Тифон

      Одежда в ячейках хранения оказалась неподходящего размера.       Я выбрал серую безрукавку и тёмно-синие штаны из мягкой ткани, которые выглядели так, словно были все шансы их растянуть уже просто в процессе одевания.       Дворжак как будто хотел что-то сказать, пока я в них втискивался, но передумал. Или, может, мне показалось. Сложно что-то понять по лицу, у которого подвижна только половина. Я старался не упускать его из виду, потому что то, как легко он мог подойти вплотную, не вызывая у меня ни дискомфорта, ни чувства неловкости, настораживало уже само по себе. Я знал о личных границах, но то ли у меня их в принципе не было, то ли они оказались слишком уж размыты ожиданием наказания за любое резкое движение, приступами то затихающей, то вспыхивающей с новой силой навязчивой тревоги и выматывающей борьбой с желанием оторвать кому-нибудь пару конечностей. Слабо утешала мысль, что по крайней мере из меня не сделали софт для оборудования. Несмотря ни на что, мне нравилось быть живым. Хотя, если задуматься, мог ли я теперь считаться живым существом, учитывая происхождение экзоматерии, и — о-о-о, а это интересная мысль.       Правда, додумать её я не успел. Я как раз вытащил из ячейки с обувью сникеры, когда Дворжак заговорил:       — Предполагалось, что индивидуальный контроль над рекомбинацией должен дать экзоконструктам способность направлено менять структуру поверхностных слоёв оболочки, отделяя её от основной массы. Экзоброня, холодное оружие, точки фокуса для импульсов и энергетических разрядов, что угодно в переделах десяти процентов массы тела. Но энергозатраты и риск использования не по назначению оказались несопоставимы с практической пользой, и способность исключили из базовой конфигурации. Теперь она доступна только в виде экзосплайсов.       — Ведь в отличие от тифонов, экзоконструкты не могут самостоятельно восполнять потраченную на репликацию потерянной массы энергию, — закончил я за него, параллельно обнаружив, что с обувью возникла та же проблема, что и с одеждой. — Потому что кушать людей плохо, и такой опции нет в исходной форме. Я знаю.       — Уж я надеюсь, что знаешь. А что стало альтернативой, тоже знаешь?       — Удивите меня, — пробормотал я, роняя очередную мелкую пару обуви на пол.       Угрозы я по-прежнему не чувствовал и поэтому перестал фильтровать каждое слово.       — Мимикрия. Можешь попробовать, — он взглядом указал на мои ноги. — Заставь меня поверить, что нашёл подходящую пару.       — Я всё равно останусь босиком, — резонно заметил я. — В чём смысл?       Теперь он точно выглядел раздражённым, на этот раз у меня сомнений не возникло.       — Смысл в том, чтобы уметь задействовать весь потенциал. На рекомбинацию тебе сейчас не хватит энергии, но мимикрия должна быть доступна. От тебя будут этого ждать, любая оболочка это может.       Ладно, в таком ключе было не поспорить. Но как это сделать, находясь в относительном покое, пока мой тифон совсем притих от голода и истощения?       — Используй коралл, — вкрадчивым голосом, как особо тугому лаборанту, подсказал Дворжак.       Надо ли уточнять, что именно тугим я себя и почувствовал?       — Что?       — Что? У тебя есть коралл, ты — тифон, забыл?       — Забудешь тут, — огрызнулся я, смелея. — Как его использовать? Что-то не вижу нигде инструкцию по применению.       — Как-то же ты его уже использовал.       — Это не...       Я закрыл рот, прежде чем успел закончить предложение. Что я собирался сказать? Это не я, тифон сам всё сделал? Ну да, совсем не звучит так, словно у меня тут проблемы с кризисом идентичности. Чёрт, возможно, у меня и правда проблемы. Но сейчас не время углубляться.       И я попробовал объяснить это так, чтобы Дворжаку не пришлось сомневаться в моей вменяемости:       — Это не работает, как вживлённый сплайс. Для меня это защитный механизм, бессознательная реакция на опасность, — предложил я более разумный вариант своей оборванной фразы. — Сейчас это не вопрос жизни и смерти, я знаю, что мне ничего не угрожает.       И, не удержавшись, добавил после паузы:       — Кроме голодной смерти, конечно.       И только сказав вслух, я понял, что это правда. В своём нынешнем состоянии я не смог бы внушить достаточно стабильный зрительный образ, а ведь именно этим по сути и являлась мимикрия тифонов — весьма убедительными галлюцинациями.       