Ирония судьбы

1

      — Смотри, какая жопа!       — Толик, это мужик.       — Тьфу ты, блин. С двух шагов от бабы не отличишь. Куда ни глянь — одни пидоры кругом.       Толик придерживался довольно узких взглядов, но винить его за это я не берусь. Скорее всего, виновато место, в котором мы выросли. Больше меня раздражает его манера много и громко говорить.       — А этот фильм, — не унимался Толик, — как там его? Плоская равнина?       — Горбатая гора, — поправил его.       Всегда поражала склонность Толика к коверканию названий. То ли он это делал специально, то ли случайно — не знаю, но даже банальные, легко запоминающиеся выражения часто из его рта звучали неправильно.       — Во-во, — продолжил он, — точно. То ли дело наши советские фильмы! Вот они добру учили, морали, любви, в конце концов.       Ага, — думаю, — особенно какая-нибудь «Ирония судьбы…». Прямо история о любви. Если коротко описать сюжет, то получается, что женщина уходит от своего жениха к первому встречному пьяному мужику, которого знает несколько часов. Апогей морали, ничего не скажешь.       — Или вот, был недавно в книжном, — взмахивая руками, говорит Толик, — захожу, а там книга «Осень в комсомольском пиджаке» или как-то так. Прикинь, семьсот страниц и все о пидорах! Куда мы катимся?       На нас обернулись прохожие. Я смутился и попросил Толика говорить тише. Мы шли по привокзальной площади в сторону автобусной остановки. Людей вокруг не много, но мне кажется, даже если была б толпа, Толик разговаривал бы так же громко. Отвык я, наверное, от родных краёв. Там все друг друга знают и от этого, мало кто стесняется в выражениях.       Толик сошёл с вагона минут пятнадцать назад, а голова от него пухнет, как от старого радио. Он всё говорит и говорит, возмущается и возмущается, пальцами тычет, кривляется. В общем, бесит. Не будь он моим братом, послал бы его на хер. Одно успокаивало: приехал всего лишь на сутки. Ладно, — думаю, — потерплю. Семья как-никак.       Слева появилась пельменная.       — Может перекусим? — перебиваю Толика в надежде хоть немного побыть в тишине.       — Не, не люблю я эти вареники всякие.       Причём здесь вареники? Речь же о пельменях. Это уже не коверканье, а подмена понятий какая-то.       Мы сели в автобус. Толик наконец-то замолчал. Я надел наушники и стал наслаждаться отсутствием галдежа. Никогда ещё не слушал музыку с таким удовольствием.       Не прошло и пяти минут, как Толик пихнул меня локтем в бок. Я вытащил один наушник и молча повернул голову в его сторону.       — Знаешь, чего не пойму? — на весь автобус говорит Толик. — Как вообще можно словить стояк на волосатую мужскую жопу? Это же прям фу. Или как ты думаешь, они их бреют?       Я изумлённо пожал плечами, а сам подумал: «Зачем ты в голове это держишь?».       — Даже если бреют, хрен с ним, но там же яйца снизу, — продолжает Толик, — это ж всё равно мерзко. Вот прикинь: долбишься и своими яйцами бьёшься о чужие яйца. Разве не мерзко? Мерзко, — Толик на секунду задумался. — Они ещё и разговаривают так… слащаво. Как бабы, сука. Твари.       — Давай тише, — отвечаю, — люди косятся.       — А что я не так сказал?       Я промолчал и вставил обратно наушник. Толик фыркнул, махнул рукой и отвернулся к окну. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.

