Лунатик, Бродяга и остальные

Ремусу понадобилось полгода и шестнадцать дней, чтобы простить Сириуса. На самом деле — и он отрицал это всеми силами — в первый раз Ремус подумал, что больше не держит на него зла, уже через две недели после случая. Но внутри было такое месиво из гнева, обиды, боли, любви и чего угодно еще, что Ремус не представлял, как можно было просто взять и простить Сириуса. Он не понимал, почему так быстро готов был это сделать. Он ненавидел себя за то, что хотел это сделать. Он не знал, как после всего вообще можно остаться теми, кем они были раньше. Но это произошло. На выцветших полях ветер раскидывал тонкое покрывало снега, голые ветви дробили темное небо, когда Ремус застал курящего Сириуса у настежь раскрытого окна в спальне и накинул на его плечи плед. Они всегда говорили самое важное через жесты и прикосновения. Но после выкуренной сигареты Сириус впервые попросил его о словах. — Скажи это. — А разве не понятно? — Мне нужно, чтобы ты сказал. Словами. — Сириус повернулся к нему. Ремус не хотел. Смотря на Сириуса, его внимательные серые глаза, упрямые брови и открытую позу, он считал, что это уже слишком. «Я прощаю тебя» звучало как-то пафосно — и кто он, Ремус, такой? Сам Мерлин? Пришлось дать себе мысленную пощечину: поступок Сириуса требовал извинений, и Ремусу необходимо было подтвердить вслух, что он принимает их. В конце концов, на то самое долгое-слезное раскаяние Сириуса, когда Ремус впервые нашел в себе силы посмотреть на него, он легко сказал что-то вроде: «Можешь себе в глотку запихать свои извинения и подавиться ими». Ремус закрыл окно. — Я прощаю тебя, Сириус. Сириус улыбнулся, а у Ремуса словно сердце на место вернулось. Будто это он столько времени вымаливал чужое прощение. — Ты понятия не имеешь, как сильно я хочу поцеловать тебя. Ремус думал, что все-таки имел некоторое представление. Он отчего-то смущенно закусил губу и опустил взгляд. — Я уже забыл, каково это. — Тогда тебе придется вспомнить, — Сириус закинул руки на его шею и приблизился на последние полшага, что разделяли их.