Цветы лучше пуль

      Маша лениво качает ногой и кусает губы, наблюдая из-за кулис, как одноклассница живо зачитывает Маяковского со сцены актового зала.       Когда она заканчивает — ей все хлопают и даже сама Маша, хоть она совсем и не в восторге от её чтения, просто из уважения и солидарности. — Третьякова, сдурела, чтоли? — грозным шёпотом сетует на неё Инна Николаевна — учительница русского и литературы, пока на сцену выходит следующий участник из параллели. — Слезай, быстро! И повторяй, давай: ты следующая. Коля «Холмы» Бродского рассказывает, так что времени у тебя предостаточно. — Целиком прямо? — улыбается неверяще Маша и учительница улыбается ей в ответ точно также, сдержанно кивая. Девушка обменивается с ней взглядом, говорящим, мол, «вот дурак сказочный» и нехотя слезает со старого фортепиано (которое звучало расстроенней самого Кипариса) на шаткий стул, а с него на трескучий паркет.       Мáшина очередь наступает как-то неумолимо быстро и она слегка нервничает, потому что на кону стоят три пятерки по литературе задаром. А для этого нужно не опорочить честь Инны Николаевны и пройти хотя бы на городской этап.       Она конкурсы чтецов не любит. Не выходит вот у неё искренней перед толпой галдящих школьников быть! Разве они проникнутся её чтением? Разве кто-то поймет про что она читает? Разве кто-то похлопает ей не ради приличия, а за уважение, потому что выбрала она учить не абы кого — а Евтушенко? Нет. Потому что они здесь для того, чтобы по шапке от учителей не получить или скрасить свой позорный табель хоть одной приличной оценкой. Ровно как и Маша. Поэтому искренней она с ними не будет. И они с ней тоже. И в этом закон таких сомнительных конкурсов — поэтому Маша их терпеть не может.       Когда слово «холмы» из колиных уст уже дает затрещины по ушам и наступает её черёд, она выходит на сцену довольно уверенно, но в руках, сцепленных за спиной судорожно свои кольца перебирает, стараясь гармонию с миром и обстановкой поймать.       Читает «Цветы лучше пуль» Евгения Евтушенко. На одном духу; с расстановкой и выражением, но торопливо. А к концу совсем расходится — так перебарщивает со своими никудышными актерскими навыками, что Инна Николаевна, потом, за кулисами, почти её расцеловывает и обещает стопроцентную пятерку за год. Зал тоже ей хлопает: но ровно также, как и всем другим ребятам до неё.       Потом она сидит в зале ещё с полчаса: слушает оставшихся учеников, а потом и скоростное объявление о том, что она, Маша — обладательница первого места на школьном этапе, Таня Полякова — одноклассница, — со своим Маяковским занимает второе, а на третьем оставляют парня из одиннадцатого «А», стих которого, Маша, кажется пропустила, потому что вспомнить, что читал он, ей не удалось. И они, всей дружной компанией пойдут дальше отстаивать честь школы; только вот когда и куда — никто пока не знает, но до сего времени они будут оставаться по понедельникам на восьмой урок и оттачивать свой «талант». — Мне на шестом уроке по понедельникам будет становиться плохо, — хмыкает Маша, когда они пересекаются в коридоре с Таней. — Тебя Альбертовна съест, — со знанием дела кидает та. — А она тут причем? — Так у неё подготовка будет. Прослушала, чтоли?       И Маше хочется время назад отмотать и рассказать настолько плохо, чтобы на любимый сборник стихов Евгения Александровича потом смотреть совестно было. Потому что в понедельник восьмым уроком она хочет отсыпаться в своей тепленькой постели или распивать чай с мятными пряниками на уютной кухне под новый ролик Куплинова; но никак не сидеть в компании учительницы, которая держит в страхе всю школу и, как казалось Маше, всех, мимо нее проходящих.

***

      Всё идёт не так с самого первого занятия. Маша с Таней теряются в собственной школе и понятия не имеют в каком крыле расположилось логово лукавого, потому что до сего времени им учится у Лауры Альбертовны не доводилось, а школа у них размеров приличных. Тем более, учительница вечно кочевала из кабинета в кабинет, поэтому девушки следить за ней не успевали бы даже при всём желании. А заранее поинтересоваться где будет занятие как-то не додумались.       Когда всё-таки находят и заходят — попадают под стрельбу без огня голубых ледяных глаз и Маше хочется сквозь этажи провалиться, а потом и под землю. И хоть они рассыпаются в извинениях, и хоть учительница обманчиво-ласково говорит, мол, ничего страшного; всё равно чувствуется от неё неприязненная предвзятость. — Третьякова, ты сама стих выбирала? — интересуется у девушки женщина, когда та наконец за парту прямо перед её столом усаживается. — Сама. — Интересно… А чему посвящен, знаешь? — Трагедии в Кентском университете. — Пойдёшь на олимпиаду по литературе?       И эта быстрая смена тем в их коротком диалоге заставляет Машу совсем мозг отключить и закивать растеряно. Размеренный женский голос одурманивает и внимательный взгляд пленит, будто бы гипнотизирует. И внутри всё трепещет и мечется от того, что не сдалась ей никакая олимпиада, но она к чему-то ещё и добавляет, что была бы только рада поучаствовать.       И занятие с Лаурой Альбертовной проходит на удивление совершенно спокойно и даже приятно. Байки про неё, ходящие по школе, не оправдываются и Маше на первый взгляд она кажется человеком, действительно любящим свое дело — и касаемо филологии; и педагогики. Она каждому показывает более выгодные и правильные расстановки; Маше конкретно тыкает на то, где она перебарщивала и они расходятся на весьма дружелюбной ноте, договорившись, что по понедельникам просто будут всю эту катавасию закреплять. — Останешься, Третьякова? — Останусь, — с ходу выпаливает она и опускается назад на стул, с которого даже толком не успела встать. И смотрит на преподавательницу так внимательно и так покорно, что та даже улыбается ей как-то будто неловко, перед тем, как начать что-то искать взглядом на захламленном бумагами столе. — Вот, — наконец говорит она с толикой празднества в голосе и Маше протягивает три скрепленных между собой листа. — Разбери дома. Если будут вопросы — заходи на переменах или после седьмого урока. На олимпиаде будут подобные задания, — и она на миг о чём-то своем задумывается, взгляд потупив, а потом добавляет: — Сама олимпиада будет через три недели. Постарайся, пожалуйста, меня и Инну Николаевну не подвести.       Маша судорожно обещает разорвать всех конкурентов на кусочки, а когда бежит в гардероб за курткой думает, что на Инну Николаевну ещё может наплевать с гигантской секвойи, а вот Лауру Альбертовну — она точно подводить не станет. И почему — сама не знает.

