Родители

— Стэнли. Стэнли поднял взгляд на своего мужа. Он легко осмотрел нахмуренные, тонкие бровки, невероятно мягкие, поджатые губки, а также — совершенно внезапно — круглые щечки, которые появились в этом теле впервые за всё их знакомство. Щечки, Стэнли знал, были мягкими и приятными на ощупь, но Ксено от одного только намёка на них невероятно злился и раздражался, начиная грустить по неизвестной для него причине. Если что Ксено и ненавидел в окаменении больше всего, так это две вещи: щечки и… — Я беспокоюсь за Гена. Стэнли тоже нахмурился. Беспокойство за сына не покидало не одного только Ксено. Он прекрасно видел множество расколотых статуй, от одного вида которых невольно пробирала дрожь, стоило только представить, что подобная участь могла затронуть члена его семьи. — Гену сопутствует удача, — сказал он в итоге. Это было правдой, даже если Ксено обычно не верил в удачу. Стэнли тоже не верил, однако если они чему и научились за пятнадцать лет в роли отцов, так это тому, что дети могут удивить тем, насколько хорошо им везёт. К примеру: их мальчик дожил в их семье до восемнадцати лет. Он не выпил смертельно-ядовитого химиката (даже если и выпил несколько других, также ядовитых, веществ), не был случайно застрелен из пистолета (даже если в него случайно попало несколько пуль из сломанной винтовки, которую заклинило) и даже не взорвался. Последнее особо важно. Ради собственного здравомыслия даже Ксено перестал считать, сколько раз они были близки к тому, чтобы похоронить своего ребёнка из-за какого-либо взрыва, будь этот самый взрыв дома, в домашней лаборатории, в школе, в школьной лаборатории, в кабинете директора, в командировке Стэнли, на совместном отпуске, рядом с ракетными двигателями, в чулане для метлы, под столом администратора в том отеле в Австралии… в общем, Снайдер весьма гордился тем, что их ребёнок очень живучий. — А что, если его статуя всё-таки сломается? — спросил Ксено. Стэнли опустил взгляд на первый в этом каменном мире стол, где они оба сейчас скручивали сигареты вручную. Потом сел поближе к мужу, приобнимая за плечи и повторяя: — Гену очень везёт, — с гораздо большим весом сказал он. — Если уж наши статуи остались целы, то его — тем более. Ксено посмотрел на него, пожевал губы, вздохнул, но явно про себя согласился. Если кому в семье и не везло, так это именно учёному. (Больше всего во время своего окаменения Стэнли переживал именно за Ксено. Да, за Гена он тоже очень волновался, но он верил в то, о чём сейчас говорил супругу. Их сыну везёт и неудача того обходит стороной, так что статуя точно останется целой. А вот за мужа такую гарантию дать никто не мог и если среди них троих чья-то статуя и была под угрозой, то именно статуя Ксено). — Хорошо, — озвучил Ксено вслух. — Вероятность того, что статуя нашего сына осталось целой, выше, чем вероятность того, что она сломалась, даже несмотря на то, что в Японии очень высок процент землетрясений. И это не учитывая возможных извержений горы Фудзи… но что, если он освободился из камня раньше нас? И не на год-два, а на сто, или даже на двести лет раньше? В Америке намного больше зданий, чем в Японии, так что процесс освобождения мог начаться раньше. — Вероятность того, что он освободился раньше нас, равна вероятности того, что он освободился примерно с нами и вероятности того, что он всё ещё внутри камня, — сказал Стэнли спустя нескольких долгих секунд общей тишины. — Пусть в Японии и меньше домов, чей материал должен был разлагаться одновременно с материалом американских домов, местные землетрясения могли помешать образоваться тому веществу, который нас освободил, в нужном месте с нужной концентрацией. Скорее всего он освободился либо на пару лет раньше нас, либо одновременно