2

      Мы зашли домой и Толик с порога заявил, что сожрал бы целую корову. Я сказал, что в холодильнике только немного колбасы и вареники, но так как Толик вареники не любит, предложил заказать что-нибудь доставкой. Тот радостно согласился, завопив что-то про городскую жизнь, и прошёл в гостиную.       Я смотрел на него и видел себя до переезда. Жизнь в замкнутом пространстве с одними и теми же людьми — страшная штука. Твоё мнение не должно отрываться от мнения остальных. Их правда — это твоя правда, без вариантов, даже если эта правда и не правда вовсе. Не отличайся, а если отличаешься — скрывай, не выделяйся, сиди тише воды, ниже травы. Это здесь, в городе, всем плевать, хоть с перьями в заднице ходи, а там тебе эти перья очень быстро оборвут.       — Помнишь Светку? — запихнув два кусочка ролла «Калифорния» в рот, промычал Толик.       — Это дочка Октябрины Викторовны что ли?       — Ну, да, Светка, шалава которая.       Ох, это великолепное клеймо на всю жизнь. Конечно, я помню Светку и почему она шалава тоже помню. А шалава она, потому что в четырнадцатилетнем возрасте не дала моему однокласснику, а тот разнёс по всему посёлку, мол, переспали они и такого «раздолбленного ведра» он в жизни не видел. Все поверили, а те, кто сомневались, боялись получить в морду от моего одноклассника. Здоровый он был. К тому же, в скучном месте слухи похожи на лесной пожар — если начались, то остановить очень сложно. Как говорится: «в одном доме пёрнешь, а в другом расскажут, как ты обосрался». Я думаю, это больше от скуки. Развлекаются так люди, обсуждая друг друга. Хотя, может и от себя таким образом внимание отводят, что-то вроде: «обсуждайте соседа моего, а не меня».       — Помню, конечно.       — Так она замуж вышла. Прикинь? Уехала в город и почти сразу в ЗАГС. Странно, да?       — Да нет, — отвечаю. — Что странного? Влюбились да поженились. Бывает такое.       — Не, ни хера! — загадочно бросил Толик. — Сам подумай: такая блядища и замуж? Я так думаю: нашла себе друга-педика и договорились они типа пожениться.       — А логика какая?       — Прямая. Она ебётся с кем хочется, а он от всех прячет свою гомосятину. Тем более, мужа её я видел, он мне сразу не понравился. Скользкий какой-то, прилизанный весь. Короче, сразу видно — педик. Кто о чём, а Толян о педиках. Что ж они ему никак покоя не дают?       — Откуда такая ненависть? — спрашиваю.       — Вырожденцы, — бубнит Толик, запивая полный рот роллов соевым соусом из пластиковой ёмкости. — Они ж нацию портят. Дети на них смотрят и тоже педиками становятся. Да и мерзкие они все.       Мы сменили тему. На удивление, Толик не возвращался к волнующему его голову разговору. Мы доели, поговорили о родственниках, повспоминали детство и разошлись по разным комнатам. Я постелил Толику в гостиной.

3

      Время перевалило за полночь. Я не мог уснуть. В голове кружились воспоминания о Светке. Сколько нам тогда было? Пятнадцать? Нет, в пятнадцать я сломал ногу, когда возвращался с ночной рыбалки вдрызг пьяным и провалялся всё лето дома. Шестнадцать? Да, точно, шестнадцать. Мы закончили девятый класс. Лето. Конец июня. Тихий вечер, проведённый в лесопосадке за полем. Безлюдное, забытое всеми место и разговор по душам. Первый поцелуй. Её волосы отливали серебром в свете луны. Её глаза блестели золотом моего украденного сердца.       «Пусть говорят, что хотят, — думал я, — пусть обсуждают, обзывают за глаза. Плевал я на них всех».       Моя рука скользнула по её животу вниз. Светка тихо сказала:       — Не надо.       — Почему? — остановился я. — Разве ты не хочешь?       — Хочу, но не здесь и не так.       Светка рассказала мне правду. Оказалось, что с одноклассником моим она не спала, и вообще секса у неё ещё не было.       Я никому об этом не рассказал и никого не стал переубеждать. Боялся. Девственная Светка так и осталась «шалавой» в глазах односельчан.       Я вертелся на кровати, отчаянно сжимая веки, но сон не шёл. Неужели проснулась совесть? Может быть. Видимо, уснуть не получится. Пошёл пить чай на кухню.       Проходя мимо гостиной, обратил внимание на тусклый синий свет, что пробивался сквозь матовую вставку в двери. Значит, Толик тоже не спит. Я решил пригласить его на чай и заодно рассказать правду про Светку, сбросить камень с души. Да и высказать всё хотелось: и про слухи, и про узколобость, и про манеры его чёртовы. Всё, точно. Взрослые люди, пора обсудить многие неприятные вещи.       Открыл дверь. Толик лежит в наушниках головой к проходу и не видит меня. Трусы его спущены, в руках член, а на экране телефона воспроизводится гей-порно.       Ай да Толик, ай да конспиратор! Я еле сдержал смешок, аккуратно закрыл дверь и пошёл на кухню пить чай в приподнятом от такой иронии судьбы настроении.