продолжил сразу, как Том кончил, используя себя в качестве опоры для обмякшего тела, вместо того, чтобы заботливо прислонить его к стенке и позволить прийти в себя. Жалел ли Том, что между ними не случилось полноценного секса? Нет, конечно, не жалел. Но для него не было большой разницы между сексом и тем, что было. То, что было, даже хуже, поскольку потерял голову он один. За завтраком кусок не лез в горло. А Оскар сидел напротив и смотрел, и Том снова и снова поднимал к нему хмурый взгляд, чтобы снова и снова убеждаться, что да, он по-прежнему здесь, по-прежнему смотрит. Не по-особенному как-то смотрит, можно сказать, без большого интереса, не тем своим чёртовым внимательным взглядом, под которым становится неуютно и ничего не скрыть прежде всего от себя. Но всё же смотрел, и это нервировало, подливало масло в огонь Томиных напряжения, досады и самобичевания и даже злило. - Если я подавлюсь… - недовольно начал Том. Шулейман избавил его от необходимости договаривать: - Я окажу тебе первую помощь. Искусственное дыхание рот в рот прилагается, но не глубокое, потому что инородный предмет выплёвывается резко и может застрять уже в моих дыхательных путях, и уже тебе придётся меня спасать от удушья. Том сохранял хмурый вид ровно три секунды и прыснул смехом от представившейся картины. Оскар улыбнулся, похоже, он того и добивался. И поинтересовался: - У тебя снова начинается истерика? - Не дождёшься. Том пнул его под столом, но уголки губ предательски подрагивали в сдерживаемой улыбке. Оскар тоже улыбался, но открыто. Сволочь. Всегда он умел делать это – отвлекать словами или действиями, выдёргивать за уши даже из самого глубокого болота тяжких мыслей. Конечно, Том думал, что предпочёл бы другое обращение в моменты душевной смуты – чтобы его не трогали, позволяя перестрадать и дойти до готовности пойти на контакт, или заботливо гладили по голове, успокаивая. Но что-то подсказывало, что никакое иное поведение не помогало бы ему так, как выходки Оскара. Как его можно за это не любить? Как он может этим не бесить? Мой дом – моя крепость, говорите? Чёрта с два. В случае Тома его дом – место наибольших испытаний, где искушает и проверяет на прочность тысяча бесов в лице верховного Сатаны с его чёртовой ухмылкой. И ведь не сбежишь и не спрячешься. Оскар его даже в аду найдёт. В аду Оскар будет в своей среде. Том вообще не мог припомнить, чтобы он где-либо не освоился с первых мгновений – максимум выказывал своё фи, что не его уровня обстановка, но сойдёт. Вечером, оставшись в одиночестве, Том набрал подругу: - Эллис, между мной и Оскаром кое-что произошло. - Вы переспали? – удивлённо предположила та. - Нет, - поспешил ответить Том. – То есть не совсем. Он мне… рукой. В душе. - Подрочил? Том закрыл глаза. Что из уст Оскара, что из уст Эллис это звучит одинаково грубо, так, что конкретно коробит. - Да, - через силу подтвердил Том. Странно, о сексе он давно говорит спокойно, даже может выдать какую-нибудь вульгарную фразу, передающую его желания, но о мастурбации говорить не может. Хоть убей, не может, сразу внутри протест, зажатость и желание сменить тему. Почему так? Секс же более взрослое, более откровенное занятие, чем… это. - Я так понимаю, не по-дружески? – спросила Лиса. - Как можно делать это по-дружески? – Том в недоумении развёл свободной от телефона рукой. - Запросто. Друзья часто практикуют петтинг, взаимную мастурбацию и даже секс, когда просто захотелось или когда хочется научиться, в подростковые годы. - Чем вы, девушки, вообще занимаетесь наедине?! Нет, не говори. Не хочу знать. Сейчас точно, - Том поднял ладонь, снова закрыл глаза. Вздохнул и вернулся к своей проблеме. – Нет, это было не по-дружески. Я вообще не понял, как так получилось. Оскар начал, а я… У меня мозг отключился. Я не знаю, что мне теперь делать. Я хотел не допускать никакого контакта, а в итоге даже не сопротивлялся толком и стонал в его руках, как… - говорить слово «сучка» в свой адрес он не захотел, хотя ничего иного на ум не приходило. – В общем, это всё испортило. Я в полной растерянности. Это происшествие что-то значит, да? - Ты у меня спрашиваешь? – удивилась Эллис. – Мне снова сказать, что ты сильный и так далее? Давай я тебе кое-что другое скажу, что тебе сейчас больше поможет. - Давай, - Том прижал трубку к уху, ожидая дельного совета, которому непременно последует, поскольку у самого идей ноль. Но не такой рекомендации он ожидал, какую дала подруга. - Возвращайся к Оскару, - сказала Лиса. - Что? Эллис, ты мне помочь хочешь или добить меня? - Помочь. Тебя всегда устраивали ваши ненормальные отношения, иначе бы ты в них не состоял. Похоже, ты по-прежнему совсем не равнодушен к Оскару. Ты же с ума сходишь, пытаясь бежать от него, а тянет тебя обратно. - Да, я неравнодушен, меня тянет к нему, но умом я не хочу этого, не хочу возвращаться, - рьяно возразил Том. – Я не согласен быть его любовником. - Ты настолько принципиальный? – Вопрос остался без ответа, поскольку Эллис продолжила: - Просто попробуй, ты ничего не потеряешь. Если поймёшь, что не твоё, ты всегда сможешь уйти. - Не смогу, - тихо сказал Том, расписываясь в своём бессилии и слабоволии. – Если я попробую, то завязну. - Но ты хочешь этого? - Эллис, я тебя не понимаю, - Том тряхнул головой, - с каких пор ты стала поборницей наших с Оскаром отношений? - Я только пытаюсь тебе помочь. По-моему, ты мне за этим и позвонил – чтобы обсудить ситуацию. Я предложила тебе выход. Конечно, Оскар очень плохой парень, но некоторым именно такие нравятся. - Ты же лесбиянка, что ты вообще знаешь о парнях? – возмутился Том. - Не только парни бывают плохими, - Эллис улыбнулась на том конце связи. – Мне нравятся плохие девушки. Но я их опасаюсь, поэтому не связываюсь, - она посмеялась с себя. - Если в моём окружении появится какая-нибудь плохая девочка, я обязательно тебя с ней познакомлю, - бурча, пробормотал Том. - Разберись сначала со своей личной жизнью, - по-доброму одёрнула его Лиса. - У меня нет личной жизни. - Может, в этом проблема? - Предлагаешь мне тупо переспать с кем-то, чтобы в следующий раз не поплыть, когда Оскар полезет мне между ног? – Том скептически вздёрнул бровь. – Если сменишь ориентацию, приезжай, я последую твоему совету. - Оставайся геем. У тебя очень плохо получается ухаживать за девушками, - подколола его Лиса. - Ты и научишь. Я способный ученик. - Я, конечно, всё понимаю, но на всякий случай уточню – ты ведь шутишь? – в голосе Эллис послышалась настороженность. - Шучу, - Том в очередной раз вздохнул. – От отчаяния. Хотя, я уже говорил, с тобой я бы смог жить со всеми вытекающими. Мне с тобой легко, а я это очень ценю, потому что мне довольно сложно сходиться с людьми. Эллис улыбнулась пустоте перед собой и сказала: - Давай договоримся, что если через пять лет я буду одинока, я ты так и не разберёшься в своих отношениях с Оскаром, мы поженимся, заведём троих детей. Но детей усыновим, я боюсь