история одной вечности

      Раз в несколько дней Воланд уходит: в конце концов, и у Дьявола есть некоторые обязанности. Он никогда не рассказывает, куда, но после его волосы пахнут пеплом, а пальто в некоторых местах прожжено. На мастеровы вопросы он лишь молча качает головой. Мастер не настаивает.       Иногда Воланд уходит рано утром, и Мастер сквозь сон чувствует бережный поцелуй в плечо или висок. Иногда уйти приходится ближе к вечеру, и Воланд обещает, что вернётся как можно скорее. Потом он приносит Мастеру новые пластинки, книги, букет душистых роз или сирени, будто стараясь загладить вину, хотя Мастер на него совсем не обижается.

***

      В один из таких дней Мастер, развалившись на диване, читает книгу. Время близится к вечеру, за окном щебечут ласточки, и Мастер лениво размышляет о том, что бы приготовить на ужин, когда Воланд наконец вернётся.       Он не сразу замечает неладное. Вдруг замолкают ласточки, перестаёт шелестеть яблоня в саду, и дом окутывает тишина – такая, какая бывает перед штормом: ватная, тревожная, её вот-вот должен пробить гром. Мастер закрывает книгу и тревожно хмурится. Ему почему-то становится не по себе – впервые за всё время, проведённое в Вечности. В комнате заметно темнеет.       Хлопает входная дверь, и дом будто сотрясается от этого хлопка; со стола падает и разбивается бокал с остатками вчерашнего вина. Мастер вздрагивает. Он слышит, как в прихожей Воланд (а это точно он) нарочито громко кидает на пол трость. На обычно такого аккуратного дьявола это совсем не похоже, и Мастер напрягается: что-то не так. Раздаётся стук – следом за тростью на пол летят шляпа и пальто. Слышно, как Воланд злобно чертыхается по-немецки, тут же споткнувшись о брошенные вещи. Что-то совершенно точно не так. У Мастера в животе сворачивается неприятный, холодный ком тревоги, и он откладывает книгу, поднимается с дивана, сжимая вдруг вспотевшие ладони.       – Мессир?.. – зовёт он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В ответ тени в углах комнаты будто сгущаются. Дышать становится трудно, как перед грозой, воздух разом становится спёртым и душным.       Воланд входит в комнату тяжёлым, стремительным шагом, и Мастера почти сбивает с ног волна тёмного, как первозданная ночь, гнева. Вид Воланда ужасен: глаза горят алым огнём, на лбу виднеются очертания рогов. Мастер может поклясться, что упругий, длинный хвост сбивает на пол стопку книг, бешено метаясь из стороны в сторону. Воланд тихо рычит, оскалив острые клыки; посмей кто подойти – разорвёт на клочки. Мастер видит его таким впервые, но вместо ожидаемого страха в груди расцветает беспокойство.       – Воланд? – снова зовёт он, делает медленный шаг навстречу.       Услышав голос Мастера, Воланд замирает посреди комнаты, тяжело дыша, – дикий зверь, каждый нерв натянут до предела, только кисточка хвоста напряжённо подрагивает. Мастеру до безумия хочется его обнять. Но на протянутую ладонь дьявол угрожающе рычит, сверкая глазами, и писатель отступает. Клубящиеся в углах тени тянут к нему длинные щупальца; Мастер на секунду вспоминает холодного спрута, холодные безнадёжные ночи, и тут же прогоняет такие мысли прочь. Воланд не в себе, ему нужна помощь, и Мастер сделает всё, чтобы успокоить его.       – Erkennst du mich nicht? – спрашивает он тихо, без страха глядя в алеющие адским пламенем глаза. – Ich bin es, dein Meister.       Ему почему-то кажется правильным заговорить по-немецки. Воланд моргает, медленно. Тени прячут щупальца. Мастер снова делает маленький шаг навстречу, подняв руки ладонями вверх.       – Das ist in Ordnung. Sie sind zu Hause, – говорит он мягко. Воланд снова моргает, и наконец – наконец – Мастер вместо красных злобных огней видит знакомую чёрно-зелёную виноватую глубину. Воланд весь будто уменьшается в размере, тени из углов исчезают совсем. Мастер тянется к чужой щеке, и дьявол стыдливо льнёт к ладони, прикрыв глаза.       – А вот и ты, – шепчет писатель с облегчением, поглаживая горячую кожу. Воланд закусывает губу, почти до крови:       – Mein Meister...       Мастер прикладывает палец к его губам, вынуждая замолчать. Он тянет покорного дьявола на диван и без сопротивления устраивает того на своих коленях. Хвост тут же обвивает чужое бедро. Мастер с любопытством разглядывает его, рога, потом переводит взгляд на самого Воланда. Тот стыдливо, устало морщится:       – Прости, ты... Я был не в себе, ты не должен меня таким видеть. Я сейчас-       Мастер прикасается к рогу, и Воланд потрясённо выдыхает, широко раскрыв глаза.       – Ты никогда их мне не показывал, – говорит Мастер, в его голосе сквозит мягкий упрёк. Он осторожно гладит один рог, второй, стараясь не касаться покрасневшей вокруг них и, наверное, зудящей, кожи.       – Я не хотел тебя пугать, но... – Воланд жмурится, когда Мастер бережно целует правый рог: – Но тебе... нравится?       – А как иначе?       Рога, видимо, особо чувствительные, потому что под поцелуями и касаниями Мастера Воланд растекается по чужим коленям, и в его глазах застывает выражение вселенского облегчения, будто Мастер мог его оттолкнуть или испугаться. Мастеру смешно: он жил в Советском союзе, прошёл через гонения, предательство, допросы, смерть, в конце концов, так разве его испугали бы какие-то рога?       Они сидят так некоторое время в тишине, и Воланд немного расслабляется. Последние угольки в глазах затухают, затихает рокот в груди.       – Итак, – говорит наконец Мастер, – плохой день?       Воланд выдыхает как-то разбито, играясь с ниткой мастерова свитера. Мастер накрывает дрожащие пальцы ладонями, и дьявол всё-таки поднимает на него взгляд. Там – тоскливая тьма и отблески чужих мук; Мастер клянётся сделать всё возможное, чтобы этот взгляд больше никогда не появлялся.       – Ekelerregend, – бормочет Воланд. – Отвратительный.       – Расскажешь?       Дьявол качает головой, грустно улыбается.       – Я не хочу нести сюда грязь, mein Liebling. Ад должен оставаться в аду, а здесь слишком хорошо, чтобы можно было рассказывать о таком. Здесь ты.       Он устало закрывает глаза и утыкается лбом в мягкий свитер на мастеровом плече. Мастер обнимает его крепче и слегка покачивается из стороны в сторону, что-то шепча в пахнущие пеплом волосы. Он думает о том, что наверняка Воланда никто никогда вот так не баюкал после тяжёлых дней, не целовал и не обещал, что всё будет хорошо. Мастер думает о том, что прошёл бы через всё ещё сотни раз, если б пришлось, только бы быть здесь для Воланда, вот так – близко-близко. Никто никогда не дарил дьяволу любви, и сейчас, целуя его в горящий лоб, Мастеру хочется спрятать Воланда от всей этой горечи и боли и окутать своей преданностью, как пуховым одеялом.       – Danke, – шепчет Воланд. Выходит приглушённо и сломанно, и Мастер обнимает его ещё крепче, словно удерживая от падения.       Мастеру кажется, что дьявол тихо плачет ему в плечо.