Одно целое

Когда-нибудь все изменится

Иногда осознание своей собственной беспомощности просто убивает. Хочется что-то сделать, решить свои проблемы, но не выходит. Тяжелое бремя связывает тебя по рукам и ногам, и нет никакого выхода, кроме как самоубийства. Это невозможно терпеть. Отчаяние ест тебя изнутри, а ты беззвучно кричишь и продолжаешь смотреть на убийственные картины, продолжаешь осознавать, что единственное, что ты правда можешь сделать в этой ситуации, так это не мешать. Чуя стоит на пороге своего дома и боится открывать дверь. Он давно сжимает чертовы ключи у себя в руке и даже не чувствует боли. Ее давно вытеснили… Физической боли больше нет… Теперь его обнимает со спины только душевная и ласково шепчет что-то на ухо, пока слезы непрерывно текут из глаз. Он боится… Боится, что зайдя в дом, снова почувствует мерзкий кислотный запах, который въелся в обои. Боится, что к этому запаху прибавится запах мертвечины. Боится, что обнаружит дома неживого истощенного человека, а разложившийся труп. Парень давно не живет один. Уже как два года они живут с Дазаем вместе. Поначалу все было так прекрасно, что даже не верилось. Они любили друг друга, почти никогда не кричали, и их дом не знал ссор. Также не знал отвратительных запахов, не знал грязи и мусора, а сейчас… Сейчас Накахара даже не хочет заходить в это гнусное здание. Не хочет видеть всего происходящего, хочет абстрагироваться… Он как можно чаще берет ночные смены на работе, лишь бы не находится в доме, который раньше он так любил. Он устает, падает с ног, но все равно работает. Ходит по улице, помогает кому-то, кто примет эту помощь, но не идет домой, тянет время. И сейчас, с ключами в руках, он хочет убежать. Как можно дальше, куда только посмотрит. Чуя не хочет заходить в дом и видеть одну и ту же картину. До того ужасную, что его самого тошнит. Может, сегодня все иначе? Вдруг сегодня все обошлось? Вдруг он войдет в дом и почувствует приятный запах ужина, ощутит на коже приятное тепло, увидит опрятного Осаму? Да… Сегодня точно все иначе. Он же не зря просыпается с мыслью, что сегодня будет лучше, чем вчера, а завтра будет еще лучше, чем сегодня, но нет. Это никогда не оправдывается. Все постоянно идет будто по одному графику. Только лишь чуть-чуть меняются расположения некоторых предметов. Больше ничего. Даже слова будто одинаковые… Чуя рывком вставляет ключ в замочную скважину и судорожно пытается открыть замок, при этом стараясь очистить мысли. Убрать страх, убить тревожность и сбросить с плеч груз отчаяния хотя бы на несколько секунд того, как он открывает дверь. Сегодня будет легче… Главное не отступить сейчас из-за дурацкого страха. Картина изменится… Она точно изменится! Главное… О боже… Все было как раньше. Сегодня не стало лучше, а вчера показалось точно таким же. В коридоре на полу его встретил уже настолько привычный шприц и жгут, что, кажется, Чуя скоро будет считать, что это нормально. Возле газовой плиты, которая давно не работала, была лужица блевотины мерзкого бурого цвета. Парень подавил рвотный позыв, продолжая изучать квартиру глазами, при этом стоя на одном месте. Углубляться дальше, в другие комнаты, было страшно. Он боялся не мерзкого вида самого помещения, он боялся увидеть Дазая. А учитывая то, что у самого входа лежал использованный шприц, он точно под действием героина. Осаму не слезает с иглы уже больше четырех месяцев. Может, больше. Может, меньше… Чуя давно потерял счет времени. Для него все было одинаковым. Он не видел разницы между секундой, часом и веком. В любом случае это было очень много. Секунда – долго. Минута – так много, что даже тошно. Час – почти вечность. День – будто пару веков в заточении. Год – он уже в петле. Чуя давно не чувствовал себя человеком. Вроде люди радуются, ходят гулять с друзьями, обнимаются парочками, чувствуют себя счастливо, радуются, и будучи даже одинокими – улыбаются, говоря, что у них все нормально и так им даже лучше. А главное, чувствуют хоть что-то. Даже грусть уже показывает, что ты человек. А что Чуя? Он… Он просто пустой сосуд. Все эмоции из него высосали, выели ложечкой, а остатки «заботливо» вылизали. Он давно уже не чувствовал ничего, кроме отчаяния и