рожать. - Договорились, - Том безропотно согласился на её шуточную затею, тоже улыбнувшись стене напротив. Договорились… Только не помог разговор с подругой: во время него настроение поднялось, Том отвлёкся, но потом, когда наступила тишина, вернулись сложные мысли о том, как всё запуталось – больше и больше запутывается. Потом, на следующий день и после, Том старался забыть об эпизоде в душе, вести себя так, будто ничего не было и не отводить взгляда, что у него плохо получалось. Только больше смущался от своих усилий и постоянных мыслей и на пару дней вновь начал шарахаться от Оскара, рядом с ним стыдился себя того, стонавшего и выгибающегося, поймавшего такой кайф, словно это был лучший секс. Причём парился Том один и без видимых причин, Оскар не начал вести себя иначе, не делал грязных намёков – не больше, чем обычно. Потому что Оскар не считал произошедшее победой и переходом на новый уровень. А Том хотел закрыть глаза и поставить жизнь на паузу, чтобы иметь минуту-другую разобраться в себе и придумать какую-то новую тактику поведения. Хотел стереть себе память, просто вырвать из себя воспоминания о том, что произошло в душевой кабинке, чтобы этого не было. Но память не стереть. Вернее, есть способ, но плата за него высока. Каждый раз думая, что хотел бы забыть, затем Том мысленно обращался к Джерри, прося не приходить на выручку, не отбирать у него это время, пускай оно и сложное жутко. Одним вечером, утопленный в тяжёлых размышлениях об удовольствии и его последствиях, Том в тёмном коридоре споткнулся об щенка. Витиевато выругался, а после долго сидел на полу, обнимая увесистый пушистый комочек, так похожий на медвежонка, и прося прощения за то, что сделал больно, ещё и высказался грубо. Щенок и не понял, за что перед ним извиняются, больно ему не было, но с удовольствием принимал физически выраженную любовь – быть на ручках он любил. В таком виде их и нашёл Шулейман, пришедший, когда Том уже не ждал визита, он открыл своими ключами. - Чего ты тут сидишь? - Я его пнул, - жалобно ответил Том, поднявшись на ноги со щенком на руках. - Ты уже начал срывать злость на животном? – проговорил Оскар с некоторым удивлением, но без осуждения. – Плохая идея. Лучше уж на меня кидайся, я хотя бы защититься могу и сдачи дать. - Ты дебил?! – Том вспыхнул праведным возмущением от того, что он допустил такую мысль. – Я случайно споткнулся об него. Не заметил в тёмном коридоре. Шулейман усмехнулся тому, что Том не виноват, а всё равно виноват у себя. Как же он любит пострадать. И какой же он чувствительный. Это так очаровательно. - Зачем ты приехал так поздно? – спросил Том, подсадив малыша выше. - А зачем я каждый день приезжаю? Тебя увидеть хотел, - Оскар просто пожал плечами. Том не вёлся на то, что это трогательно, поглядывал исподлобья. - Разве ты не должен быть дома? - У меня дома нет комендантского часа, - Шулейман усмехнулся. – Давай-ка уберём его, а то снова обмочится и всё испортит. Он забрал у Тома щенка и отпустил на пол. Том издал несогласный возглас, дёрнулся за малышом, но Оскар перехватил его руки и удержал на месте. Оглянувшись к хозяину, щенок встал и потрусил на кухню – раз нежности закончились, надо подкрепиться. Оскар не отпустил руки Тома, упорно не смотрящего на него, даже когда отпала необходимость держать. Накрыл их ладонями, погладил тыльные стороны тонких кистей, ощущая незаслуженное напряжение в его теле. От нежного, приятного прикосновения Том дёрнулся, дёрнул от него руки. Он помнил, что там, близко, на внутренней стороне запястья, может быть невероятно приятно, если коснуться губами. Оскар научил его этому словами и делом в первый день, ещё до того, как они пошли в спальню. Том помнил… и боялся, и не мог заставить себя посмотреть в глаза. Шулейман не позволил ему высвободить руки, коротко, предупреждающе сжал пальцы на запястьях и затем повернул руки Тома внутренней стороной вверх. И, продолжая держать его руки в ладонях, провёл большим пальцем по запястью. Там, где кожа тонкая и очень чувствительная. Там, где Том думал. Оказалось, поглаживание пальцами тоже способно пустить по телу ток. Со стороны Том походил на испуганного, зажатого в угол котёнка перед лицом непреодолимой угрозы вроде большой злой собаки. Только шерсти дыбом не хватало. Том вновь дёрнулся и всё-таки освободился, отпрянул от Оскара, намереваясь если не бежать, то отойти на приличное расстояние. А в глазах паника, тот беспомощный страх, который Оскар очень хорошо знал. Шулейман поймал его, заключил в капкан объятий, прижав спиной к своей груди, прижав его руки к бокам. Том замер в высшей точке напряжения, не смея ни сопротивляться, ни дышать не через раз. Наклонившись немного, выгнув спину жёсткой дугой, открыв незащищённый загривок. - Ты что, плачешь? Оскар и без ответа понял, что да, плачет – по вздрагиванию напряжённой грудной клетки, по спёртому дыханию, в котором Том пытался задушить, спрятать слёзы и не выдать себя. Щёки его были горячими и мокрыми. Том сам не знал, почему тихо расплакался. Выругавшись, Оскар развернул его к себе лицом: - Что с тобой происходит? Иди сюда, - он притянул Тома к себе и обнял нормально, тепло прижав к груди, укрыв обеими руками. – Чего ты дёргаешься? Я тебя просто обнимаю. Просто обнимаю, - повторил чётко. – Не пристаю я к тебе. Повертевшись пойманным диким зверьком, Том сдался, затих, добровольно уткнулся мокрым лицом в его грудь. «Я запрещаю тебе сморкаться в мою рубашку», - прозвучало в голове голосом Оскара. Сколько времени с тех пор прошло, давно уже не актуально, но Том помнил и следовал правилу. Некоторые вещи он запоминал навсегда. - Ты боишься меня? – спросил Шулейман. Это единственное логическое объяснение, поскольку Том вёл себя в точности как в те времена, когда до смерти боялся любого сколько-нибудь интимного прикосновения. «Я себя боюсь», - откровенно подумал Том, оставаясь в уютных объятьях, которые, казалось, надёжно защищали от всего на свете. Ирония в том, что от того, кто обнимал, он и нуждался в защите. - Эллис сказала мне возвращаться к тебе, - глухо сказал Том невпопад. - Эллис – это та… с ужасной причёской и таким же цветом волос? – осведомился Шулейман и, поймав крайне осуждающий хмурый взгляд Тома, усмехнулся. – Ладно, я буду относиться к ней лучше, раз она даёт такие дельные советы. Немного. И как, - он прищурился, заглядывая Тому в лицо, - ты планируешь прислушаться? - Я думаю, что она хочет меня добить. Или избавиться от меня, чтобы я вернулся и перестал грузить её разговорами о тебе. - Часто ты с ней обо мне разговариваешь? – полюбопытствовал Оскар, цепко ухватившись за его слова. Том поджал губы, сообразив, что сболтнул лишнего. Отстранился. - Мы нечасто разговариваем, - уклончиво ответил он, умолчав о том, что каждый раз, когда общается с подругой, не обходит взаимоотношения с Оскаром стороной, но это и так было понятно. - Может, ты со мной будешь обсуждать наши отношения? – предложил Шулейман. – Это