История одной симфонии

Глава 1. Минута вдохновения. ..... Я сидел посреди пустующих кресел малого театрального зала и смотрел на фортепиано. Боль и тоска овладевали моим сердцем после очередного отказа. Моя симфония не смогла покорить сердце хладнокровного старика, проживающего седьмой десяток на этом мрачном свете. Директор ушёл всего час назад, громко хлопнув дверью перед моим носом. Он хотел от меня большего. Он знал, что я могу добиться большего. Но подобные мысли были бесполезны. Я провалился. Небольшой гвоздик, прорезавшийся из бархатной обивки кровавого цвета, начал впиваться в левое плечо, царапая пиджак дорогого серого костюма. Мне было всё равно. Я мог купить десяток таких пиджаков, но ни один из них не сможет придать мне таланта к музыке. Это невозможно. Это невозможно так же, как и невозможно привить мертвого человека. Есть возможность, но есть ли смысл, когда его сердце уже остановилось? Музыка - мой дом. Дом, где меня не любят и не ждут. Я истратил все данные мне богом ключи, но так и не смог открыть входную дверь в уютную парадную. Это не моё. Пожалуй, я смирюсь с этим. Это будет трудно, но я приму тот факт, что дело, которым я жил вплоть до третьего десятка, просто не для меня. А что тогда для меня? Что же я умею? Я умею петь, танцевать, играть на фортепиано. Я хорош в этом. Так почему я так плох в создании музыки? Неужели жить одним делом недостаточно для таланта? -- Нет, -- мысленно слышу я голос директора. Несмотря на всю строгость и закаленность своего характера, директор, он же Сергей Васильевич, не мог играть на фортепиано или скрипке. Он не мог станцевать балет или спеть эпизод всемирноизвестной оперы. Он просто любил и чувствовал театр. Ему было наплевать на написанные строки или спланированный сюжет. Сергей Васильевич смотрел на сцену в первом ряду. -- Я не знаю сценария и не знаю ваших персонажей. Вы обязаны рассказать мне об этом своей игрой. Нет оправданий искусству, -- говорил он, когда видел плохого актёра или танцора. Но он никогда не говорил этого музыкантам. Музыка для души, а душа у людей разная. Он не прав. Хорошая музыка придётся по душе всем. И если ваша музыка не понравилась Сергею Васильевичу, то это означает одно - вы бездарный музыкант. Я не планировал покидать театр, мне нужен был пинок под зад. Работа сквозь рукава не приносила денег в карман, оставляя лишь осадок на душе. И в моих планах было избавиться от этого осадка, несмотря ни на что. Постановка состоится под мою симфонию в следующем месяце и никто не сможет помешать этому. Довольная улыбка опалила мои тонкие губы и я потёр мозоли на подушечках пальцев. Ну что же, впереди вновь бессонная ночь за фортепиано. Схватив стопку исчерченной бумаги, я уже хотел было вернуться к сцене, но синяя шторка вдруг немного отодвинулась, пропуская в центр незнакомую мне молодую девушку. Она выглядела подростком, но её уставший вид говорил о том, что она явно старше. Её худые плечи дрожали, коленки были разбиты до крови. Она плакала. Я хотел попросить её покинуть сцену и отправиться в зал для репетиций, но краснота завораживающих голубых глаз не давала мне этого сделать. Мне было её жалко. Ну и что? Кто же пожалеет меня? Но нет, это было не то. Она заслуживала сострадания, в отличие от меня. Она же так красива. На худощавом до безобразия теле висело светлое кружевное платье, едва прикрывающее бледные бедра. Натянув до колен серые гольфы, незнакомка обтерла коленки краем платья и потянулась за пуантами. До этого я их не заметил: они лежали за её спиной. Потёртые и грязные. Не думаю, что она балерина нашего театра: на обуви не было отличительного знака, которого всегда требовал директор. Вместо того, чтобы вернуться на сцену, я вжался в кресло, не обращая внимания на злосчастный гвоздь, и принялся наблюдать за происходящей картиной. Чем дольше я сидел в тени, тем интимнее становилась обстановка. Девушка обула пуанты, приподнялась и завязала блестящие рыжие локоны в тугую длинную косу. Теперь они не спадали на плечи и я чётко видел насколько болезненной была её худоба. Кости торчали, ключицы были настолько видимыми, что об них можно было смело резать все мои наброски. Вдох. Я уже привык к виду стройных балерин, и поэтому смело могу сказать: она не занимается профессионально балетом. Она слишком истощена и слаба. Но что же довело её до такого состояния? Первые несколько минут она сидела, уткнувшись носом в колени. Тишина напрягала, как напрягали и красные пятна на гольфах и подоле платья. Почему кровь не останавливается? Она так сильно поранилась? И вновь вопрос без ответа: что с ней случилось? Может, она жила балетом и усердно тренировалась, чтобы пройти прослушивание в этот театр, но всё равно не смогла? Разумно и прекрасно, но театр не проводит никаких прослушиваний в разгар репетиций к крупной постановке, да и чужим в зал вход воспрещён. Может, её уволили из-за плохого танца? Слышал, что новый тренер крайне строг к своим ученикам и не терпит серьезных нарушений. Или, может... Мысли прервал скрип старых досок. Я думал, что она плачет, но нет. Раскинув плечи, девушка плавно приподнялась на один пуант и встала в стойку. Плавный взмах левой руки казался мне до невозможности тяжелым, казалось, что её миниатюрная ручка сломается от таких движение. И опять нет. Она не сломалась. Даже наоборот, начала танцевать. Со стороны этот танец мог бы выглядеть красивым и трогательным, но не для меня. Я понимал этот танец. Она умирала внутри, медленно и особенно больно. Все её движения говорили об этом. Её внешний вид кричал о помощи. Слёзы, очередной взмах, и по правой щеке покатилась массивная красивая слеза. Она прекрасна. Её душа такая хрупкая и сентиментальная, что я не мог на неё смотреть. Мне было больно от одного взгляда. Но как не было больно ей? Первый прыжок с разворотом и я вижу то, чего бы не хотел видеть сейчас. Тонкая лямка почти прозрачного платья спала к локтю, оголяя продолговатую яркую полосу на позвоночнике. Швы. Грубые и мужские. Уродливые и пугающие швы. Но она как-будто не замечала всего вокруг и продолжала танцевать до тех пор, пока её ноги не подкосились. Она упала на коленку и свернулась в своеобразный клубок, спиной ко мне. Я опустил взгляд на исчерченные бумаги. <<Симфония №1>>, - гласил заголовок. Раздался плач где-то со стороны сцены. Я сжал края бумаги в руках. Эта работа не достойна искусства. Она уродлива для искусства. Она уродлива, как эти отвратительные шрамы уродливы на прекрасном теле не менее прекрасной девушки. ..... КОНЕЦ 1 ГЛАВЫ