Поводырь

После победы над Цзюнь У небожителям предстояло выполнить много дел: наказать виновных, отстроить новую Небесную Столицу, выбрать лидера и восстановить божественные силы для общего равновесия в мире. Обосновавшись в небольшом палаточном лагере, они добавляли лишней суеты окружающим и нескромно требовали к себе особого отношения, будто каждый из них был Сыном Неба. У самого Му Цина было много работы, начиная с починки ленты Жое и заканчивая восстановлением физического состояния. Битва не прошла для него бесследно: будь он человеком, к вечеру он бы уже испил суп тётушки Мэн и отправился на новый виток перерождения, но как бог он получил только несколько повреждений разной степени серьёзности. Как и всё на горе Тунлу, лава тоже была не просто опасной, но ещё и проклятой: обожжённые руки заживали с трудом, покрывая ладони неприятной коркой из обгоревшей плоти, похожей на куски пергамента. Несмотря на дискомфорт, Му Цин не обращал на это внимание и ловко орудовал ниткой и иголкой, когда зашивал Жое. Он же обещал. С ногами дела обстояли сложнее: ожоги, достигшие почти колен, отказывались заживать, сколько бы духовной энергии Му Цин не влил. Пользоваться чужой силой не хотелось, и он даже послал Фэн Синя прочь, когда тот предложил после битвы понести на спине. То, что он при ходьбе оставил несколько кровавых отпечатков, почти никто не заметил — у всех в сердце было своё горе. Му Цин не мог их за это осуждать. Се Лянь тоскливо сжимал руки и нервно теребил цепочку на шее, успешно пряча непролитые слезы. Фэн Синь, преисполнившись ненужным сожалением, пытался поймать бабочку голыми руками и вернуть к жизни те отношения, в которые сам не верил. Его демоница оказалась умнее и проворнее, и последнее слово осталось за ней, как и выбор, который она сделала что в прошлом, что сейчас. Туда ей и дорога. И генерал Сюаньчжэнь, забыв о собственных трудностях, не сидел на месте. Пытаясь вернуть своё имя, которое беспричинно оклеветали действия прошлого Небесного Владыки, Му Цин помогал оставшимся небожителям с бухгалтерией, которые только о количестве добродетелей и думали. Ещё при первом подсчёте глаза начали внезапно слезиться и жечь, как будто в них попали раскалённые искры от лавы, поэтому при третьей перепроверке, когда Линвэнь наконец появилась среди богов, он без особой грусти передал ей все дела и ушел к себе в палатку: ему необходимо было выяснить, что с ним. Вначале Му Цин промыл веки, но ощущения не изменились, что наталкивало на подозрения о непростой причине боли. Времени выяснять не было, а возвращаться на гору, чтобы найти и уничтожить первоисточник проблемы, казалось самоубийством. В нём нуждались тут, а пожаловаться или попросить совета он себе до сих пор не позволял. У него был свой запас лекарственных пузырьков, которые могли помочь, к тому же не только он был ранен, но и другие боги, попавшие под обломки бывшей столицы: в итоге лекарства быстро распространились среди небожителей, передавались из рук в руки от служащих средних небес до столичных, которые приняли подобную заботу как данность. Му Цин взял инициативу в свои руки и приготовил ещё несколько бутыльков, чтобы помочь другим, хоть и сделал это с раздраженным смирением, потому что не мог иначе. К тому времени его ожоги ещё и не сошли, а ноги, покрытые бинтами вместо кожи, болели определённо сильнее, чем глаза. Он не мог позволить себе предстать хромым и немощным, поэтому, скрепя сердце, сделал свой выбор, считая его оправданным, а беспокойство о слезящихся и усталых глазах — надуманным. Его физические способности и духовная энергия полезнее, чем ясный взгляд, и он использовал все остатки на лечение ног и помощь другим. Остальное