самый верный и продуктивный вариант. - Между нами нет отношений. - И тем не менее ты обсуждаешь их с подругой. Железобетонный аргумент, даже возразить нечего. - Я обсуждаю, потому что в разговоре можно найти решение, - сказал Том, - и легче становится, когда выговоришься, в голове проясняется и есть шанс, что всё встанет по полочкам. - Повторить, что лучше разговаривать друг с другом? – проговорил Оскар, выгнув брови. Том не ответил. Разговаривать друг с другом друг о друге, о своих проблемах и переживаниях уместно в отношениях, в которых у них это как раз не получалось. У него не получалось. Глупо и странно начинать сейчас. Шулейман негрубо обхватил его запястье ладонью и потянул обратно к себе, снова обнял. Том мгновенно напрягся, сам не сознавал, что выгнул спину в каком-то животном защитном жесте. Оскар успокаивающе погладил его по жёсткой спине и через некоторое время, убедившись, что он не психует, спросил: - Расскажешь, что с тобой происходит? С тобой сложно иметь дело, когда ты молчишь. Том зашевелился, отодвинулся и, помявшись, всё-таки ответил: - Меня напрягает тот случай в душе. Шулейман сперва удивлённо поднял брови, затем, развеселившись, от души усмехнулся: - Ты поэтому психуешь? Ты в своём репертуаре. - Это не я в своём репертуаре, а ты не должен был этого делать, - произнёс Том, обиженно хмуря брови. – Ты меня запутал, и я теперь не понимаю, как себя вести и чего ждать дальше. Меня это гнетёт, по-моему, вполне оправданно. - Я всего лишь подарил тебе оргазм. Сомнительная формулировка, но по факту так и есть. Шулейман решил подарить Тому удовольствие, не рассчитывая ни на какую отдачу. Он первый и последний, с кем собственное наслаждение для Оскара отходило на второй план, а первый план занимало желание сделать ему приятно, изучить и обласкать тело. Брать новые и новые высоты в этом направлении. Довести до искр из глаз может любая высококлассная проститутка, а дать то, что чувствовал с Томом, не может никто больше. И это особенное удовольствие, которое важнее оргазма. - Не загоняйся, - добавил Шулейман. Усмехнулся. – Можешь даже забыть, разрешаю. «Если бы я мог забыть», - подумал Том. Как у Оскара всё легко. Просто подарил оргазм, а у Тома после этого всё набекрень. - Не могу не загоняться, - ответил он. – У меня не такой обширный и разнузданный сексуальный опыт, чтобы воспринимать подобное как что-то обыденное и незначительное. Для меня интимные действия что-то значат. Что он несёт? Что-то значат, да? А Марсель, с которым спал, потом передумал, перестал, и секс дружбу не испортил? А недоразумение с Маркисом? А Себастьян, с которым хотел переспать просто потому, что он подходящий вариант? Прямо-таки образчик высокой морали и твёрдых убеждений. С каждой фразой Том всё больше зарывался. Судя по пристальному сощуренному взгляду, Оскар думал примерно о том же – что Тома нельзя назвать тем, кто серьёзно относится к сексу. Или о том, что те, с кем Том изменял, были для него не просто приключением? Том отвёл взгляд. - Надо повторить, - неожиданно сказал Шулейман, ухмыльнувшись лукаво. – Клин клином вышибается. И поймал Тома, снова развернув к себе спиной. Том взвизгнул, бил его по рукам ладонями, даже оттолкнулся от пола, повиснув в руках Оскара и взбрыкнув ногами в воздухе. Как очень ретивый зверёк. Шулейман поставил его на пол, не выпуская из крепких объятий, рассмеялся, уткнувшись Тому в затылок. - Какой же ты забавный. Том замер, сбитый с толку. Только что Оскар хотел его… Том не определился, что именно он хотел сделать, а теперь смеётся. Шулейман повернул его лицом, опять заключил в объятия. Вертел его как куклу, а Том не сопротивлялся, не поспевал за сменой его порывов. - Тише, тише, - Оскар поцеловал Тома в висок, ласково погладил по спине. – Не напрягайся так. Я же ничего не делаю. Постепенно Том расслабился, задышал ровно, уткнулся носом ему в шею, прикрыв глаза. Бороться всё равно не получалось, оставалось смириться и греться в объятиях. Шулейман гладил его ладонью по спине, потом сверху вниз погладил по позвоночнику, который никак не превращался во впалую линию в окружении мышц, как положено у взрослого мужчины. У Тома позвонки можно пересчитать, особенно если выгнет спину. - Ты обещал не приставать! – возмутился Том. - Я и не пристаю. Я тебя успокаиваю. - У тебя не получается. - Это уже не моя вина, а в тебе дело, что я тебя так сильно завожу, - весело усмехнулся Шулейман. Том вывернулся из его объятий, глянул хмуро, неодобрительно. Да, дело в нём, никто не виноват, что у него столь обширная и легкодоступная эрогенная зона. Хотя Оскар мог бы и не трогать, он же знает. Вообще не трогать. Том направился в сторону кухни, Шулейман повернулся следом за ним: - Накормишь меня ужином, раз уж я здесь? Остановившись, Том обернулся: - А, ты на ресторанах экономишь, поэтому ко мне ездишь? Тупая шутка, но за счёт тона голоса и выражения лица вышло хорошо. - Ты меня раскусил. Никогда не поздно учиться бережливости. – Оскар подошёл к Тому, и они продолжили путь вдвоём. – И оказалось, что мне нравится, когда меня кормят не потому, что я за это плачу. Ни с кем другим у меня такого нет. Том повернул к нему голову: - Терри тебе не готовит? – и убрал руку, которую Оскар под шумок разговора пристроил ему на талию. Оскар не ответил – они как раз зашли на кухню. Том не стал повторять вопрос и настаивать. Знал, что если Оскар проигнорировал что-то, то допрашиваться бесполезно, он завалит умелыми ответными вопросами, уведёт далеко-далеко от изначальной темы, и ты ещё окажешься дураком. На следующий день, в субботу, Оскар принёс конфеты. Том покосился на большую коробку на кухонном столе и поднял вопросительный взгляд к Оскару: - Ты принёс мне конфеты? - Да, - подтвердил Шулейман и, отодвинув стул, сел за стол. – Сегодня утром прилетели из Бельгии. Помню, тебе они очень понравились. - Ты послал самолёт за конфетами? – недоверчиво и удивлённо спросил Том и получил от Оскара утвердительный кивок. – Зачем? Можно же здесь купить. - На экспорт часто идёт продукт немного хуже, чем остаётся в стране. Том повернул коробку, взял в руки: - Полтора килограмма, - констатировал он и посмотрел на Оскара. – Разве такие производят? - Произвели. Сложно не смутиться, когда что-то произвели специально для тебя. Пусть Оскар не сказал этого прямым текстом, но сделать вывод легко. Том открыл коробку – сферические конфеты из самого лучшего шоколада с разной начинкой и некоторые с посыпкой вызывали большой-большой интерес и не оставляли шансов даже мысль допустить отказаться от подарка. Выбрав конфеты, Том отправил в рот сразу две, забив на то, что ещё не позавтракал. Какие же они вкусные, настолько, что остановиться практически невозможно; потом, после нормальной еды, наверное, съест целый килограмм. Том потянулся за третьей сферой и взглянул на Оскара: - Ты меня прикармливаешь? Мороженое, теперь конфеты… Но, несмотря на подозрение, отказываться всё равно не собирался. Шулейман