безысходности. Даже грусть к нему больше не приходила. Обходила стороной и недовольно фыркала, как только краем глаза видела его дырявое тело. Но реагировала она так даже не на эти дыры. Ее не устраивало то, что сквозь них ничего не было видно. Только пустота, ничего более. Шаг вперед – и Накахара чувствует кислотный запах сильнее. Не сказать, что раньше он его не замечал, но вроде до этого аромат был не таким сильным. Чуя задерживает дыхание и шагает дальше, даже не снимая обувь. Риск того, что он наступит на полу на что-то омерзительное очень высок, поэтому легче пройти в его заношенных ботинках, которые можно будет протереть салфеткой и забыть. А носки нужно будет стирать, да и ощущения будут не из приятных. Казалось бы, чтобы никуда не ступить, можно включить свет, ведь в помещении было темно, но… Чуя не знал, есть ли у них электричество. Отключили его или все же оставили, позволяя пользоваться столь великолепной для них роскошью. Накахара платил счета раз в три месяца, из-за чего и появлялись некоторые проблемы. Как бы он не работал, зарплата была не из самых больших, а кормить двух людей, учитывая то, что один из них – наркоман, было почти невозможно, но он пытался. Наверно, им вместе с Дазаем стоит переехать в маленькую квартирку в вшивой многоэтажке, а не иметь дом с двумя комнатами, который из-за них превратился в мерзкое пристанище, в котором невозможно жить. Чуя проходит еще немного и видит открытую дверь в комнату. Небольшой прямоугольник показывает вид на кровать, на рыжую лужу на полу и бледное, истощенное, местами синее тело с безжизненным стеклянным взглядом. Зрачки Дазая расширены. Честно, Чуя и не помнил его с другими. Это было так давно… Наверно, две жизни назад? Половица скрипнула, и Осаму, как заторможенный, начал поворачивать голову только через секунд пятнадцать. Еще полминуты ему потребовалось, чтобы зафиксировать ее в одном положении. Еще минута, чтобы сфокусировать взгляд и увидеть силуэт. Хотя, в какой-то степени, это было бессмысленно. Он все равно видел только бессмысленные пятна, цвет которых он даже не помнил. – Ты кто? – хриплый, почти безжизненный голос – Эй, Осаму… Это я… Тебя опять тошнило? Ответа не последовало. Послышался лишь скрип матраса, который был в ужасном состоянии несмотря на то, что куплен был недавно. В этом доме ничего не держится долго… И с каждым днем здесь все только хуже. Так будет всегда, да? Чуя не стал переспрашивать Осаму. Это было очевидно… Кроме него здесь никого не было и не могло быть. У Дазая не осталось друзей тогда, когда он приобрел наркозависимость. Только Чуя оказался более стойким и продержался с ним до этого дня. Но его нервы тоже не железные. И, честно, они давно сдали. Теперь вывозила только актерская игра. Накахара строил из себя заботливого, все еще любящего и милого партнера, хотя на самом деле его уже воротило от всей этой ситуации. Он не знал, что делать, и постоянно пускал все на самотек. Но это только усугубляло положение изо дня в день. Осаму все больше кололся, иногда не рассчитывал дозы и переживал страшнейшие ломки. А Чуя все больше притворялся здоровым молодым человеком, в то время как в кармане его брюк всегда лежал блистер с успокоительными. Это утомляло… Абсолютно все происходящее в его жизни было однотонным и мерзким. Вот он снова убирает лужу чужой рвоты в одной и во второй комнате, снова садится в одно и то же кресло, берется за переносицу, слышит, как орет Дазай и извивается на кровати, вскоре начиная смеяться. После, все вновь затихает и повторяется минут через пятнадцать. Он оставил попытки останавливать Осаму. Каждый раз это заканчивалось тем, что он либо кололся в каком-нибудь подвале с непонятными людьми, или игнорировал Чую и шел колоть героин на улицу. Также его не могли остановить родители. У нарколога он тоже был, но не помогло. Дазай не принимал каких-то два дня, после чего заявил, что ему чего то не хватает. Как оказалось, галлюцинаций. Почему он вообще начал принимать наркотики? Почему ни о ком не подумал? Может, все еще можно ему помочь? Может, стоит поговорить с ним по-поводу того, почему он стал колоться? Вдруг это поможет? Да… Обязательно поможет. Но не сейчас… Через минут тридцать.