Дворжак смерил меня задумчивым взглядом.       — Интересно, — сказал он после паузы. — Над этим надо будет ещё поработать. Иди за мной.       Не добавив больше ни слова, он развернулся и направился к выходу из санчасти. Я закинул не пригодившуюся обувь обратно в ячейку и пошёл следом.       Босиком, да.              Мы успели проделать внушительный путь в затянувшемся молчании и как раз шли по длинной застеклённой галерее, когда нас догнал тот самый техник, который чуть не отстрелил мне голову. Почему-то я ожидал от себя более бурной реакции, но нет, ничего кроме короткой вспышки ставшей уже привычной тревожности я не ощутил. Он предпринял попытку дать какое-то скомканное объяснение произошедшему в демонстрационном блоке, а мне впервые представился отличный шанс рассмотреть его как следует.       Он выглядел обычным. Невысокий и смуглый, с беспокойно бегающим взглядом тёмных глаз и чёрной щетиной на впалых щеках. Он старательно не смотрел на меня, Дворжак старательно игнорировал его, а я почти сразу переключил внимание с них обоих на кое-что поинтереснее, что заметил сквозь прозрачный пол — на высокие чёрные ёмкости с ядовито-жёлтой маркировкой на крышках, расставленные в многоярусные ряды далеко внизу по всей площади разделяющего два сектора провала, через который протянулась перемычка галереи. Края рядов терялись из виду вместе с краями опорных стен, тянущихся в стороны и вверх насколько хватало глаз.       Что находилось в этих ёмкостях я мог только догадываться — непереработанная экзо, зародышевые кластеры, уже созревшие оболочки? Но размах производства внушал уважение и ставил под вопрос практически все мои недавние догадки. Похоже, я неверно представлял себе масштабы этого места. Комплекс был куда больше и многофункциональнее, чем та лаборатория, частичные воспоминания о которой у меня сохранились.       Дворжак не стал ничего слушать и даже шаг не замедлил, резким движением руки отмахнувшись от запнувшегося на полуслове техника, как от надоедливого насекомого, и в итоге этот стрелок по ценным образцам остался стоять посреди галереи, всего раз гулко ударив раскрытой ладонью по толстому стеклу ограждения.       Умом я понимал, что должен чувствовать что-то, что положено чувствовать людям в таких ситуациях — мрачное удовлетворение или остаточную злость. Но все эмоции словно отключились после, скажем так, ситуации в душевых. Всё, что я чувствовал, это сковывающий кости холод и болезненную пульсацию в груди.       Голод.       Так тифон давал понять, что наш заряд на исходе. Что будет, когда загорится красная лампочка я, если честно, предпочёл бы никогда не узнать. Вопрос с питанием надо было решать, и как можно скорее. Что едят тифоны? Мы вообще едим? Как поглощать биотоки я представлял, но это не имело никакого отношения к процессам пищеварения. Возможно, мне подойдут другие источники энергии, что-то небиологического происхождения?       Пока я подбирал слова, чтобы между прочим поинтересоваться составом моего предполагаемого меню, грузовой лифт, к которому мы как раз подошли, выпустил нам навстречу следующую смену лаборантов и техников, если уже знакомая серо-синяя спецодежда и резко смолкший разговор говорили о чём-то. Они сдержано поздоровались с Дворжаком и замерли, разглядывая меня во все глаза.       Пульсация у меня в груди усилилась, по позвоночнику пробежала дрожь предвкушения.       Так, стоп.       Я сосредоточился на мысли, что не собираюсь ни на кого нападать. Потому что питаться людьми плохо, фу, плохой тифон.       — Это что, М412К? — заговорила одна из них, маленькая и круглолицая. — Ай, как так-то! И не в мою смену! А запись будет в общем доступе? Доктор Дворжак, а вся серия такая будет?       А ещё, очевидно, самая смелая и болтливая.       Двое за её спиной быстро обменялись сообщениями со своих транскрайберов. Остальные выглядели так, словно не могли поверить своим глазам. Они нервно улыбались, кто-то даже неуверенно помахал мне рукой. Я автоматически махнул в ответ, не зная, как ещё на это реагировать. Они все были щуплыми и невысокими, никто их них не доставал мне даже до плеча (о чём это я, никто из них не доставал Дворжаку до подбородка, и это на самом деле прекрасно объясняло доступные размеры одежды и обуви в ячейках раздевалки), но я всё равно напрягся. Люди в принципе меня напрягали, как я заметил. Исключая Дворжака. Эту загадку ещё предстояло разгадать.       — Хоть что-то можно тут делать, не устраивая из этого балаган? — сварливо ответил ей Дворжак, жестом предлагая освободить проход в лифт.       — Но, — сдавлено выдавил кто-то. — А как же...       На него тут же зашикали, и группа вывалилась в галерею, огибая начальство по широкой дуге. Мне показалось забавным, что Дворжака они явно боялись больше, чем меня.       — Разве тут не должно быть какого-то более практичного способа перемещения? — не удержался я, когда лифт неторопливо пополз наверх.       — Он был. Пока не стало ясно, что нет ничего надёжнее, чем старые добрые несколько километров препятствий, чтобы изловить то, что действительно хочет сбежать, или тех, кто пытается что-то вынести.       — Экзосканеры и генераторы ноль-поля, — понимающе кивнул я. — Тогда зачем же вы пытаетесь вывести меня отсюда, доктор Дворжак?       — Кто сказал? — он криво усмехнулся, бросив на меня беглый взгляд.       — А, так мы просто идём... куда?       — Допустим, на обед. Ты ведь голоден?       Я задумался, заметил ли он реакцию тифона на близость источника питания... то есть людей. Людей, которых по каким-то неясным мне причинам не оказалось в списке исключений — так теперь работает мой поводок? Возможно, это была проверка. Мне казалось я неплохо контролирую внешние проявления своих реакций, но что я теперь понимал в самоконтроле.       — Уже и не надеялся, что кто-то спросит, — решил я брать, что дают.              Как выяснилось через ещё две поездки в лифте и один полный любопытных взглядов переход по куда более оживлённой части уже другого сектора, шли мы всё это время в личные апартаменты Дворжака, где на обед давали порцию переработанной экзо в сердце.       Я поморщился, одёргивая безрукавку.       Неприятно, но терпимо.       Терзавший меня холод отступил сразу же, коралл теперь ощущался спокойным ровным теплом за рёбрами.       И, наверное, лучше уж так, чем положенные экзооболочкам брикеты Т-пайков, в которых, как мы выяснили опытным путём по дороге сюда, тифон упорно не признавал ни источник энергии, ни хотя бы твёрдое топливо. Как вариант, их можно было растворять в специальном субстрате, а полученную смесь пить. Она ничем не пахла, но на вкус и по ощущениям задала моему органическому мозгу трёпку, уж кто бы сомневался. Мне даже толком сравнить не с чем было, но весь генетический опыт человеческой ДНК в моей конфигурации убеждал, что я пытаюсь совершить самоубийство. Скажем так, по большей части эта дрянь была более-менее жидкой, и на этом её положительные физические свойства заканчивались. Я честно залил в себя целых два глотка, но вот удерживать их внутри не стал и пытаться.       — Я хочу, чтобы ты кое-что увидел, — сказал мне Дворжак, убирая инъектор в ящик стола. — Нет, не так. Ты должен кое-что увидеть.       В его кабинете не было окон, всю площадь стен занимали крупные светло-серые панели. Тут вообще было много серого цвета, то ли из соображений практичности, то ли ещё по какой-то причине. Единственным цветовым пятном выделялись несколько красных кресел в центре, расставленных вокруг низкого стола с круглой прозрачной крышкой. Массивный письменный стол из тёмного дерева и несколько стеллажей со сферами памяти и капсулами экзосплайсов в заполненных контактной жидкостью контейнерах завершали интерьер.       — Присядь, — кивнул Дворжак в сторону кресел и снял со стеллажа один из контейнеров.       Как только я сел, несколько панелей на стене напротив пропали, а в образовавшемся провале развернулась ещё одна комната. Я выпрямил спину, невольно подавшись вперёд. Открывшееся в просвете между оставшимися на своих местах панелями пространство было наполнено красками — на стенах висели картины, пол был выложен бело-золотой плиткой, мебель отличалась по стилю и расцветке, словно комнату обставляли разные люди и каждый на свой вкус. И вместе с тем комната выглядела настолько очевидно обжитой, что я почувствовал короткий укол невнятной тоски по этой незнакомой мне жизни.       «Не так я себе это представлял» — раздался негромкий мужской голос.       