тихо усмехнулся, подпёр голову кулаком: - Для прикармливания я кормлю тебя слишком редко. Просто подумал сделать тебе вкусный подарок, ты же их любишь, - он пожал плечами. – Можешь считать, что это компенсация за поздний ужин. - Принято. За такую компенсацию я готов стоять у плиты хоть в час ночи, - ответил Том то ли в шутку, то ли всерьёз, сам не знал, поскольку в высказывании присутствовало и то, и другое. Шулейман не слукавил, сказав, что нет никакого хитрого плана, а подарок от чистого сердца. Но тем не менее он предполагал, что можешь получить определённый эффект. Понимая, что дорогими подарками Тома не подкупишь, Оскар также понял, что можно использовать его личные слабости, среди которых почётное место занимает любовь к вкусной еде. Плюс внимание, Тома трогает неожиданное проявление внимания к нему. И сладости вызывают выброс серотонина, серотонин – гормон счастья, а людям свойственно любить тех, с кем рядом они испытывают счастье. Никакой магии, чистая биохимия. Щенок пришёл к столу, сел и, виляя хвостом по полу, внимательно, просительно воззрился на хозяина, лакомящегося неизвестным чем-то, что его очень заинтересовало. Подцепив из упаковки конфету, Том наклонился к малышу, но, поймав взгляд Оскара, выпрямился, не дав щенку сладость. - Извини, но тебе этого нельзя, - и отправил конфету в рот, уговаривая себя, что не надо расклеиваться под жалобным взглядом, малышу так будет лучше. Малыш проскулил, помахал лапкой в воздухе, выпрашивая лакомство. Быстро поняв, что ему ничего не перепадёт, он вознамерился добыть вкусность сам. Подпрыгнул на стул, соскользнул, упав на упитанный зад. Но со второго раза справился с задачей, сунулся на стол. - Нельзя, - Оскар помахал перед его мордой ладонью, не пуская залезть на стол. Том подхватил щенка на руки: - Давай я лучше тебя твоей едой покормлю. Поставив малыша на пол, он быстро поставил перед ним две полные миски, после чего сполоснул руки и вернулся к столу. - Бери, - Том придвинул к Оскару коробку. Хотя являлся совсем не любителем сладостей, одну конфету Шулейман взял и, задумчиво посасывая шоколадную сферу, наблюдал за тем, как Том крутится у холодильника и тумбочек, приступая к приготовлению завтрака и присматривая за щенком, чтобы он снова не вздумал хулиганить. - Кстати, насчёт нашего вчерашнего разговора, - подал голос Шулейман, вставая из-за стола и подходя к Тому, пристроил ладонь на его поясницу. – Можешь отдать мне долг, я не откажусь. Если тебя тяготит, что мы в неравном положении. Том взглянул на него: - Спасибо, но я лучше буду успокаиваться конфетами. - Ты смотри, не переусердствуй. Вдруг я тебя любить перестану, если потолстеешь? – хохотнул Оскар и шлёпнул его по попе. Том уже не обращал внимания на его поползновения на свою скромную пятую точку. Ответил: - Жаль, что мне это, похоже, не грозит. Шулейман вернулся за стол, закурил и, выпустив струю дыма, сказал: - И всё-таки не увлекайся конфетами, ты меры не знаешь, в прошлый раз мне пришлось их у тебя отбирать. - Даже если я объемся до рвоты… - Мне придётся снова выносить за тобой ведро и носить тебя до унитаза, - закончил за Тома Оскар. – А это не входит в десятку моих любимых занятий. - Я не прошу тебя со мной возиться, - ответил Том, мелко нарезая стебли зелёного лука. - Я не смогу тебя бросить. Ругаться буду, если по своей глупости заработаешь недомогание, но помогу. Честно, просто, так, как только Оскар может. Так, что душа не может не отозваться, ведь разве есть слова важнее, чем это «не брошу»? Ругаться буду, злиться, но помогу. Это что-то настоящее, что не каждому в жизни даётся. Меньше четырёх месяцев назад Оскар называл его сучкой и грубо вбивался в тело, причиняя боль, а сегодня говорит такие слова и вчера нежно гладил руки. Как? Оскар всегда умел ломать окружающим мозг. Зачем он это делает? Пытается приласкать, приручить. По сути – сломать. Ведь враки, что сломать можно лишь грубой силой, наоборот, под её напором растёт броня, иначе не выжить, а нежность делает мягким и уязвимым. Это так жестоко – заставить обнажить сердце, которому потом нечем будет защититься. Зачем? Как можно быть таким разным в столь ограниченный промежуток времени? Дело в любви? Том украдкой обернулся через плечо. Впервые он подумал, что у Оскара к нему любовь. Кажется, вообще впервые осознанно применил слово «любовь» к тому, что Оскар чувствует к нему, задумался над ним. Том понимал, что у Оскара есть особенные чувства, какие и сам к нему испытывает, но любовь… Мысль о том, что это любовь, заставила глубоко задуматься. Та самая любовь, которую не понимал – что она есть? И до сих пор не понимает. Том даже не знал, любит ли он, у него – чувства, которые называл любовью лишь потому, что надо как-то назвать, обозначить, всё в этом мире давно поделено на категории. А он ни в одну не вписывался. Не та у него любовь, какую показывают в фильмах. Не та, какая между его папой и мамой, которые столько лет вместе, столько пережили и по-прежнему смотрят друг на друга по-особенному. И хотя прожил с родителями слишком мало времени, чтобы мочь делать какие-то выводы, Том об этом не думал. У него явно не то, с чем можно прожить с человеком тридцать лет в горе и в радости. Может, вовсе и не любит, если у него всего лишь загадочные чувства, которые не вписываются в норму: как должна выглядеть любовь. А Оскар, у него то самое, любовь? Про него Том мог так сказать и почувствовал вину за то, что не принимает его чувства, отталкивает. По себе знал, насколько это больно – когда ты с открытым сердцем и всей душой, а от тебя отворачиваются. Разве Оскар заслуживает этой боли, пускай он сам её Тому и причинил. Том никогда не умел быть мстительным и запоминать обиду навсегда. Но, с другой стороны, о какой любви и страданиях от неё может идти речь, если Оскар сейчас с другим? Оскар сделал выбор, и Том его тоже сделал. Пора учиться быть эгоистом. Нормальным эгоистом, а не тем, кто вечно чего-то боится, боится причинить боль, всё равно причиняет и съедает себя чувством вины. Никто не виноват, что так вышло. Раз он справляется и готов идти дальше, у Оскара тоже всё будет хорошо. Без него. Том должен быть сильным и твёрдым сейчас, не позволить себя приручить, иначе потом придётся отдирать себя от Оскара с мясом. Но нежелание покупаться на конфеты не распространялось, их Том уплетал с большим удовольствием за обе щеки. Забрав из коробки ещё одну, он вернулся к плите, где был почти готов пышный омлет. Надо ещё френч-тосты поджарить. Том быстро взбил молоко с яйцом и поставил на жарочную панель вторую сковороду. Подумал и добавил в молочно-яичную смесь немного сахара – сочетание солёного и сладкого всегда бывает удачным. Всё это время он чувствовал на себе взгляд Оскара: на затылке, пояснице и на всём теле разом. Выложив румяные тосты на блюдо, Том взял один и откусил, не дожидаясь момента, когда сядет за стол. Зачем-то обернулся к Оскару, жуя уголок хлебного треугольника. Тот