* * *

Прошел некоторый промежуток времени. Чуя все еще сидел в кресле, не двигаясь. Он еще ни разу не переменил позу, боясь спугнуть воспоминания. Да и зачем ему в целом подавать признаки жизни? Хотя… Можно назвать это жизнью? Перед глазами стояла картина их счастливых дней. Как они резвились, играли, как маленькие дети, иногда даже кормили друг друга с ложечки. И… Смеялись. Были поистине счастливы и не выживали изо дня в день с мыслью, что все точно переменится с рассветом. Хотя, видимо, так думает лишь Чуя… Он один теплит этой надеждой. У Дазая все хорошо, пусть он и думает так только под наркотиками. Он не волнуется о том, как ему выживать. Не думает, чем платить за дом. Его не волнуют санитарные нормы. Его волнует только то, где ему достать дозу. Он берет ее в долг, а после под порогом их дома постоянно стоят какие-то бугаи, требовавшие чего-то от Накахары, потому что, как выражались они: «Нарик нам ничего не даст, это очевидно. Так что, принцесса, либо ты платишь нам деньгами или натурой, либо же мы твоего любимого… Как его там? Не суть. Пришьем. А знаешь значение этого слова?» И Чуе правда приходилось платить из отложенных средств. Конечно, он не терял возможности после этого отчитать Дазая, покричать, сказать, что он и так устает, из кожи вон лезет, а шатен себя так ведет, но это ничем не заканчивалось. Обычно все такие «диалоги» Осаму лежал на кровати или полу, смотрел в потолок и глупо улыбался, будто мог увидеть там что-то кроме осыпающейся побелки. И, как ни странно, он правда видел. Чуя отдал бы все, лишь бы Осаму перестал принимать. Он любил его… А Дазай нет. Ему нравились только наркотики, которым он постоянно и улыбался. Накахара давно не видел, чтобы шатен смотрел на него с улыбкой. Да и рыжий не был уверен, что Осаму правда улыбался когда-то искренне, по-настоящему, не с помощью наркотиков… Старое кресло издает неприятный звук, как только с него встают. По помещению глухим стуком раздаются чужие шаги. Белая, местами пыльная и пожелтевшая дверь скрипит. Ее давно никто не смазывал, да и не собирался. Эта бессмысленная доска никому не нужна, так же как и Чуя стал не нужен Дазаю. В комнату, пропахшую все тем же омерзительно-кислым запахом, заглядывают. На кровати с рваным постельным бельем лежит Осаму. Его взгляд устремлен в потолок. Зрачки все еще расширены, а когда-то янтарные глаза потемнели, из-за чего создавалось ощущение, что радужка отсутствовала. Больно было смотреть на него такого: измученного, не видящего смысла и постоянно хмурящегося. Несчастного.. – Осаму… – Замолчи. Это иррациональная боль. Это невозможно слышать… Слышать, как твой любимый человек говорит тебе «замолчи» и даже не обращает на тебя внимание. Это заставляет сомневаться… Сомневаться в себе, сомневаться в своих чувствах и сомневаться в том человеке, который прямо сейчас лежит на кровати и бессмысленно смотрит в потолок. Но Чуе это ничего не дает. Ему все ещё безразлично. – Осаму, я хочу с тобой поговор… – Закрой. Свою. Пасть, – злостно отчеканил Осаму, протягивая руку к потолку и делая вид, будто он кого-то бережно поглаживает пальцами по щеке. – Из-за тебя я не слышу их… Ты им мешаешь. Ты мешаешь мне… Выйди и забудь, что ты что-то из себя представляешь. Ты – кучка мусора… Ты такой же, как все… А они другие… – снова круговое движение пальцами вверху. – Они единственные понимают меня… А ты... Ты никогда меня не понимал. Делал вид, что тебе интересно со мной… Слушал… Но я наконец понял, что это просто