***

      В следующий раз, как ни странно, пересекается Маша с Лаурой Альбертовной перед медпунктом, через два дня. — Здравствуй, ты чего тут? — участливо интересуется она и девушку, сидящую на потрепанной жизнью скамейке, окидывает внимательным взглядом, пытаясь выявить есть ли действительная проблема или у неё излюбленное «воспаление хитрости». — Волейбол люблю, — иронично хмыкает она и опухшей ногой показательно дёргает. — Мяч не поймала? — с понимающей улыбкой спрашивает учительница. — Поймала. Только для этого пришлось упасть. И подвернуть лодыжку. — А чего не заходишь тогда? — Так у них перерыв! — возмущенно восклицает она и пальцем тычет в приклеенную на скотч бумажку около двери, на которой мелким почерком уже выцветшими чернилами сообщается о двадцати минутном перерыве, который идёт уже все одиннадцать лет, что Маша здесь учится.       И учительница ухмыляется самой себе, на Машу ещё молча пару секунд смотрит и предлагает: — Пойдём ко мне в кабинет. — Зачем? — Ногу твою подлатаем, страдалица.       И Маша улыбается ей растерянно-вымученно, а потом тихо и непривычно для себя робко отвечает: — Не стоит. Может медсестра всё-таки соизволит вернуться до конца урока. — До конца урока ещё тридцать минуту, так и просидишь тут?       И Маша позу меняет, потому что нога от одного и того же положения затекает — и тут же болезненно морщится, от того, что поврежденная конечность колющей и ноющей болью отдаёт. — Пошли, не обсуждается, — отрезает после этого женщина и встать ей помогает.       В кабинете у преподавательницы пахнет чем-то приятным, вперемешку с настойчивым запахом антисептика. Тут прохладно, намного приятнее, чем в душном коридоре, а ещё очень светло — потому что жалюзи на всех трех больших окнах открыты и все пути в помещение для солнечных лучей не перекрыты. Маше нравится. — А Вы, разве, знаете что делать про вывихах? — интересуется девушка, потому что сидеть и тупо молча пялиться на спину своей спасительницы, пока та ищет в своих ящиках аптечку — неловко.       И Лаура Альбертовна ведает о том, что она, между прочим, закончила медицинские курсы, попутно неся к Маше, расположившейся на задней парте, моток широкого эластичного бинта. Маша после этого совсем в растерянность впадает и на миг думает, что не человек вообще эта загадочная Лаура Альбертовна. Слишком уж она непредсказуемая.       Пока та бинт на её лодыжке как надо закрепляет, Маша на неё невольно засматривается и случайным потоком мыслей думает, что именно таким видит свой идеал женщин. Лукина выглядела статно, энергетика у неё была до ужаса чарующей и на неё, в недалеком будущем хотелось равняться. И Маша удивляется — почему она никогда прежде не обращала на неё внимания? — Как дела с олимпиадой? — как бы между прочим интересуется учительница. — Если честно, мне сложно даётся второе задание, — признаётся Маша. — И только? — И только.       И женщина смеётся: легко так, непринуждённо, словно с самого козырного анекдота про Штирлица. А Маша смотрит на неё чуть непонимающе и совсем уж не знает куда себя деть: то ли оставшимся бинтом удушиться, то ли тоже смеяться начать. Но она так и не успевает выбрать тропу на распутьи, потому что Лаура Альбертовна делает всё за неё и беззлобно спрашивает: — То есть, тебе легче написать анализ на четыреста слов, чем определить размер стиха? — Да. — Что такое хорей? — Я не знаю. — А ямб? — Я дилетант, Лаура Альбертовна. — Это проходят в пятом классе. — У меня пожизненная тройка по литературе! — И при этом ты можешь определить по двум предложениям описание Шекспира? — Это было самым лёгким заданием, — вздыхает Маша, поняв, что речь идёт об одном из первых номеров в выданном варианте, и с внимательностью глядит на учительницу, которая тоже глаза на неё поднимает, покончив с спасением её несчастной ноги. — Интересная, ты, Мария, интересная… — вздыхает женщина и улыбается по-доброму. И от того стального вида, который она строила при всех не остаётся совершенно ничего и Маше такой её образ отчего-то очень нравится. Холода, что был на их первом занятии сейчас не имелось и девушке будто бы доверили что-то такое секретное, что не нужно видеть. — Приходи в субботу в двенадцать, разберём размеры стихов.