улыбнулся уголками губ, ему нравилось наблюдать за таким домашним Томом, постоянно перехватывающим что-то съестное. - В последнее время я часто разговариваю с Джерри, - поделился Том позже, складывая посуду в посудомоечную машинку после завтрака. - Ты один или он тебе отвечает? – уточнил Шулейман, это важная деталь. Том глянул на него, типа: очень смешно. Не псих он. Не настолько. - Я один, - ответил Том и развернулся, прислонившись к работающей машинке. – Но он слышит меня, я знаю. Мы же связаны… Чёрт… - он нахмурился, запутавшись в том, как объяснить то, что чувствует. Шулейман не сказал, что понимает, позволяя Тому объяснить, как он может. И Том объяснил: - Я знаю, что он меня слышит, не так, как люди слышат друг друга, а на уровне ощущений, что ли. Не могу нормально объяснить, но я просто знаю это. Чувствую. Наверное, это самое подходящее слово, потому что любое знание приходит откуда-то, а это знание есть во мне по умолчанию. Джерри не придёт, пока я искренне прошу его этого не делать, как бы он ни хотел вмешаться, - Том и не заметил, что говорит больше, чем требовалось для ответа на вопрос. - А он хочет вмешаться? – поинтересовался Оскар. - Джерри всегда приходит, когда я в отчаянии. А ты доводишь меня до отчаяния, - Том не смог удержаться и не обвинить его в очередной раз. Но у Шулеймана имелся достойный ответ, который озвучил серьёзно: - Это ты себя доводишь, не я. - Я не позволю переложить на меня всю вину, - также серьёзно ответил Том. – Я не виноват в том, что чувствую. - Похвально, что ты учишься отстаивать себя и, похоже, веришь в то, что говоришь. Согласен, в своих чувствах ты не виноват, а в том, что их вызывает – очень даже. - Нет, моё поведение лишь следствие того, что делаешь ты. - Ладно, не буду сейчас с тобой спорить, - Оскар откинулся на спинку стула. – Скажи лучше: почему ты просишь Джерри не приходить? - Разве не очевидно? Шулейман пожал плечами, смотрел с интересом. Том ответил: - Я сам могу справиться, не хочу отдавать ещё один отрезок жизни и возвращаться на всё готовое. - А я? - Из-за тебя тоже не хочу, - сказал Том и буквально прикусил язык. Оскар снова развёл его, заставив признаться. И, судя по довольной ухмылке, он услышал именно то, что хотел услышать. - Не надо на меня так смотреть, - произнёс Том, держа лицо. – Ты знаешь, что мне всё равно и что я чувствую, я сам говорил. Не обязательно хитрыми способами вытягивать из меня признания. - Я помогаю тебе признаться себе, - ответил Шулейман. - Спасибо, я в курсе своих чувств. У меня не настолько беда с головой. - Ты упорно доказываешь обратное. - Иди ты… - Том разозлился не всерьёз. – Сделай что-нибудь полезное, раз всё время здесь торчишь. - Могу нанять тебе прислугу, если нужна помощь по хозяйству, - Шулейман пожал плечами. - Домработницу и сам могу нанять, но не хочу. - Тогда чего меня припахать пытаешься? - Чтобы ты не крутился вокруг меня и занял делом голову или хотя бы руки. - Моя голова всегда при деле. Руки пока простаивают, но тут всё зависит от тебя. Кажется, вообще не заговаривать с Оскаром – единственный шанс не сцепиться языкам. Впрочем, это тоже нерабочий вариант, он сам без проблем может начать разговор, засыпать репликами и довести до того, чтобы в какой-то момент не ответить стало невозможно. В этом он тоже профи, как и во многом другом. На третий день Том доел сладкий полуторакилограммовый подарок, к этому утру оставалось всего десять конфет, с которыми расправился после завтрака, запивая кофе и наслаждаясь вкусом, не успевшим приесться, несмотря на количество съеденного шоколада. - Не покупай мне конфеты часто, - с улыбкой попросил Том, убирая со стола, - а то я точно объемся. Довольно самонадеянно, как будто не сомневается, что Оскар и дальше будет его баловать, позабыв о том, что «дальше» в собственных планах нет. Похоже, не так уж плохо у него с самооценкой, раз бессознательно считает, что достоин того, чтобы Оскар бесконечно оставался рядом и добивался его, не получая отдачи. - Тебе нравится эта квартира? – спросил Шулейман погодя; они остались на кухне. Том тоже сел за стол, напротив, положив перед собой расслабленно сцепленные руки: - Да. Она уютная, но главное, что с видом на море. Мне нравится жить у моря, для меня это важно. Я планирую переехать в Испанию, когда закончатся исправительные работы, и хочу поселиться непременно в прибрежном городе. Я привык к этому в Ницце: к особому запаху в воздухе, к атмосфере… Опять сболтнул лишнего. Дурацкая привычка у него завелась – откровенничать с Оскаром. Начал с того, что озвучивал мысли, чтобы показать свою тёмную сторону и оттолкнуть его, но теперь говорил отнюдь не только плохое и грубое, а бесхитростно выкладывал всё, что водилось в голове. Это обратная сторона желания быть честным? Похоже на то. Надо бы себя контролировать, но что-то не получалось. Том осуждал себя за очередное откровение, а потом забывался и снова говорил с Оскаром, как будто он ему самый близкий человек. - Почему ты хочешь переехать в Испанию? – спросил Оскар. Том пожал плечами: - Мне комфортно в Испании, там я чувствую себя дома, с первого раза, как приехал туда. Францию я считал своей страной только из-за тебя, больше меня здесь ничего не держит. Снова – можно было обойтись без подробностей, оставить при себе вторую часть высказывания. Том опустил глаза. Подумал – опять запоздало, - что, должно быть, очень, очень неприятно слышать, что человек, которого ты любишь, говорит, что собирается уехать в другую страну и ни о чём не жалеет. Это больно, самому Тому было бы очень больно и он не хотел того же самого Оскару. Только поздно, сначала надо было думать, а потом говорить, вернее – не говорить того, о чём придётся жалеть. Лучше было бы не говорить о своих планах и просто уехать, когда придёт срок. - Извини, - произнёс Том, так и не поднимая взгляда. – Мне не плевать на тебя, но мы не будем вместе, и у меня нет причин оставаться. Каждый из нас должен жить своей жизнью. Оскар молчал, и Тома это напрягало, поскольку он не молчал никогда, даже тогда, когда можно было бы промолчать, Оскар вворачивал какую-нибудь фразу и оставлял последнее слово за собой. Пауза затягивалась. - Ты не дашь мне уехать? – спросил Том с глухим подспудным смирением в голосе и осторожно взглянул на Оскара. - Ты сам не захочешь уезжать, - ответил тот, совсем не походя на человека, которому больно и обидно. Том поднял взгляд уже основательно, пару секунд смотрел на него и недоверчиво нахмурился: - Ты что, развёл меня? - Совсем чуть-чуть, - Шулейман показал соответствующий жест, подмигнув и хитро ухмыляясь. – В принципе, мне ничего не пришлось делать – только помолчать, а дальше ты как обычно сам додумал. Зато мы выяснили, что ты не хочешь меня обидеть. Это прогресс, я определённо на верном пути. - Сволочь ты, - Том подскочил из-за стола и резко и от того громко задвинул стул, но злость его была поверхностной. – Нельзя так играть с моими чувствами! - Может, нельзя