с нами, либо всё ещё внутри камня и может освободиться через пару лет. — Через пару лет мы и сами его освободим, — кивнул Ксено, явно соглашаясь с его словами. Стэнли невольно засмотрелся на его мягкое, но в то же время весьма решительное выражение лица. Он просто не мог не смотреть на Ксено, когда тот был так сильно настроен на защиту их сына. Самые трогательные моменты произошли именно тогда, когда его муж был настроен и уверен настолько, что даже полмира не были для него преградой более, чем «мелким, временным неудобством». Ведь, в самом деле, что такое половина земного шара, когда в Японии их ждал сын? — Но что, — начал Ксено, продолжая свою мысль. — Если он освободился на пару лет раньше нас с тобой? Они помолчали. Стэнли собирался было что-то сказать, однако прежде, чем он успел это сделать, Ксено продолжил: — Ген. Наш с тобой Ген. Стэнли, он ведь даже готовить не умеет, как он выживет совершенно один в этом каменном мире? Что, если он умрёт от голода? — Мы с тобой тоже не умеем готовить, — попытался защитить он ребёнка. — Но мы ведь выжили. С некой ностальгией Стэнли вспомнил кулинарные шедевры Ксено. В начальной школе тот случайно спалил собственный дом, когда пытался приготовить шоколадное печенье. В средней школе пожарные так часто к ним ездили, что некоторые ученицы заранее готовили письма с признаниями в любви, ориентируясь на те дни, когда их класс имел в расписании урок домоводства с пометкой «кулинария». В старшей школе учителя были более опытными, но не очень — Ксено случайно сломал несколько деревянных досок, прожёг около восьми сковородок, разобрал четыре духовки, сварил вместе несколько схожих по размеру кастрюль. Но то ещё ладно. Стэнли впервые обеспокоился за сохранность Ксено, когда тот решил вместо готовки яиц заняться инкубацией «опытных образцов №58». Не то чтобы он не верил, что его друг не сможет высидеть куриц — он просто не верил, что те яйца принадлежали курицам. Хотя даже яйца были лучше, чем изобретение ядерной бомбы из микроволновки с помощью кетчупа. В самом деле, Ген даже не мог самостоятельно изобрести горелку. А горелка, согласно его личному опыту, самое опасное для учёных, решивших что-то самостоятельно на кухне приготовить. За него-то уж Стэнли не волновался ни капли — поклюёт знакомых ягод, чай, не настолько он с растениями незнаком. Из травки сплетёт себе сеть, поймает рыбку. Проткнёт палкой, а там и на костре пожарит. С костром, конечно, может выйти проблема, но разве в Японии не найдётся хотя бы одного сухого дерева? — Нас двое, а он один! — жёстко отчеканил Ксено, прерывая тем самым его мысли. — У нас есть одежда! А что Ген будет делать зимой?! — Скорее всего, Ген тоже не будет один, — логически мыслил Стэнли. — Зимой никто из нас не очнулся, так что и Ген зимой будет в камне. А там есть чуть больше девяти месяцев для пробуждения ещё кого-либо. — Но что, если Ген окажется один на один с каким-нибудь японским преступником?! — заволновался Ксено. — Я так и знал, что нельзя было отпускать его одного в другую страну! — В Японии очень низкий уровень преступности, — покачал Стэнли головой. — Ты ещё скажи, что именно преступник освободит нашего сына из камня. Ксено, подумав, усмехнулся. Мужчина кивнул головой, соглашаясь, мол, в самом деле, глупость сказал. — Но всё равно, — вздохнул Ксено спустя пару минут тишины, которая прерывалась только звуками дикой природы и шуршанием их рук от кропотливой работы по созданию сигарет. — Я не могу не волноваться. — Понимаю, — глухо согласился Стэнли, прежде чем прокашляться. — Мы хорошо его воспитали. Он уже взрослый и самостоятельный. — Ты прав, — вздохнул его муж. — Он хорошо понимает, что в таком мире в одиночку не выжить, поэтому я хотя бы могу не волноваться, что