было неважным. Когда почти неделю спустя Фэн Синь вошел в его палатку, Му Цин спешно спрятал ноги в сапоги под тяжелый плащ, чтобы не показать, как сильно они перемотаны и в каком действительно состоянии он находился. Охранники и служащие дворца Сюаньчжэня давно были отправлены помогать другим и не прекращали отвечать на молитвы, и если раньше во дворце Сюаньчжэня любой гость встретил бы препятствие, то теперь Фэн Синю никто не мешал пройти прямо к кровати, по пути осматривая скромно обставленное временное пристанище. — Отдыхаешь? Он проговорил это снисходительно, будто все на горе занимались восстановлением Небес, а только Му Цин прохлаждался у себя в палатке. Фэн Синь выглядит грустным и раздраженным, что вполне было привычно в их отношениях. На широких плечах блестели чистые доспехи, но сам он чуть ссутулился, уголки губ опустились вниз: для него пережитый опыт не прошёл бесследно. Му Цин не собирался входить в чужое положение и снова сжал губы в колючем высокомерии, выпуская защитные шипы. — А тебе-то что? Фэн Синь встретился с ним взглядом и с глухим разочарованием покачал головой. Ничего не поменялось, даже теперь. — В отличие от тебя, все уже разрабатывают новый план Небесной Столицы. Я пришел узнать, почему ты не явился на собрание? Му Цин закатил глаза, чувствуя небольшое покалывание на роговице. Он сморщился от боли, показавшейся подозрительной, но Фэн Синь принял это на свой счёт. — Если тебе, конечно, не нужен собственный дворец, можешь вообще не приходить, обойдемся без тебя. Голос Фэн Синя звучал сдавленно, и он скрестил руки на груди, смотрел так, как будто был недоволен лично Му Цином как человеком. Сейчас разговор на мосту перед битвой с Цзюнь У казался каким-то наивным сном или глупостью, о которой не хотелось даже думать. Му Цину следовало выбрать место для своего дворца, но он максимально отложил это дело, пока был занят восстановлением духовных сил, без которых не смог бы ни одного демона убить. А зачем последователям слабый бог? А зачем слабому богу дворец? — Предпочту подальше от твоего, и неважно, где. Фэн Синь замер от такого ответа, и нахмурился больше, чем обычно. — Ты! Я думал, что ты изменился, а ты… — В следующий раз свяжись со мной по духовной сети общения! Не обязательно приходить! Разгневанный Фэн Синь вылетел быстрее, чем Му Цин успел горько рассмеяться. Слёзы затуманили зрение, его затошнило от самого себя. Он почувствовал, что попал в безвыходное положение, но не собирался его исправлять. Глаза с каждым днём начинали жечь всё сильнее. Когда в один из дней Му Цин возвращался от короткой встречи с Се Лянем, он собрал несколько редких растений: побеги диких орхидей, опоясывающую траву и цветки столетнего гриба, чтобы снова создать лекарства. Лично он нечасто готовил, так как это требовало сосредоточенности и духовной энергии, которой нужно было объединить все полезные свойства. Для лучшего эффекта лекарству нужно было время чтобы настроиться, минимум пятьдесят лет, Му Цин никогда бы не стал пренебрегать этим для других, но без малейших сомнений не стал ждать, испытав не до конца готовое лекарство на себе. Собрав несколько капель, Му Цин аккуратно капнул себе в глаза и дал время, чтобы травы, усиленные печатями в бутылочке, подействовали. Боль постепенно утихала, медленной волной отпускала тело, замораживая ощущения. На протяжении следующей недели он капал в глаза, избавляясь от покалываний и покраснений, но быстро понял, что что-то идет не так. Боль уходила, но картинка с каждым днем расплывалась, а песчинки проклятой лавы выжигали роговицу, отравляя меридианы и плывя по ним внутрь золотого ядра. Чёртов Цзюнь У! Но это было ожидаемо. Он начинал медленно смиряться.