играть на чувствах людей? – Шулейман предложил общепринятый вариант фразы. - С моими точно нельзя, - отрезал Том. – С остальными сам решай. Оскар улыбнулся: - Забавно, как в тебе уживаются переживания за страждущих и жуткий эгоизм. Том с ним не согласился, оскорбившись тем, что Оскар назвал его эгоистом, и забыв, что сам недавно думал, что надо быть эгоистом. - Я не эгоист, - ответил он. – Ты сам не очень-то думал о моих чувствах, когда привёл в дом Терри. - Поверь, именно о тебе я и думал. Сперва Том непонятливо нахмурился, затем недоверчиво сощурился: - Ты Терри, случайно, под нож пластического хирурга не пустил перед началом совместной жизни? Я отказываюсь иметь ещё одного двойника, у меня Джерри есть. - Скальпель пластического хирурга его не касался, - заверил Шулейман, умолчав о другой связанной с вопросом Тома информации, которая могла натолкнуть его на определённые размышления. Том кивнул, удовлетворённый тем, что где-то там не ходит «Том версия 2.0». Или «Том №3», поскольку сам, по сути, является Томом №2, неудачной копией оригинала, не дожившего до пятнадцати лет. - У тебя есть фотографии Терри? Покажи, - Том подошёл к Оскару, встав у него за плечом. - У меня нет его фотографий. - Как это? – Том удивлённо взглянул в его лицо и затем воскликнул: - Ты врёшь! Не может у тебя не быть его фотографий. Наглея, он решил не терять время на упрашивание и, наклонившись, ловко просунул тонкую ладонь Оскару в карман джинсов с намерением вытащить телефон. Шулейман накрыл его ладонь рукой, удерживая на месте, прижав к своему бедру. Том замер на долгое мгновение, дезориентированный жаром тела. Следом пришла мысль, что ладонь его в кармане преступно близка к паху. Оскар на это и намекает, удерживая его руку? - Оскар… - Том сам не знал, чего хочет: спросить, попросить?.. Руку он всё-таки убрал, не попытавшись утащить телефон, и вскоре спросил: - Какая у Терри фамилия? - Вилларе. Взяв с тумбочки свой мобильник, Том уселся за стол и вбил в строку поиска: «Терри Вилларе». И как раньше не догадался это сделать? Но победу отпраздновал рано, всемирная сеть ничего не знала о загадочном Терри Вилларе, состоящим в отношениях с Оскаром Шулейманом. Том нашёл информацию всего об одном человеке с таким именем и фамилией, но он как раз подходил под описание. Двадцатитрёхлетний австралийский шахматист, милый белокурый парень, которому больше подходит слово «юноша», нежели «мужчина», из числа тех, кого били в школе за то, что отличается, не интересовался вечеринками, девочками и выпивкой. И улыбка у него растерянная. И девственник наверняка. Был им до знакомства с Оскаром. - Терри играет в шахматы? – уточнил Том, стараясь звучать и выглядеть так, будто спрашивает между прочим, без большого интереса, от которого на деле уже гаденько и хищно царапало внутри, в районе солнечного сплетения. Очень уж милый этот Терри, шикарная замена. Ещё и умный, выигрывать шахматные турниры без большого ума не получится. Бить таких надо, Том был солидарен со школьными хулиганами и с удовольствием бы последовал их примеру, забыв о том, что обычно является тем, кого бьют, а не тем, кто бьёт. Посмотрели бы, как Терри будет играть после сотрясения. - Насколько я знаю, нет, - ответил Шулейман и перегнулся через стол к Тому. – Ты что, нашёл его? Том молча, поджав губы, повернул к нему экран с открытой фотографией милашки и умницы Терри. В обход разума росло и крепло желание опуститься до избиения того, кто едва ли сможет дать сдачи. Так даже лучше, правильнее – забрал место Тома, пусть получает всё, что к нему прилагается. - Это не он, - сказал Оскар и, ещё раз скользнув взглядом по фото, добавил: - Но парень красивый. - Не смей! – Том сам себя едва не напугал тем, как резко рявкнул, громко шлёпнув телефон на стол. Сообразив, что его ревностная запальчивость сейчас совсем не к месту, он сказал: - Не смей изменять Терри. - Какой же ты ревнивый… - протянул Шулейман, расцветя широкой ухмылкой и счастливо-довольным блеском в глазах. - Не ревнивый я. Я не ревную, - неубедительно произнёс Том и встал из-за стола. Шулейман поймал его, усадил на край стола и, прежде чем Том успел воспротивиться, поцеловал, по-взрослому, без спешки. - Что ты делаешь? – спросил Том, когда Оскар отпустил его губы. - Показываю тебе, кто мне нужен, чтобы ты не поехал убивать того несчастного парня. - У меня и в мыслях не было. Даже если бы я хотел, у меня нет права тебя ревновать. Том отодвинул Оскара от себя и спрыгнул со стола. Экран телефона не пережил удара о твёрдую поверхность столешницы и весь пошёл трещинами. Увидев это, Том расстроился, досадливо свёл брови: - Чёрт… Теперь точно придётся новый купить. - Я завтра принесу. - Нет, - Том вскинул к Оскару взгляд. – Я сам куплю. - Ты из-за меня бросил телефон, так что по справедливости я должен тебе купить новый, - находчиво сказал Шулейман и приобнял его за талию. – Какой ты хочешь? Том отстранился, прислонился к ребру стола и скрестил руки на груди, изображая несогласие и независимость. Но вскоре сдался и, не глядя на Оскара, ответил: - Мне нравятся айфоны. В ярком корпусе. Завтрашним утром, прямо на рабочем месте, Том получил коробочку с телефоном, который сразу изучил на предмет драгоценных камней и прочих изысков, за которые готов был ругаться с Оскаром. Но Шулейман подошёл к задаче честно, не придерёшься, и Тому оставалось только поблагодарить и положить подарок в карман. Как он и хотел, подарок был в ярком корпусе, красно-оранжевом, под цвет машины Оскара. В какой-то момент Том поймал себя на том, что привык к Оскару рядом. Больше не только не раздражается и не пытается избавиться от его присутствия, но и не обращает на него внимания как на что-то, чего не должно быть, не хочется, мог спокойно заниматься своими делами, где-то там фоном зная, что Оскар тоже находится по эту сторону двери. Это так привычно – быть с ним под одной крышей. Заново к этому привык. Как ни противился всё это время, Том понял неутешительную истину – Оскар заново привязал его к себе. Приручил. Снова. Как в прошлом, не ведя препятствий, Оскар стал единственным, кого Том к себе подпустил, так и теперь он сделал это – шаг за шагом сломал стены, вторгся за границы, проникнув в кокон, которым Том оградился. В мире его свободы и одиночества их стало двое. Не сегодня, не вчера. Когда? Как это произошло, что он и не заметил? Поначалу Том искренне раздражался от прикосновений и пресекал их, потом всё более деланно фыркал и показывал, что его трогать нельзя, а ныне спокойно принимал прикосновения, давался в объятия, уютно утыкаясь лицом Оскару в плечо, и не реагировал даже на шлепки, поглаживания и ухваты за попу. Они даже целовались. В первый раз Том Оскара укусил, а во второй, тогда, на кухонном столе, ни на миг не возникло мысли оттолкнуть – ни до, ни после. Том принял тот поцелуй столь же естественно, как будто речь шла о дыхании, и не пожалел. На самом деле, и не думал о нём потом, словно