***

      Маша ходит к Лауре Альбертовне две субботы подряд, хотя размеры стихов она вызубривает ещё после первого занятия.       Женщина ведёт себя с ней совсем непринуждённо, словно знакомы они давно и находятся на совершенно равных положениях. И Маша тает от восторга, потому что впервые находит человека, который с неподдельным вниманием и интересом слушал бы её размышления о том или ином произведении, и более того — подкреплял её размышлениям своими, объяснял скрытые смыслы и советовал бы новое. В первую субботу, после часа занятий, они случайно обсуждают «Джейн Эйр» и сходятся на том, что Рочестер Фейрфакс настоящий мудак, а потом Маша соглашается помочь проверить тетради пятиклашек и они успевают обсудить ещё и её любимых поэтесс Серебряного века. Во вторую субботу Маша косит под дурочку, мол, неясно как анализы грамотно расписывать и вытянув из учительницы максимум итак известной ей информации, опять остаётся. Только это случается теперь ещё более непринуждённо: они пьют сладкий чай и просто болтают. И болтают уже не о философских мотивах великих писателей и писательниц, а о школьных сплетнях, о слишком уж холодной для московской весны погоде, о новостях и чае; проще говоря — обо всём подряд. Уходят со школы вдвоём: это случается в девятом часу вечера; никого уже не остаётся, здание непривычно тихое и мрачное. А на улице темно, фонари вокруг школы едва светят, и Лаура Альбертовна говорит, что не посмеет куда-то Машу одну сейчас отпускать — и провожает её до дома. И ещё даёт свой номер телефона и наставляет позвонить, когда та поднимется на свой этаж и окажется в квартире. Маша звонит, как и обещала, а потом падает на свою кровать и ещё очень-очень долго смотрит в потолок, наслаждаясь горячим трепещущим чувством, растекающимся в груди; и ей хо-ро-шо.

***

      Второй этап конкурса чтецов заставляет Машу уже серьёзно нервничать. И вот почему — она не знает. То ли ответственность уже совсем другая; то ли в ней азарт пробуждается; то ли это от того, что роль сопровождающего в соседнюю школу играет Лаура Альбертовна, попутно обещая высидеть с ними до конца.       Склоняется больше к последнему, потому что знает, что учительница первого места ей не пророчит. Какими бы милыми не выстраивались их взаимоотношения, она ясно и чётко давала понять, что первое место на школьном уровне — не заслуженное; что судьи — дуры, ведущиеся на артистизм жестикуляции (вот только в ней Маша и талантлива) и интересное имя поэта, отличающееся от банальных Есенина, Пушкина и какой-нибудь Цветаевой. А Маше перед ней хочется выглядеть идеальной, хочется вызывать у той такой же восторг, который вызывала Лукина в ней самой. И сама она не понимала откуда в ней это взялось. Умом то она доперала до того, что состоятельной, статной, и огосподитакойкрасивой, женщине до неё нет и не будет никакого дела. Но сердце билось рядом с ней с какой-то большей охотой; душа посылала в мозг красочные сюжеты, кои случались в самых прелестных фанфиках и каждый раз, когда морозный взгляд преподавательницы отдавал своё внимание Маше — последний оплот благоразумия покидал её и она таяла, краснела, ей хотелось реветь от переполняющих её чувств; и сделать что-то с этим она была неспособна. Это появилось само собой и теперь либо само же собой и исчезнет, либо не закончится вообще никогда.       Таня, по ма́шиному скромному мнению, читает лучше всех и других участников после неё, она даже не слушает, потому что все силы моральной поддержки старается передать ей. Сама читает странно и всё время своего трехминутного не то фарса, не то позора, безотрывно глядит на Лауру Альбертовну и уже по одному только выражению её лица понимает — ситуация патовая и она точно в минусе.       Так и получается. Дальше она не проходит, а первое место урывает Таня.        И Маша чувствует себя омерзительно: она самой первой выходит из актового зала, нервно подёргиваясь и убегает куда-то, куда сама не ведает. А перед глазами только холодный взгляд Лауры Альбертовны, который словно пули огненные в неё метал. Ей не обидно, что в дурацком конкурсе, за который максимум дадут грамотку, распечатанную на офисной «Снегурочке», выиграла Таня; ей не обидно, что стихи на публику читать она вовсе то и не умеет; ей обидно, что перед Лукиной она не блеснула, что та головой до крайности разочарованно покачала.        Маша с дуру врезается в кого-то маленького, а потом у этого же малыша (который был, наверное, не старше пятиклассника) выпытывает где здесь ближайший туалет.       С горем пополам добирается до женской уборной чужой школы и залетает внутрь. Звенит звонок, жильцы вейповой обители помещение покидают и Маша тихонько этому радуясь, садится на старый деревянный подоконник, выуживая из кармана рюкзака пачку сигарет. Бездумно поджигает её и открывает форточку, держащуюся на Божьем слове. Выдыхает дым в окно, но спасает это не сильно и очень скоро терпкий колючий запах на сплошь перекрывает химозные фруктовые ароматы электронок, которые уже, казалось, впитались в стены школьного туалета.        — И не стыдно?       Мягкий голос, совершенно спокойный и расслабленный, разносится по помещению и Маша, даже не оборачиваясь в сторону входа, узнаёт его обладательницу. Она улыбается самой себе, вздыхает шумно и тихо говорит: — Если только самую малость. Стихи — не моё.       Звучит размеренный стук каблуков по кафельной плитке, а потом сигарета из рук изымается, тушится и летит в окно стремительно, в лужу приземляясь. — О стихах мы поговорим позже, а с сигаретами чтобы больше тебя не видела, — она снисходительно улыбается и добавляет: — Если больно взрослая — кури хотя бы что-то поприличнее и не на школьных подоконниках.       Выходят со школьного двора они вдвоем, потому что Полякову забрали на машине, а парень с параллели ускакал в противоположную сторону, заверив, что у него — тренировка.       По времени сейчас не больше четырёх часов дня, солнце светит ярко, людей вокруг не много — по-особенному сейчас как-то мир воспринимается. Октябрьское солнце ещё как-то худо-бедно греет и на клумбе, неподалеку от школы, виднеются ещё живые ярко-алые цветы. Маша один из них срывает и задумчиво в руках вертит; Лаура Альбертовна на это действие только вздыхает шумно, но ничего не говорит. — А Вы… сильно разочаровались? — тихо интересуется девушка и робко, без былой уверенности, смотрит на идущую рядом учительницу. — В ком? — Во мне. Я ведь даже в пятёрку не вошла. — Ни капли разочарования не чувствую, — пожимает плечами женщина и в глаза ей смотрит. И вот опять в неё не то искрами, не то пулями метает, все свои слова аннулируя! — Я тебе и на школьном этапе даже третьего места не дала бы. — Почему? — Ты не понимаешь о чём читаешь.       Маша недолго молчит, а потом, вдруг преисполнившись смелости останавливается и хватает за руку учительницу. Та останавливается, смотрит на неё с полным недоумением, а Третьякова только улыбается по-глупому и вдруг выдает: — О том, Лаура Альбертовна, — волосы со своих глаз смахивает, чтобы зрительный контакт надежнее был. — Что цветы лучше пуль, — и алый цветок, сорванный с клумбы, в нагрудный кармашек рубашки учительницы вставляет. Потом улыбается снова, по-лисьи хитро так, и советует пальто застегнуть, ибо не май месяц на улице.       Идут дальше в неловкой тишине. Маша сама себе удивляется и только тихонечко надеется, что Лукина поняла, что слова её никак к нашумевшему антивоенному лозунгу не относятся.