было притворство, и ты считал меня… Глупым психом, – он улыбается. – А они… Они понимают каждое мое слово… Мне плохо без них… А ты мне мешаешь. Проваливай, – последнее слово было сказано с невероятной злобой. – Дазай, они не настоящие, это наркотики… Те, кого ты видишь – не существуют… Пойми… Говоря это, Чуя не чувствовал абсолютно ничего. Ни желания доказать Осаму свою точку зрения, ни отчаяния, ни любви к шатену. Пустота. В такой ситуации, ему, наверно, стоило бы плакать, ведь Осаму говорил нечто подобное, но… Слез не было. Какая то отрешенность… И ощущение того, что какой то неведомый груз упал с его плеч, ведь по сути Дазай этим высказыванием сказал Чуе, что тот ему совершенно не нужен. Хотя рыжий и так понимал это. От Осаму уже не исходило то тепло, которое стало Чуе родным ещё с первой их встречи: милой, нелепой, где-то даже детской, но такой родной и искренней, что при воспоминании о ней хотелось плакать, но Чуя не мог. Он даже не пытался… – Скажи, я тебе не нужен, так ведь? – ровным и отвратительно холодным голосом произнес Чуя, сжимая дверную ручку. – Да, принцесса. Ты мне нахуй не сдалась. Осаму ухмыляется, а Чуя продолжает сверлить его взглядом, борясь с желанием убежать и избавить себя от мук как можно скорее. Дазай сказал, что Накахара ему не нужен… Это получается… Он зря волновался? Зря боялся оставить Осаму одного? Просто выгнать его? Наконец порвать с ним? Неужели все было так просто всю жизнь?.. – Мг… Понял тебя. Чуя улыбается. Эта улыбка делает больно. Уголки губ будто разрываются, а мышцы лица будто разъедает кислотой, но… Он не может перестать. Это выходит как-то… Само по себе. Он никому здесь не нужен… Он, черт возьми, никому не нужен! Никому не должен! Больше можно не ждать? Больше не нужно смотреть на рассвет, а после обводить всю комнату взглядом в надежде на то, что что-то изменилось? Не нужно?.. Глупая улыбка все еще не сходит с его лица. Он смотрит на хмурого Дазая и улыбается… Так по-детски, невинно… Сейчас можно подумать, что он счастлив… Но это невозможно понять. Он чувствует себя разбито, но улыбается. Путается в своих же чувствах и… Не понимает причину своей радости. Если подумать, то можно понять, что ему буквально плюнули ядом в душу, когда произносили те слова. Но… Это так приятно. Приятно чувствовать, как тебя разъедает изнутри от этого плевка. Чуя теперь понимает, что он человек… И что его здесь больше ничего не держит. Никогда ничего не держало… – Осаму, я тебе не нужен? – решает переспросить Чуя. Молчание. –Осаму… – Да. Чуя улыбается еще шире. И из-за этого он так долго убивался?.. Все эти четыре месяца Накахара боялся уйти. Боялся оставить Дазая одного. Думал, что у них двоих еще остались чувства и они дополняют друг друга… Как же он ошибался. Осаму ведь дополняют только наркотики и его галлюцинации, а Чуя ему не нужен. Он сам так сказал… И Накахара больше ничего не чувствует. К этому человеку он больше ничего не чувствует… А приятное тепло в груди – окончательное опустошение и свобода. Неужели все правда было так легко? Просто… Спросить и все. Не мучится, не волноваться, не думать, освободиться… Чуя закрывает дверь все с той же улыбкой. Ищет пожелтевшую полуобщую тетрадь и находит рядом почти исписанную ручку. Кто-то говорит, можно записывать мысли на бумаге, когда слишком плохо или наоборот – ты счастлив. Парень всегда следовал этому, и ему помогало. Но он никогда не писал что-то, когда был счастлив. Хотя можно ли назвать что-то в его жизни счастьем?