то было помутнение рассудка, о котором не нужно думать даже его тревожной натуре. Тридцать секунд, которые не в счёт. Оскар его приручил. Именно приручил и продолжал приручать. С первого дня касался его, как Том ни сопротивлялся контакту, и снова приучил к своим рукам. Постепенно наращивал своё присутствие в жизни Тома и степень их близости, пока не дошло до того, что они практически живут вместе. С той лишь разницей, что Оскар уходит домой. Но разница эта незначительна, незаметна, поскольку Том знал, что он вернётся, и они снова будут вдвоём в стенах квартиры. Том забыл думать, что это должно закончиться, что хотел новых отношений и уехать. Всё чаще забывал, что хотел, чтобы это закончилось. Казалось, так может продолжаться бесконечно, их странные взаимоотношения, то, что они не вместе, но вдвоём. Том ненавидел Оскара за то, что тот его приручил, за то, что не смог и не может ему противостоять. Похоже, Оскар истинный профессионал по части укрощения диких котов. Неважно, шуганный ли перед ним котёнок или взрослый кот, желающий гулять сам по себе. Его методы работают безотказно. Том с грустью осознавал, что попался и вляпался – и ничего сделать всё равно не мог. Оно уже под кожей – эта близость. Не чувство близости, потому что чувство – это что-то эфемерное, оно может быть обманчивым, ошибаться, ведь нередко мы чувствуем что-то, а объективных причин для того нет. У него близость как вещь, которую можно осязать. Странно испытывать близость с тем, кто потом уходит к другому, не так ли? Несколько раз Шулейман оставался на ночь. В такие ночи Том без споров за кровать уходил в гостиную и спал на диване. Но вчера умотался за день, прилёг – и сегодня утром проснулся в одной постели с Оскаром. Оба были одетые, лежали на боку на разных сторонах кровати. Более чем целомудренно. То, что Оскар тоже спал в одежде на застеленной кровати, удивляло, поскольку он никогда не поступался своим комфортом. Не верилось, что он не захотел будить и потому лёг так. Может, прилёг и тоже задремал? Пользуясь тем, что Оскар пока спит и не видит, Том разглядывал его – и всё равно украдкой, поскольку на смелость не хватало смелости. Что с ними происходит? Потом ведь хуже будет, сложнее, когда это закончится, а оно должно закончиться рано или поздно, иначе быть не может. Зачем они так? Зачем Оскар с ним так? Упорно привязывает к себе, что Том стал уже ручной и домашний, привыкший делить с ним время. Том остановил взгляд на лице Оскара. Зацепился за шрам на нижней губе – тонкий, неровный и бледный, от его зубов. Едва заметный, приглядеться нужно, чтобы увидеть, но он есть. И на руке тоже, и на пальце. Разве справедливо, что Оскар избавил его от шрамов тела и души, а он, Том, ему наставил шрамов? Том смотрел на его расслабленное лицо и чувствовал то, что нельзя чувствовать – щемящую нежность, смешанную с горьким сожалением, что они не смогли. Не может он придвинуться и поцеловать. Том хотел протянуть руку и коснуться изогнутой линии рубца, но не сделал этого, поскольку разбудит. Том закусил губы, не шевелился, хоть рука затекла. Потом не будет такого момента, добровольно он не ляжет с Оскаром в одну постель, чтобы утром иметь шанс проснуться первым и безнаказанно посмотреть. А если шёпотом в мыслях признаться себе, то чего бы он хотел? Уйти или остаться?.. Том не знал, он бесконечно запутался. Уходить нужно сразу, иначе потом не уйдёшь. Оскар открыл глаза, застав Тома врасплох, перехватив его внимательный взгляд. Он не сказал, что Том снова делает это – смотрит, как он спит. Молчал и смотрел внимательно, без привычной насмешки в кошачьих зелёных глазах, от чего становилось ещё хуже. Том не успел среагировать, отвёл взгляд поздно, спалившись, что разглядывал его. - Я только проснулся, - неубедительно солгал Том и сел, спеша спрятать глаза. – Пойду, нужно покормить малыша. - Останься. На запястье сомкнулись пальцы, не грубо и не крепко, так, что Том смог бы освободиться, если бы захотел. Два года назад Оскар тоже просил его остаться, что разрывало сердце. Только сейчас в глазах не было того отчаяния, он просто просил, серьёзно, оставляя Тому возможность отказаться. - Надолго? – спросил Том. – Мне нужно… - Подождёт твой малыш, - Шулейман перебил его, - он вполне самостоятельный и выгуливать его не надо. Он мягко потянул Тома обратно. Том поддался, вновь лёг на бок лицом к нему, думал, что пожалеет, но отказать не смог, когда Оскар так смотрит, так касается. Когда сам не знает, хочет уйти или остаться – желание сбежать не то. Том отвёл взгляд быстро, не выдержал зрительного контакта. Это всегда было хуже всего – когда Оскар просто молчал и смотрел. Смотрел как на что-то важное, ценное, безусловно заслуживающее его внимания (Том до сих пор не мог понять, как этим ценным и заслуживающим может быть он). Возможно, даже как на что-то самое прекрасное, так бывало не раз. От обожания в его глазах Тому неизменно становилось муторно. И пускай сейчас во взгляде Оскара не присутствовало ярко выраженных эмоций, он смотрел – внимательно и серьёзно, что отличается от того, какой он обычно – дико обаятельная сволочь с неизменной усмешкой, никогда не лезущая за словом в карман. Когда серьёзно – это серьёзно. - Не смотри на меня так, - попросил Том, глядя в сторону и вниз. – Зачем ты это делаешь? Всё это? – он с напряжением и болью посмотрел на Оскара. – Ты меня душишь… В конце высказывания голос дрогнул, Том прикрыл глаза, делая глубокий неспокойный вдох. Чувствовал, что может расплакаться от того, насколько всё сложно; к горлу подпирал ком. В голове скакали слова: «Я хотел начать новую жизнь, но ты меня не отпускаешь. Зачем я тебе? Зачем ты снова приучил меня к себе? Ты хочешь, чтобы мне было больнее?..», но Том их не говорил, потому что это самое откровенное признание, это слом, и горло пережало спазмом эмоций. Шулейман протянул руку и положил ладонь на его щёку. От прикосновения Том открыл глаза, вздрогнув ресницами, и по коже скатилась одинокая слеза. Оскар стёр её большим пальцем, сказал: - Я предлагаю тебе то, чего ты хочешь. - Я не хочу, - Том вновь спрятался за ресницами, опустив взгляд. «Не имею права хотеть». Не может. Не должен. Том распахнул глаза, когда почувствовал движение. Шулейман придвинулся близко к нему, тоже лёг на бок лицом к лицу. Больше не касался, они оба только смотрели друг на друга, и это было очень честно – то, что в глазах, то, что без слов. Оскар подвинулся ещё ближе, так, что они соприкоснулись носами и не могли видеть больше ничего, кроме друг друга. Раскрыв губы, задел ими Томины губы. Словно случайно, но очевидно, что нет. Том и не знал, что обещание поцелуя может быть настолько томительным, намного томительнее самого действия. Он не хотел, не собирался, но неосознанно, ведомо раскрыл губы навстречу, чуть выгнул шею. Шулейман потёрся носом об его нос, снова задел губы губами. Не целовал, не прижимался основательно, лишь дразнил. Том отвечал на его действия, падая