***

      Перед вторым этапом конкурса чтецов Маша была уверена в том, что после него — их с Лаурой Альбертовной встречи исчезнут. Но получилось всё с точности да наоборот, потому что хоть и чтец из неё провальный, олимпиадник — очень даже сносный. Она выходит на районный уровень и излюбленная преподавательница запрягает её подготовкой по самое не хочу.       Но Маша не против, ей даже нравится. Перед каждой их встречей ма́шино сердце трепещет всё больше и больше, и каждое занятие выходит волшебным и незабываемым. Она тонет в восхищении к этой женщине и от этого восхищения становится зависимой.        — Здра-авствуйте, — Маша манерно улыбается, хлопая кабинетной дверью и шатаясь, словно шла она по узкому бордюру, проходит к первой парте, усаживаясь перед преподавательницей. — Здравствуй, Мария, здравствуй… — задумчиво отзывается та и на секунду отлипнув от компьютера, что-то судорожно ищет глазами на своем столе. Потом протягивает девушке два листа с уже привычными заданиями и снова возвращает внимание компьютеру.       Девушка решает всё молча и крайне быстро. Учительница удовлетворенно просматривает исписанные листы и уже даже как-то по-привычному спрашивает какой чай Маше налить, потому что та каждый раз выбирает разный. Но зато больше не спрашивает сколько класть сахара — запомнила, что ровно три кубика, и Маша от этого почему-то каждый раз трепетно радовалась в мыслях. — Слышала, у вас в классе снова что-то не поделили. Не знаешь, кто в виноватых? — Лаура Альбертовна по-дружески улыбается ей, ставя на парту кружку с горячим зелёным чаем, над которым опасливо поднимался пар. — О-ой… — хмыкнув, вздохнула Маша, показательно откидываясь на спинку стула. — Это вообще песня! — она сделала глоток согревающего напитка и вернулась в исходное положение, подпирая щёку рукой. — Из-за дудки с дыней подрались, представляете? И ладно бы ещё пацаны — так девчонки же!       Женщина мягко смеётся не то с глупости всей ситуации, не то с Маши, корчившей осуждающие гримасы. — Я вот поняла бы, — девушка совсем на парте растекается и пальцем задумчиво по ней водит. — Если бы они за даму сердца подрались. А тут просто курилка…       Лукина на это никак не отозвалась и Маша подняла голову, желая узнать причину такого подозрительного молчания. И только тогда до неё дошёл смысл сказанного и она боязливо прищурилась, в мыслях себя браня. — Даму? — наконец-то подала признаки присутствия женщина, слабо улыбнувшись краем губ.       Маша притихла, пряча взгляд, а потом решив, что терять, впрочем, уже нечего, отозвалась: — Да, — невозмутимо повела плечами, хотя сердце уже намеревалось выскочить и упасть в чашку с чаем. — За даму побороться будет достойно. И романтичнее. Если за принца сердца — то уже как-то унизительно, не считаете? — она вся сжалась, глядя на учительницу исподлобья, сквозь прищур. Опрометчивость её слов заставила сердце биться в таком ускоренном ритме, словно она пробежала заправский марафон. А вдруг Лукина осуждает такое мышление? Вдруг она против таких отношений? Тогда она разочаруется? Посмеётся над ней? Прочитает нравоучения? Процитирует библейские сюжеты?       А та всё молчит предательски, снова холодными пулями из ледяных глаз стреляясь. И ни один мускул на её лице не двинулся, позволяя понять расположение её духа!       И вдруг она рассмеялась: легко так, непринуждённо. И Маша отметила, что эта её привычка так делать несколько начинает раздражать и выводить из себя. — Соглашусь с тобой, Машенька, — она взяла стопку каких-то тетрадей и принялась их перебирать, на девушку больше не глядя. — Девичья любовь — самая сильная. Ради неё не только подраться, но и горы свернуть можно.       И Маша улыбается мягко, с благоговением глядя на Лукину. Внутри необъяснимое тепло разливается, но она о его происхождении и не задумывается — ей просто приятно. — Ты никуда не торопишься? — интересуется женщина, снова взглянув на неё. Маша к тому моменту успевает опустошить свою чашку и просто сидит, разглядывая с глупой улыбкой кабинет. — Нет. А что, уже выгоняете? — Как раз таки наоборот. Поможешь тетради проверить?       И Маша охотно соглашается. Всё равно делать особо нечего. Вся тяга к прежним интересам в последнее время притупилась, они обесценились и в свободное время девушка себе совсем места не находила, мысленно раз за разом возвращаясь в одно и тоже терзающее душу место — в кабинет русского языка и литературы, на третьем этаже, в самой дальней рекреации. Лучше остаться тут, пусть и с горой скучных тетрадок, зато в компании полюбившейся преподавательницы и без душевных терзаний.       