***

Все переживали события по-разному. Весь год Се Лянь запирался в Храме Водных Каштанов, ожидая Князя демонов, который обязательно залечит его сердце. Му Цин ходил к принцу, ограничиваясь общими разговорами в атмосфере непомерной тоски, рассказывал новости и слушал о проблемах деревенских жителей. Хуа Чэн не умер, но вид жаждущего Се Ляня, преданно ожидающего возлюбленного, заставлял чувствовать свою бесполезность. Му Цин не мог помочь и всегда уходил с тяжелым сердцем, думая, что мог бы сделать больше. Фэн Синь пропадал на заданиях, истребляя демонов на всём юге, ещё несколько его храмов начинали появляться на юго-западе, простые люди его восхваляли так громко, что доносилось до ушей служащих Сюаньчжэня. Му Цин закладывал фундамент новой Небесной Столицы, помогая гражданским богам в проектировании советами и устраивая более стабильное управление городом. Они почти не пересекались. Он с Фэн Синем не договаривался об этом специально, но между ними что-то сломалось, как только они покинули гору, и оба отказались об этом говорить, погрузившись в насущные проблемы и ограничиваясь только легкими кивками. Оба наступили себе на горло и решили, что так правильнее — забыть ссоры, длиною в восемьсот лет. Новое непонимание вырастало непробиваемой стеной. Се Лянь пришел, убрав вместе со своим появлением обиды и превратив их из разъярённых соперников в двух незнакомцев, которые потеряли смысл во взаимодействии. Му Цину этого не хватало, и он ощутил себя чужим для Фэн Синя, еще одним перевернутым листом, который было бы лучше вырвать, чем переписывать по запятнанной бумаге. Они лавировали между друг другом так плавно и осторожно, избегая какого-либо разговора не по делу и стараясь не пересекаться почти целый год. Даже в Храме Водных Каштанов появлялись с интервалом несколько дней, чтобы не дышать общим воздухом. Они медленно стали отдаляться, и Му Цин решил, что это к лучшему. Одновременно он погружался глубже в себя. Глаза болели всё сильнее. Когда Хуа Чэн вернулся, Му Цин уже с трудом определял предметы вдали и по бокам. Он не паниковал и почти не притворялся, когда улыбался Се Ляню, испытывая забытое чувство восхищения принцем. Впитывал малейшие черты лица — легкую улыбку, алеющие скулы, широкий ясный взгляд медовых глаз; движения — взмахи мечом, касания пальцев к алым одеждам Хуа Чэна и готовка еды. Он держал чашку и делал изящные глотки, выглядя как наследный принц, которого окружали десятки учителей с самого детства, несмотря на нынешний простой монашеский наряд. Му Цин запоминал звуки, чтобы в будущем лучше ориентироваться, улавливал новые интонации, чужой смех и забытые фразы. Коротких встреч раз в месяц хватало. Потом они впервые собрались вчетвером. Подметать и драться на метлах с Фэн Синем было не сложно, действуя на выработанных столетиями рефлексах. Му Цин разглядывал хмурые брови и складку между ними, мягкий пшеничный цвет кожи, почти сияющей под лучами солнца, и широкие ладони, на которые тот положил свой подбородок. Он видел его тысячу раз, в разных ситуациях, состояниях и одеждах и с точностью до цвета всех поясов и перчаток смог бы воспроизвести в сознании, и всё равно этого казалось мало. Они обменялись только взглядами и колкими, ничего не значащими фразами, опуская вопросы о том, почему они перестали видеться и разговаривать. Было почти стыдно за ложь, но он посчитал, что если не спросили, то значит к лучшему и следовало продолжать скрывать, не позволяя себе испортить идиллию и действительно радуясь за светящегося от счастья Се Ляня. Му Цин думал, что у него осталось несколько лет, пока у него полностью не потемнело бы в глазах. Впервые он понял, что у него не было решений на этот случай, ему больше незачем было бороться, у него не осталось обид, а с сожалениями он научился жить, не требуя извинений. Захотелось покоя, и он вновь позавидовал Се Ляню, зная внутри, что никогда не будет достоин такого финала божественной жизни. Принц всегда останется принцем, телохранитель будет стремиться охранять, слуга — прислуживать, и неважно, господам или собственным последователям. И не быть им равными, что бы не изменилось за сотни лет. Се Лянь был счастлив и жив, Фэн Синь сиял на юге как истинный бог войны, помогая своему принцу и простым людям, а Му Цин… что ж, ему изначально не было места среди них. Он им завидовал и восхищался, стремился к тем же целям и наконец, оказавшись бок о бок с ними, внезапно почувствовал, что его сбили с ног. Толкнули в спину. Ослепнуть было подобно смерти, хотя уж лучше было бы умереть, чем стать обузой. Это было бы очередным доказательством того, что он был лишним, и когда все получили по заслугам спокойную жизнь, он вновь оказался в самом низу.