Его обладатель показался почти сразу же. Болезненно худой и бледный, с тёмными кругами вокруг глаз, он подошёл почти к самой границе между оставшимися на своих местах панелями проигрывающего запись устройства. Угол обзора смещался вместе с движением, и стало ясно, что это не съёмка на камеру. Или съёмка, но не совсем на камеру. Я бы предположил живую запись фрагмента памяти. Должно быть, как раз в том месте, где проходила невидимая граница между кабинетом и проекцией, находилось зеркало, и тот, кто вёл эту запись, стал перед ним, чтобы видеть себя. От пересёкшей его лицо кривой улыбки веяло злой обречённостью человека, доживающего свои последние мгновения. Уже громче и твёрже он продолжил:       «Ладно. Нахуй лирику. Здравствуй, будущий я. Если ты смотришь эту запись, значит, тебе дали второй шанс, и ты уж постарайся его не просрать. Знаю, бесполезно говорить тебе что делать, а что не делать, ты всё равно ведь сделаешь по-своему, но — не надо. Твоя прежняя жизнь не стоит того, чтобы пытаться её вернуть. Даже если у тебя получится, тебе не понравится то, что ты обнаружишь. К тому же, если мои расчёты верны, скучно тебе в твоём времени не будет, поэтому не трать...»       Человек на записи быстро провёл по лицу подрагивающей рукой, улыбка превратилась в оскал:       «А знаешь, что? Вот тебе напутственная речь: не будь собой, упоротый ты говнюк, думай хоть о ком-то кроме себя».       Комната рассыпалась в светящуюся пыль и потеряла очертания, серые панели постепенно снова обрели свой прежний вид.       Тишина повисла в воздухе, звенящая и полная почти осязаемого напряжения. Сзади раздался шорох движения.       — Кто это? — спросил я, уже догадываясь, что услышу в ответ.       — Это ты, Тринадцать, — не разочаровал меня Дворжак. — Тот, кем ты был. У нас есть ещё, — он оглянулся на циферблат архаичных часов, — двадцать восемь часов. Вопросы, предложения?       Думать о незнакомце с записи, как о себе, не получалось. Я даже пробовать не стал. А вопросы у меня были и в избытке.       — И почему я должен был это увидеть?       — Что, никаких догадок? Внезапных озарений?       Я всё же обернулся, чтобы убедиться, что мне не показалось. Дворжак явно развеселился, словно ввернул удачную на его взгляд шутку, это было слышно по голосу. Он стоял, прислонившись бедром к письменному столу, а в руке крутил серебристую сферу памяти — её открытый контейнер стоял там же на краю стола.       — Например?       — Это ты мне скажи, Тринадцать.       — Хватит, — я неожиданно разозлился. — Хватит называть меня Тринадцать. У меня есть имя. Или было имя. Какое? Давайте, доктор, назовите меня по имени. Вы храните эту банку на самом видном месте, словно охотничий трофей, положили с прибором на этику корпорации и вырастили тифона у совета директоров под носом. Что это? Чувство вины, тщеславие, личная месть? Хотя бы дайте мне нормальное имя, прежде чем использовать в своих целях.       Он широко улыбнулся, словно чего-то такого от меня и ждал, и сказал:       — Допустим, Виктор.       Это было слишком быстро. Слишком просто. Конечно, я ему не поверил.       — А дальше?       — А дальше умерло вместе с носившим это имя человеком. Тебе не нравится Виктор?       Я не мог прочесть выражение на его лице. Ожоги и всё такое. Он не выглядел задетым моей вспышкой, и протокол наказания не сработал, и что это могло означать? Правильно, запись не оставила меня таким уж равнодушным, как мне хотелось себя убедить, но пока я ни на кого не кидался, я мог психовать сколько угодно.       Сам он говнюк, этот прошлый я, просрал собственную жизнь, я мне теперь, значит, не думать о себе.       — Так он мёртв, — сосредоточился я на том, что имело хоть какой-то смысл.       — Ровно настолько, насколько возможно быть мёртвым в наше время.       Или не имело. Зачем я вообще продолжаю искать в происходящем смысл?       — И что же это должно означать?       — Как насчёт Марк? Отличное имя для новой жизни. Такое, — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, — знаковое. И, отвечая на твой вопрос — ты ведь здесь. Так насколько мёртв человек, если его сознание, его личность продолжает существовать?       О, нет, только не это. Кажется, Дворжак был настроен на проповедь о непрерывности сознания как форме бессмертия. Эта теория с натяжкой работала для полной эмуляции, даже если наплевать на энтропию и все вытекающие последствия, но я-то тут при чём? Или мой прообраз всё-таки мёртв, а нейрокарта — это всё, что от него осталось? Эти игры в загадки начали меня порядком утомлять. И, ладно — Марк так Марк. Даже если он выдумывал имена на ходу, это явный прогресс после набора цифр.       — Пусть будет Марк. Так что он сделал? — предпринял я попытку перевести разговор в более продуктивное русло.       — Тут вопрос скорее в том, чего он делать на стал. Но это, полагаю, относится к попыткам раскопать прошлое, которое тебе не понравится. У тебя начинается новая жизнь, помнишь?       — Ладно. Тогда другой вопрос. Эта моя новая жизнь, в чём конкретно заключается... — я ненадолго умолк, не зная, как правильно назвать то, чем, как я подозревал, станет эта «жизнь». — Тайный замысел моего существования? Какова конечная цель?       Дворжак хмыкнул, покачав головой.       — Марк, не надо искать тайный замысел. Просто живи. Ты хотел знать, зачем я вырастил тифона? Считай это местью, тщеславием, чувством вины, чем хочешь. Но лучше не забивай себе голову моими мотивами. А цели тебе, как и всем нам, может указать только Трит.       Именно в этот момент едва начавшая складываться картинка в очередной развалилась.       — Трит? Что ещё за Трит? — не понял я.       И в ответ получил такой долгий и тяжёлый взгляд, что внутренне подобрался. Атмосфера резко перестала быть расслабленной.       — Трит. Принцип, Доминат, Серафим, — медленно и раздельно произнёс Дворжак. —Манифестации, управляющие Солнечной Унией.       Ни единое слово не отозвалось в моей памяти хотя бы приблизительным пониманием, о чём речь.       — Какой сейчас, по-твоему, год? — не дождавшись от меня реакции, спросил Дворжак.       Я подозревал, что мою эмуляцию записали не вчера, были звоночки. Пусть десять лет назад. Или даже несколько десятков лет. Я бы не удивился. Так что, нет, такой поворот не стал для меня сюрпризом.       — Ближе к началу двадцать третьего века, плюс-минус лет десять? — предположил я, накинув сотню лет на развитие нового политического режима и расширение административных границ до внешних границ, ну пусть, Солнечной системы.       — Сейчас первая эра Трита, — внимательно наблюдая за моим лицом сказал Дворжак. — Триста семнадцатый год от становления.       Думаю, моя реакция не стоила того, чтобы так пристально за ней наблюдать. Для меня его слова всё ещё звучали бессмыслицей и я отреагировал только непонимающим:       — И?       Дворжак не спеша отправил сферу памяти обратно на полку.       — И что было до Трита, люди знают только по сведениям в его архивах. Часть архивов, в которой собраны сводки событий вплоть до становления Трита, не датирована по стандартам земного летоисчисления. Все достижения науки и искусства, сведения об этапах развития и изменениях в структурах человеческого сообщества, всё это есть. Просто без линейной хронологии.       Я открыл рот, чтобы сказать, какая это чушь.       Но я вроде бы понимал, как это возможно, примерно такой же бардак творился у меня в голове. Я помнил последствия Вторжения, знал как выглядели тифоны, не лощёные, нашедшие повсеместное применение экзоконструкты, а те неподдающиеся пониманию кошмарные твари, от которых не было спасения, не существовало защиты, которые убивали прикосновением, а иногда и без него, и ткали коралл из душ убитых ими людей. Так, кажется, тогда верили. Тогда — это когда? Этого я не знал. Зато знал, что Вторжение переломило ход истории, изменило мир, каким его знали люди, раз и навсегда. На его последствиях поднялась ТалосКорп, стремительно превратившись из разработчика систем вооружения в монополиста, захватившего все сферы влияния на планете. Или, может, наоборот. Я поймал себя на мысли, что не помню, как именно люди отразили Вторжение, но раз у меня была возможность сидеть тут и прокручивать всё это в голове, возможно, именно благодаря технологиям ТалосКорп оно не закончилось гибелью планеты.       Так что, да. Отсутствие линейной хронологии, это я как раз понимал.       Дворжаку незачем было изобретать настолько неправдоподобную ложь, тем более что её легко будет опровергнуть, как только я покину это место. Но почему эра Трита? Это Вторжение должно было стать точкой отсчёта для новой эпохи, если уж на то пошло. Откуда вообще взялся этот Трит.       Хорошо, что больше мне не нужно строить догадки. Вопросы и предложения? Это я мог.       — В таком случае, — выдал я свой первый запрос. — Мне нужен доступ к архивам Трита.              В моих представлениях о мире, в котором мне предстояло жить, обнаружился пробел размером с целую эпоху. До прибытия Джейсона Мориямы, на чьём попечении я окажусь в этом мире, оставалось ещё чуть больше суток.       Я не собирался упускать ни секунды.