Маша уже чётко осознавала, что совершенно глупо и безнадежно влюбилась в Лукину. Сердце рядом с ней трепетало, уходило куда-то в пятки, когда та называла её ласково Машенькой, интересовалась как проходят будни, спрашивала какой чай заварить. Но также чётко девушка осознавала и то, что влюбленность эта — не должна становится известной объекту воздыхания и вообще кому-либо, потому что неправильно всё это. Ну, вот не поймут, не примут, забранят. Маша замечала все ласковые жесты со стороны Лауры Альбертовны, её участливость во всём, её заботу; но старалась не давать себе лишних надежд, сравнивая все эти действия с материнскими чувствами или дружескими. Ей было легче думать, что Лукина видит в ней маленького друга или что-то дочернее, чем поверить во взаимность и изводиться ещё больше. Между ними были разные статусы, пятнадцать лет и Маша вполне трезво оценивала свои шансы. Точнее, их отсутствие. Поэтому она очень отчаянно цеплялась за все эти мелочи, случавшиеся между ними, чтобы ощущать приятные чувства от присутствия женщины хоть каким-нибудь образом.       За окнами темнеет быстро, потому что дело клонит к декабрю. В коридорах мрачная пустота, этажи безлюдны. Такое состояние школы совершенно непривычное и ощущается как лицезрение того, что ты видеть никогда не должен был.       Маша в итоге вновь засиживается до самого позднего часа и уходят со школы они опять вдвоем. — Ну почему ты без шарфа, Машенька? — устало вопрошает женщина и глаза так закатывает, словно ничему уже не удивляется. Они останавливаются на крыльце, где таяли недавно выпавшие гроши снега и снова искрящийся взгляд голубых глаз простреливает Машу буквально насквозь. — Так… не так уж и холодно уже вроде? — неуверенно мямлит Маша, стушевавшись под тяжелым взглядом. — Не холодно ей, а потом во время Олимпиады будешь с температурой валяться, — сетует на неё Лаура Альбертовна и стягивает с себя пушистый вязаный шарф бордового цвета. — И зря мы с тобой, получится, половину четверти страдали. Мартышкин труд, — шарф оказывается аккуратно и трепетно повязан на оголенной шее Третьяковой, и девушка только улыбается смущенно, не в силах что-то ответить.       Маше тепло становится, хоть она и не успела замёрзнуть. Оно — тепло — где-то в душе разливается, живительно разогревая все чувства. Шарф пахнет приторно-сладкими духами и чем-то цветочным — запахами, которые поселились в излюбленном кабинете, которые прочно привязались к излюбленной учительнице. Маша надеется пропахнуть этим запахом насквозь.       Но несмотря на все приятные чувства, вызванные этим подношением, Маша, всё таки немного усмирив прилив любви и уняв глупую улыбку, резонно и участливо спросила, хватаясь пальцами за мягкую бахрому на концах шарфика: — А Вы? — она закусила губу, нерешительно глядя в глаза Лукиной. — Нет, заберите! Приятно, что Вы… проявляете заботу, но… — Ну раз приятно — то просто наслаждайся, — женщина улыбнулась в своей этой обворожительной, прекрасной манере и прошла к лестнице, не допуская больше слов.       Уже как-то даже без обсуждений Лаура Альбертовна провожает Машу до дома и у её подъезда в старенькой хрущевке, они останавливаются, не торопясь расставаться. — Напиши, когда будешь дома, — по-привычному уже просит женщина и Маша смеётся тихо. — Что со мной может случиться? Только до четвертого этажа ведь подняться. — Мне так будет спокойнее.       Маша кивает понимающе, сознавая, что если бы она сама провожала до дома Лауру Альбертовну, то тоже несомненно попросила бы отписаться, когда та окажется в своей квартире. Девушка глядит на неё с ужасающей теплотой, стараясь нахвататься самых точных воспоминаний о таком её довольно откровенном облике, которого не было видно в школе — до крайности безмятежном и искренним. А потом, когда минут такого бесстыдного созерцания становится непозволительно много, Маша вдруг, неожиданно даже для самой себя, спросила: — Можно Вас обнять?       Лукина брови домиком удивленно выстраивает, а потом улыбается мягко и первой Машу обнимает, ласково по спине поглаживая.       Через минуту, они отлипают друг от друга и Маша, густо краснея и смущаясь, наспех попрощалась и понеслась домой. Скинув куртку, но оставив на шее шарф, который она забыла вернуть, девушка побежала в комнату и плюхнулась на кровать в компании телефона.