в близкое к трансу состояние, в центре которого отчаянно пульсировал сгусток разума и паника. Дышал коротко и поверхностно, словно уже рыдает, умирает. Бьётся в своей агонии. Они тёрлись носами, как звери, не касаясь друг друга руками. И это было… Даже в спокойном состоянии Том не смог бы описать. Это больше, чем можно сказать словами. «Поцелуй меня», - вспыхивало в мозгу. Больше всего на свете Том хотел согласиться на невысказанное предложение – или сам начать. Последние капли выдержки утекали, отставляя наедине с тем, с чем боролся и проиграл – с чувствами, которым нет названия. Эллис сказала – попробуй, ты ничего не потеряешь. А может, на самом деле попробовать? Один раз, потом ещё, ещё и перестать считать. Его же не смущала роль любовника, когда размышлял о возможном наличии у Себастьяна постоянного партнёра. Так в чём же дело, что ему мешает быть с Оскаром тем, кто остаётся в тени и делит с ним грех? Том совсем не такой высоко духовный, каким пытался казаться. Вот только Оскар – не Себастьян, потому и отношение столь разное. С ним невообразимо больше, чем секс. А когда в деле чувства, роль любовника не завидна. Сможет ли он быть с Оскаром и отпускать его, зная, что он уходит в чужие объятия? Сможет ли выносить то, что на своём человеке будет улавливать чужой запах. Странно, что до сих пор не уловил. Может быть, Терри тоже не пользуется никаким парфюмом. - Не надо, - Том отодвинулся. – Не мучай меня. Положив ладонь на затылок, Шулейман притянул его обратно и наконец-то поцеловал. В голове что-то замкнуло. Это не желание – намного больше, сильнее, глубже. Это жажда, голод по человеку. Том целовал отчаянно, со срывающимся дыханием на губах. Шептал что-то едва слышно в прерывистых, почти судорожных поцелуях – просил себя остановиться. Оскар не слушал, а у самого Тома не хватало воли удовлетворить собственную мольбу. Как теперь остановиться, когда почувствовал его вкус? Это как отнять у истощённого человека долгожданную пищу, которой успел вкусить кусочек. Кажется, Том после подвала не так нуждался в еде, как сейчас в Оскаре. Странно целовать с чувством рыдания, крика, конвульсий. Полуобморочное состояние и на удивление ясное. Руки пустились в хаотичное движение по телу – все четыре. Они прижимали к себе друг друга. Том вцеплялся пальцами в рубашку Оскара, мял, кусками выдёргивал из-под ремня, а Оскар сжимал его талию так, что у Тома кренилось сознание. Только в губы, никаких больше поцелуев и ласк, ничего больше не требовалось. Шулейман перекатился на спину, утягивая Тома на себя. Том оседлал его бёдра, сам тёрся об него, проезжаясь промежностью и пахом по твёрдости вздыбленной ширинки. Не разрывая поцелуя, от которого уже немели губы. Так… Так… Так… В голове Тома мелькнула мысль, что он может так и кончить, но это не худший вариант. Только на несколько секунд он всё-таки остановился, склонившись над Оскаром, мелко дрожа от своей чувственной лихорадки, в которой намешано всё со всем. Шулейман снова положил ладонь ему сзади на шею, наклоняя ниже, поцеловал напряжённое горло, походя царапнув зубами по выступу кадыка. Тем временем его вторая рука проникла Тому под штаны и трусы, чувствительно, основательно сжала ягодицу; он вжал Тома в себя, и Том простонал сквозь зубы от нового тесного контакта между ног – и, не успев опомниться, получил новый поцелуй в губы, которого очень хотел. Очень, очень, очень. Они самые вкусные, самые-самые. Шулейман перевернул их, подмяв Тома под себя. Сжимал его бока, с нажимом оглаживал ладонью рёбра, сдвигая вверх домашнюю футболку. Открывшийся впалый белый живот манил, но Оскар оставил разнообразные ласки на другой раз, сейчас больше всего хотелось целовать в губы – и Тому явно хотелось того же. Шулейман подцепил резинку Томиных штанов, потянул их вниз, и для Тома это послужило стоп-сигналом, на что сам уже совершенно не рассчитывал. - Оскар, не надо, - Том перехватил его руку, сжал ладонью кулак. – Я не могу сейчас… Шулейман приподнялся над ним и задал логичный вопрос: - Тебе нужно в ванную? - Нет. Мне нужно… - Том говорил прерывисто и негромко, словно боялся собственных слов, - время. Пожалуйста, дай мне время подумать. А смотрел так, что становилось понятно – действительно боится, растерян в высшей степени. И он принял решение, которое ещё не осознал. - Сколько? – спросил Оскар. - Я не знаю, - Том покачал головой, коснулся ладонью его живота внизу слева, не ведая, то ли хочет потрогать напоследок, то ли обозначает дистанцию, которую не надо сокращать. – Я сам скажу: готов ли я быть с тобой. Шулейман подумал немного и согласно кивнул: - Ладно. И лицо его преобразила лукавая-лукавая ухмылка, в глазах блеснули черти: - А пока у меня есть неплохая идея, как скоротать досуг, раз уж ничего серьёзного между нами сейчас не будет… Он снова накрыл собой Тома, вжимая его в матрас, и толкнулся бёдрами. Том не успел свести ноги – и не смог бы, поскольку Шулейман всё время находился между ними. Издал невнятный высокий возглас, требующий прекратить, схватился за плечи Оскара в попытке оттолкнуть, но куда там. Вертелся, насколько мог, но был разложен под Оскаром, который и не думал тормозить. Очень скоро Тому осталось только закрыть глаза и стонать от сильных движений, всё так же цепляясь за Оскара судорожно сжимающимися пальцами. Для Тома это было впервые. В подростковые годы, когда взрослеющие дети практикуют петтинг, он ни о чём таком не думал. В юности он даже не кончал в трусы ни разу, просыпался раньше, чем физиологическое возбуждение успевало прийти к закономерному финалу. Да он был до последней клеточки невинным неискушённым мальчиком. В распахнувшихся глазах полыхнуло, плюнуло искрами, украв зрение. Том рыбой хватал ртом воздух и затем откинул голову на подушку, вжался в неё затылком, зажмурившись, переживая отголоски накрывшего оргазма. Шулейман остановился, дал ему немного времени прийти в себя и, наклонившись к лицу Тома, спросил с усмешкой на губах: - Поможешь мне? - Не сегодня, - ответил Том опустошённым голосом и отодвинул его от себя. Перебравшись к краю кровати, он встал и направился к двери. Ноги немного не слушались, то ли после оргазма, то ли от пережитого эмоционального перегрева. Том пришёл на кухню и опустился на корточки перед собачьими мисками, где его уже поджидал малыш. Прежде чем наполнить миску, он погладил щенка по голове. Пробиваясь через рассеивающееся отрешение, постепенно возвращались ощущения и мысли. Пришло ощущение того, что в мокрых трусах некомфортно. Надо помыться. Поморщившись, что ему влажно, липко, и влага остывает, не добавляя удовольствия, Том ещё раз погладил малыша и выпрямился. Уже в душе Том осмыслил, что он сказал Оскару. Это же практически обещание, что они будут вместе. Обещание подумать и принять взвешенное решенное, о котором не будет молчать, и не будет обходиться полунамёками, как намного проще. Всё чётко – да или нет? Наверное, ему действительно пора принять решение.