18. 11. 2022

В очередной раз пишу какой-то бред. Записи в этой тетради, наверно, завтра сожгу или оставлю Дазаю, чтобы он прочитал все до последнего, и, может, постыдился. Хотя мне ни к чему его стыд. Мне абсолютно все равно.

Я в праве выбирать время. Мне далась такая возможность. Только я не знаю, какое будет более красивое… Какие-то числа из книг я брать не хочу, банально... Да и никто не поймет мою задумку. Можно… 19:29. Первое число – день рождения Дазая. Второе – мой день рождения. Тоже никто не поймет, но я буду приходить, смотреть и радоваться.

Сегодня я не буду сидеть до рассвета. Я и так знаю, что что-то изменится.

Завтра я напишу Осаму записку и оставлю ее на столе. Надеюсь, что в своем трезвом состоянии он прочтет ее или хотя бы попробует прочитать. Я оставлю ему все деньги со счетов. Мне они не понадобятся, а ему еще платить коммунальные услуги. Надеюсь, если он поймет, что меня нет, то одумается. Хотя, думаю, мой уход никак на него не повлияет. Я ему безразличен. И, на удивление, его безразличие только облегчило мою жизнь.

Другим бы было плохо, а мне наоборот – до того хорошо, что я, наверно, начинаю понимать, что этот день хоть чуть-чуть, но лучше вчерашнего. А завтрашний… Я жду его, как никогда. Завтра все нормализуется…

Я надеюсь, что смогу вытерпеть эту ночь с Осаму в одной кровати. Не сказать, что я чувствую к нему огромное отвращение, но… Мы больше не так близки, как раньше. Мы отдалились друг от друга, и больше нас ничего не связывает, кроме как силуэты тех нас – юных и глупых.

Я разочарован в себе, ведь не понимал этого раньше. Если бы все вскрылось с самого начала, я бы не мучился столько времени… Но теперь все станет лучше. Я уверен в этом. Если ты никому не нужен, то жизнь становится… Легче? Да.