«Я дома»

[19:37]

Лаура Альбертовна «Хорошего вечера, Машенька» [19:59]       Маша улыбается до боли в щеках и счастливо в потолок глядит. Теплотеплотепло.

***

      Районный этап Олимпиады, планировавшийся на середину декабря, перенесли. Половина школ, из-за традиционной пандемии гриппа и ОРВИ, ушла на карантины, в чету которы вошла и ма́шина. Поэтому поводов свидеться с учительницей не было до самой третьей четверти не было ни одного.       Машу как-то не радовало от этого ничего. Ни каникулы, ни Новый год, ни книги, так долго желаемые, которые подарили на праздник. Её такая тоска обуяла, что она готова была лезть хоть на стены, чтобы от омерзительных, болезненно пульсирующих нарывов на душе избавиться. Смешалось всё вместе: и то, что она по-настоящему скучала по Лауре Альбертовне; и какая-то необъяснимая ревность, определения происхождения которой не было; и чувство безнадежности, обреченности всех этих чувств. Все мысли стекались только к учительнице и Маша понемногу начинала думать, что сходит с ума. Это ощущалось как стремительно прогрессирующая болезнь, с каждым днём захватывающая всё больше и больше частей здравого разума и тела.       Поэтому, как только заканчиваются каникулы, Маша бежит в школу едва ли не вприпрыжку. И настроение у неё такое хорошее весь учебный день, пока она наконец-то до кабинета Лауры Альбертовны не добирается. — Здра-австуйте, — по-привычному, на распев, тянет она, заходя в тихий уютный кабинет. — Привет, — даже как-то удивленно отзывается Лукина и на девушку глядит неотрывно. — Чего домой не идешь? — Ну, так… подготовка? Разве нет? — А ты всё ещё в себе не уверена? Ты эти задания как семечки уже щелкаешь, — женщина по-доброму улыбается, склоняя голову. — Могу напоить тебя чаем и с чистой душой отпустить домой. Согласна? — Нет, — слетает с ма́шиных губ как-то бесконтрольно, что она аж сама удивляется себе. — Я… можно я останусь?       Лицо Лауры Альбертовны на миг поразило мимолетное удивление и стальные глаза обрели оттенки растерянности. Но это продлилось считанные секунды, потом — она просто улыбнулась и качнула головой слабо: — Для чего же, Маша? — Мне просто нравится Ваша компания, — честно признаётся она. — Я не буду настаивать на своём присутствии рядом, если оно Вам неприятно, но если я не вызываю у Вас отрицательных чувств, позвольте остаться, — тараторит девушка и чувствует как сердце в бешеном ритме заходится от спонтанности всей её речи. — Хорошо, — кивает женщина. — Оставайся.       Она заваривает Маше зеленый чай с ароматом лимона и даже не пользуется её податливостью, как обычно делала, когда всучивала ей на поверку тетради. Позволяет просто сидеть в кабинете и редко перекидывается с ней парой слов, совсем непринуждённо.       Выгоняет она её домой около пяти вечера, потому что на носу педсовет. — И напиши, как дома будешь, ладно? — Да-да-да… — бубнит Маша, нехотя плетясь к выходу из кабинета. — Маш, я серьезно. — Я тоже-е!       Лаура Альбертовна глаза закатывает и усмехается, глядя на ученицу с другого конца кабинета: — Иди уже. — До свидания. Хорошего вечера, — и как только девушка взялась за дверную ручку, учительница вдруг окликнула её нерешительным «Постой!».       Маша послушно замерла на месте, наблюдая, как Лукина выходит из-за рабочего стола и подходит к ней. Она улыбается странно и девушке кажется, словно та смущается. Нежные пальцы с особой робостью поправляют её светлые локоны, а потом вдруг горячие ладони перемещаются на спину и Машу аккуратно прижимают к томно вздымающейся груди. Она удивлена до крайности и сердце в тот же миг, когда пришло осознание, что её обнимают, едва не пробило рёбра, намереваясь запачкать молочную блузку Лукиной кровавыми разводами. Маша охотно жмётся поближе и вдыхает приятный, особенный аромат её излюбленной женщины. Точно также пахнет до сих пор шарф, так и оставшийся у Маши, и когда они отстраняются друг от друга, она говорит тихонечко: — А я ведь так и не отдала Вам шарф… — Понравился? — Он красивый. И мягкий. И тёплый, — она словно задыхается и совсем уже тихо прибавляет: — И пахнет Вами… — Если хочешь, можешь оставить себе, — улыбается щедро она. — Правда? — Правда, — она вдруг коротко целует Машу в лоб и как ни в чём не бывало добавляет: — Ступай. До завтра, хорошего тебе вечера.

***

      Олимпиада проходит в феврале и после этого Маша почти каждый день остаётся в кабинете Лукиной просто так. То помогает, то просто беседует и происходит это уже как что-то само собой разумеющееся.       К марту совсем уже душат подготовки к ЕГЭ, о которых Третьякова очень инфантильно до весны совсем не заботилась. Поэтому к любимой учительнице, ставшей уже не только наставником, но и понимающей подругой, и кумиром, времени заходить находится всё реже и реже.       Машу с каждым днём всё больше и больше уродуют морально собственные чувства. Неизлечимая болезнь в виде влюбленности пускала корни всё глубже во всё её существо и давала осложнение — перерастало в нечто, похожее на то, чего девушка так боялась — в любовь. И отсутствие возможности как-то удовлетворять эти чувства сводило её с ума; она скучала, ревновала, изводилась вся полностью. К этому прибавилась сильная усталость от уроков, бесконечной подготовки к экзаменам и в один момент она не выдержала.       Этот день выпал на самый разгар апреля. Это был понедельник. Маша, не имевшая спокойствия даже в воскресенье, пришла в школу до ужаса уставшая и до начала занятий. Настроение было ниже плинтуса, желание общаться со школьными друзьями скатилось куда-то туда же, может даже под паркет. Она с трудом дожила до седьмого урока без происшествий, а на последнем — ужасно разругалась со скверной химичкой, которая посмела назвать её на виду у всего класса самым тупым и конченным ребенком за всё время её рабочего стажа. А Маша, чье терпение лопнуло с концами и чье достоинство было глубоко оскорблено таким превышением полномочий, совсем не осталась в долгу. Обозвав учительницу химии жабой, она ушла прямо с начала урока, хлопнув дверью размашисто. А очутившись в коридоре — расплакалась.       Не от того, что было обидно, нет. Слова обозленной на жизнь женщины никак её не задели. Было просто невыносимо тоскливо. Она так устала от всего, так была загружена, что нервы уже ни в какую не вывозили. Хотелось тепла, понимания, душевного успокоения. И ноги сами понесли её в кабинет Лауры Альбертовны.       У неё как раз оказалось окно и Маша буквально ввалилась в её кабинет вся зарёванная и трясущаяся. Женщина пугается и трепещет вокруг неё, стараясь всеми возможными способами успокоить. И вот тогда-то Маша и выпаливает на очередное «Что случилось?» тихое: — Я люблю Вас.       Она не знает почему сказала это именно в тот момент. Это случилось само, как-то бесконтрольно. Возможно, хотелось избавиться от тяги этих слов, что набирала вес тревожных чувств каждый день. Возможно, она просто была слишком возбуждена и расстроена. Но так или иначе она это сказала и Лукина удивленно отпрянула в ту же секунду и замерла потеряно.       Учительница так больше ничего и не говорила, пока Маша окончательно не успокоилась. — В каком понятии — любишь? — тихо и настораживающе спокойно спросила она. — Как женщину. Как ту, с которой хотелось бы быть рядом, — поняв, что глупость уже сделана и отступать назад смысла нет, призналась Маша.       И Лаура Альбертовна снова надолго замолчала, не глядя на ученицу, пока та сама не спросила: — Конечно, это не коим образом не взаимно? — Ты очень хорошая девушка, Маша, — спустя некоторое время в продолжающейся тишине, наконец подала голос та. — Ты мне симпатизируешь и вызываешь исключительно тёплые чувства, — слышать это, надо признать, для Третьяковой очень больно. — Но мы не в тех статусах, чтобы это было приемлемо, понимаешь? — женщина поднимает на неё глаза, а в них снова только лёд читается. И вновь пули в Машу летят, в самое сердце раня. Только теперь это больнее в стократно; теперь это почти убийственно. — Ты несовершеннолетняя, мне — за тридцать, — она слабо улыбается, но ничего хорошего в этой улыбке нет. — Я не могу допустить того, чтобы эти чувства дошли до непозволительной точки. Поэтому… Мы должны забыть этот разговор и больше к нему не возвращаться. Ладно? — и это как последний выстрел. Маша смиренным «ладно» не отзывается, а только с места срывается и выбегает с кабинета, пока по щекам слёзы стекают ручьями, а в груди трещина от окончательной пули зияет и расходится.

***

      Апрель, май и июнь пролетают незаметно. Одним сплошным комком чего-то непонятного, смешанного. Маша к Лауре Альбертовне больше не приходит, не пишет, даже не улыбается при встрече в коридорах. Маша стала мрачной, вот в прямом смысле: Лукиной на неё смотреть жутко и больно. Она себе эти чувства простить не может и переживает, наверное, ровно также как Маша. Ей это кажется такой глупостью, таким безрассудством — привязаться к своей ученице, подпустить её к себе настолько близко, что с обеих сторон было дозволено в любовь поверить.       В середине июня у Маши День рождения, о чём она зачем-то сообщает в вечер, после Выпускного смс-кой. Лукина смеет полагать, что это пьяный порыв надежды. Но первое сообщение за минувшие месяцы тишины, хоть и в таких обстоятельствах, радует. Маша Третьякова «Здрасьте. А я сегодня выпустилась. И ЕГЭ ваш поганый сдала. И мне восемнадцать через неделю. И Евтушенко я с декабря ненавижу.» [22:58]       Сообщение пропитано агрессией, но Лаура всё равно ему всерьез рада. Как будто бы она тоже школьница, впервые влюбившаяся. Маша остаётся без ответа, потому что Лукина не находит для него ничего подобающего, да и решает, что девушка ответа и не ждет.