Чуя Накахара

Ручка отложена на стол. Тетрадь теперь покоится в тумбе, которая имела неприятный для глаз цвет. Да и ассоциации с ней не самые лучшие… Несколько раз именно на этот предмет мебели Дазая тошнило во время ломки. Именно здесь происходили самые грязные вещи… Один раз, здесь, без согласия Чуи, его изнасиловал шатен под наркотиками. Накахара даже и не мог подумать, что было у этого человека в голове и что он видел, но парень точно может сказать – было чертовски больно и неприятно. Осаму даже не удосужился растянуть его как следует, а вместо смазки использовал свою слюну. Если у него что-то не получалось в тот момент, он бил стены, Чую и все, что только попадалось под руку. Рыжий все равно простил шатена, хоть тогда Осаму и порвал его, из-за чего пришлось взять выходной на работе, ведь ходить было просто невозможно. Чуя всегда прощал его, спихивая все на затуманенный наркотиками разум. Но как же он ошибался… Нужно было просто уйти, и не пришлось бы делать запланированное. Не сказать, что Чуя всегда все терпел. Он никогда не был терпилой и не собирался им быть. К таким людям он чувствовал только лишь отвращение, но… Когда тебя полностью убивает отчаяние, ты не видишь смысла бороться с тем, что тебя не устраивает. Ты просто начинаешь принимать это как должное, как испытание… И рано или поздно тебя это убивает окончательно. В тот день пошел второй с половиной месяц того, как Дазай начал принимать. К этому времени Чуя уже чувствовал себя отвратительно. Он перестал реагировать на что-либо, частично перестал испытывать эмоции, только иногда плакал от все того же отчаяния. И тогда все еще надеялся, что это закончится. Закончится как можно скорее… Но ситуация изо дня в день усугублялась. Что-то пропадало из характера Осаму, а что-то мерзкое, пустое и темное – добавлялось. В первый месяц он просто вел себя агрессивно и не замечал Чую. Кидался на воздух, кричал и постоянно с кем-то переговаривался. Накахара, конечно же, пытался его как-то усмирить, иногда давал подзатыльник или что-то вроде этого, валил на пол, заламывал руки и иногда ударял головой об пол, когда терпения уже не хватало, а Дазай вел себя отвратительно. Тот всегда отключался. И именно тот месяц Чуя пытался что-то сделать. Во второй месяц все усугубилось. Осаму больше не был таким агрессивным, но разговаривал с какой-то Констанцией. Делал вид, что танцует с ней, а сам брал любой предмет со стола. Один раз была даже штора. В своем состоянии Дазай срезал ее половину и начал танцевать с ней. Тогда было крайне сложно разжать его руки и забрать чертов нож, а после – штору. В тот день, когда из-за этой ситуации ему пришлось встать в три часа ночи, Чуя и почувствовал опустошение и дикую усталость. В середине второго месяца и произошло то ужасное событие. И Чуя больше чем уверен: Осаму не думал, что занимается любовью с рыжим. Он думал, что занимается любовью с Констанцией. Поэтому и было так больно… Секс с женщиной и мужчиной отличается подготовкой и еще многим другим. А Осаму всего этого не делал. Не растягивал, не использовал лубрикант. Он думал, что делает это с женщиной. Третий месяц не менее ужасный. Осаму больше не приставал к нему, не видел Констанцию, но продолжал с кем-то разговаривать. И разговоры были ужасные. Дазай говорил, как завидует людям со смертельными болезнями. Говорил, что пробовал умереть, но его постоянно спасало какое-то рыжее существо. Говорил, что его никто не понимает. И… Весь тот месяц пытался умереть. Это безумно ударило по психике Чуи. Она и так, полумертвая, билась в клетке обстоятельств и пыталась не задохнуться. Но… Когда Накахара вытаскивал Осаму из петли, она получала еще одну порцию удушающего газа. На четвертый месяц Накахара перестал функционировать, как человек. Он просто существовал. Работал, убирал, работал, расплачивался за долги Осаму, ведь ему постоянно угрожали, и еще раз работал. Прятать деньги от Дазая Чуя даже не пытался. У этого ублюдка получалось и без капитала добыть героин. Так было всегда… С самого первого месяца. Тогда еще Чуя прятал свою зарплату, не говорил Дазаю о деньгах, но потом к нему начали приходить совершенно разные люди. Все, как один, говорили: «Пора платить долги за своего паренька, голубок». Накахару это бесило, но он не мог ничего с этим сделать. Осаму всегда был хитрее. Табурет скрипит, а Чуя тихими шажками направляется в комнату. Осаму все ещё неподвижно лежит на кровати, смотря в потолок. Накахара не обращает на это внимания и ложится рядом. Он кладет два пальца Дазаю на шею, проверяет пульс и больше не трогает его. Закрывает глаза и погружается в легкую дрему. Осаму молчит. Сегодня Чуя не будет ждать рассвета. Он уже знает, что завтра будет лучше.