***

      Лаура пьёт дорогое вино и отсчитывает минуты. До ма́шиного совершеннолетия полчаса.       Бутылка уже пуста наполовину, потому что душевные истязания доходят уже до крайностей и терпеть совсем уж невмоготу. Перекрывать тоску и смятения забытьем было не в конституции Лауры, но устала она уж больно. Надоедливые чувства трепетной привязанности и влюбленности извели уже окончательно.       Разум мутнится, боль притупляется. Лукина очередной раз кидает взгляд на экран смартфона, предварительно небрежно ткнув по нему пальцев, чтобы он загорелся. Четырнадцать минут…       А что ей с того? Будет Маше восемнадцать и что потом? Она просто кинет ей поздравление? Нет, это будет совершенно неуместно…       Шесть минут.       Нет, Лаура так не сможет.       Она чувствует острую потребность увидеть Машу. Да, прямо сейчас.       Скорее всего так действует выпитое вино, скорее всего именно оно придает уверенности так долго витавшим в голове мыслям и желаниям.       Но это неважно, совсем неважно. Важно то, что она в спешке одевается и вылетает на улицу, направляясь к ближайшему круглосуточному цветочному магазину, который наспех был найден в картах Яндекса.       Таковой находится в пятнадцати минутах ходьбы и за это время ночная прохлада успевает немного отрезвить. Но не настолько, чтобы отступить и вернуться в одинокую квартиру к компании недопитого вина. Она просто допускает мысль о том, что этот поступок глупый и, наверное, эгоистичный, но случается это всего лишь на долю секунды, мимолетное мгновение.       В цветочном она теряется. Молоденькая девушка за кассой ловит этот момент сразу и прилипает услужливо: — Что-то конкретное ищете? — Нет, нет… — от приторного запаха цветов становится немного дурно и мысли сбиваются ещё больше. — Что-то для подарка. — Не подскажете, для кого? — Для… для девушки.       Консультантка закусывает губу, потом понимающе кивает и отводит в сторону, после чего указывает на типичные собранные букеты с карминовыми розами и аляпистыми герберами.       Но это совершено не то. Слишком банально, слишком некрасиво. Красные розы для Маши — кажутся слишком пошлыми. Герберы — уродливы. Маше нужно что-то… что-то нежное. Взгляд бредет по общему разнообразию, а мозг судорожно пытается соображать. Розовые розы чересчур грубы, белые — отталкивают неясно чем. Нет… Маша — это не про розы. Мимозы будут оскорбительными. Тюльпаны… тюльпаны вполне могли бы подойти, но все светлые — подвяли, в наличии только жёлтые. Красивые, но это к разлуке. Продлевать её не хотелось.       А потом на глаза попались гортензии. Нежно-голубые, отливающие приглушенным пурпурным. И с первого взгляда стало понятно, что это именно то, что ей нужно было. Гортензии идеально подходили Маше; они были также изящны, также аккуратны, также красивы и нежны.       В неясной спешке оплачивает и торопится к ма́шиному дому, путь до которого запомнился наизусть. Лаура, завидев, что она в сети и не спит, смело набирает ей и просит спуститься.       И только когда слышится писк старенького домофона, она полностью трезвеет и сердце сковывает болезненно.       Цветы? Она серьезно собирается подарить Маше цветы? В двенадцать ночи? После трёх месяцев, проведенных в молчании? Вот так просто?       Но отступать уже поздно, потому что доносится хлопок тяжелой двери и под подъездом появляется в полном недоумении растрёпанная Маша.       И Лаура радуется, что не купила розы. Потому что скорее всего этим самым букетом её сейчас отхлестают. Розами было бы больнее. У них шипы имеются.       Маша в домашних свободных штанах и лёгкой кофте на молнии. Волосы распущены, но не уложены — вьются как им вздумается. Она выглядит уютно, по-домашнему. — Что Вы здесь делаете? — спрашивает Маша тихо и ближе подходит, внимательно вглядываясь в лицо бывшей учительницы. — Давай на «ты», хватить уже выкать, — между делом просит Лаура. И девушка только пару раз моргает непонимающе и рот открывает-закрывает, силясь что-то сказать. — С Днём Рождения, Машенька, — женщина всучивает ей цветы и девушка растерянно их принимает, бросив потерянное «спасибо». Лукина коряво обнимает её одной рукой и отходит на пару шагов назад. — Подождите… Вы… Ты… Ты что, пьяна? — глаза девушки распахиваются ещё шире. — Самую малость.       И Третьякова странно ухмыляется. Делает два шага вперёд, останавливаясь почти в плотную и Лукина вновь радуется, что всё таки гортензии, а не розы, ибо уверена, что сейчас букет соприкоснется с её лицом. Но Маша только с пятки на носок один раз прокатывается, заглядывая в голубые глаза со всей внимательностью. — То есть, ты напилась и решила подарить мне цветы?       Женщина медленно кивает. Боже, какая это была глупость. Как это было инфантильно и опрометчиво!       Но Маша, вероятно, таких мыслей не разделяет, потому что улыбается лучезарно вдруг так. И в следующий момент рука с букетом оказывается перекинута через плечо Лукиной на спину, а губы ма́шины прижимаются к её собственным. И тогда все тормоза срываются, становится всё равно на всё: на возраст, на статусы. Маша больше не её ученица, ей восемнадцать, и она вовсе ничему не противится. Лаура запускает пальцы левой руки в её мягкие волосы, правую руку кладёт на талию и ближе к себе притягивает, углубляя её неумелый поцелуй. Когда Маша отстраняется — щёки у неё красные-красные, но улыбка довольная до невозможности: — Вы… Ты, ты всё ещё чувствуешь ко мне что-то? — уточняет Маша. — Я, кажется, втрескалась в тебя, как восьмиклассница, — и чтобы устранить показательное ма́шино ликование и убедиться в действительности, она вновь её целует с особенной нежностью и трепетом. — Тогда… тогда мы сможем быть вместе? — Ты станешь… станешь моей музой и спутницей? — Стану, — улыбается Маша, абсолютно счастливой улыбкой.       И приятные чувства, перекрывают все душевные тревоги у обеих. В поросшем бурьянами и крапивой полисаднике расцветает пышная цветочная оранжерея.       Маша смотрит на цветы и не стыдясь такой своей интерпретации знаменитой фразы, тихонечко говорит: — Цветы лучше пуль, Лаура.