он станет врагом какого-нибудь сильного лидера японских воскрешенных. Стэнли кивнул, продолжая мысль: — Я возил его в Африку, где купил двухчасовой курс по приручению львов. Подобные хищники ему не страшны. — Дурень, — ласково сказал Ксено, улыбаясь, как он делал это всегда, если Стэнли сказал что-то ненаучное. — Львы не живут в Японии. — В японском зоопарке были львы. Учёный закатил глаза: — Четыре льва вряд ли дадут потомство, которое будет существовать почти четыре тысячи лет. В Японии нет никаких хищников, там из опасных животных разве что дикие кабаны. — Кабанов Ген тоже смог приручить, — припомнил Стэнли. — Хотя приручение львов было дороже. Ксено помолчал, прежде чем резко поднять свою голову: — А змеи? В Японии ядовитые змеи, Стэнли! На змей взятых в отпуск денег уже не хватило, но говорить об этом Ксено явно не стоило. Хотя бы потому что нужные деньги ушли на какие-то эксперименты самого учёного, которого сейчас от таких новостей удар хватит. — Ты не помнишь? — спросил вместо этого Стэнли. Ксено подобрался, словно готовился атаковать в ответ. — Ксено, ты подарил ему книгу о ядовитых змеях на тринадцатый день рождения, а потом около двух часов рассказывал, как их обнаружить, как от них убежать и что делать, если произошёл укус. Вряд ли после этого Ген смог бы почерпнуть что-то новое от экскурсовода. — Ты прав, — тут же согласился учёный, потому что не согласиться значило бы, что он рассказал их сыну неполную информацию, а такого просто быть не могло. Ксено всегда и всё рассказывал в подробностях. Они снова какое-то время помолчали. — А что, если его кто-то захочет убить? Ты ведь знаешь, какой Ген — наш мальчик так любит устраивать хаос! «Интересно, в кого он такой пошёл», — с некой иронией подумал Стэнли, с интересом смотря на волосы своего мужа. Те были мягкими, гладкими, блестящими, как никогда, спасибо восстановительному эффекту окаменения. — Ну кто захочет убить нашего сына? — закатил он глаза, пытаясь показать, насколько глупо это звучит. — Он фокусник, Ксено, фо-кус-ник. Ты когда-нибудь будешь считать фокусника за врага? За врага, которого нужно убить? Уингфилду ничего не оставалось, кроме как кивнуть, признавая поражение. Они снова помолчали. Сигарет становилось больше, но нервозность Ксено никуда не уходила: — Ген, он ведь ещё такой… наивный. Его кто угодно может обмануть, чтобы воспользоваться. Стэнли вспомнил, как всего год назад этот самый «наивный» парень сказал, что пойдёт учиться в Гарвард, чтобы стать учёным и гордостью семьи, как того хотел Ксено (даже если сам Ксено первые года три рассчитывал на Оксфорд). Ген спокойно собрал вещи, взял деньги, сам купил билет и твёрдо, решительно пошёл вступать во взрослую жизнь, прекрасно зная, что родители всегда примут его обратно и всегда его поддержат, что бы ни случилось. В нужное время позвонил, рассказал об общежитии, о соседе по комнате. По просьбе Ксено показал и соседа, и комнату, и вид из окна, и коридор общежития, и само общежитие, и университет, и даже самую большую лабораторию, которой их главный учёный удовлетворен не был, сославшись на «сойдёт». Месяц спустя их сын очень неожиданно оказался на японском телевидении, которое было весьма далеко от престижного университета. Ещё более далеко от какой-либо серьёзной научной программы тоже, к слову. Даже сам Стэнли был удивлён тому, как ловко их ребёнок надул их обоих — никто из них и помыслить не мог, что тот улетел на другое полушарие, да ещё и занялся фокусами и «ментализмом», которое за науку вообще было невозможно принять всерьёз, учитывая профессии обоих родителей. И Ксено даже не мог спорить с Геном на тему «Ты слишком молод, чтобы жить один и так далеко!», потому что к тому моменту их сын уже жил один, уже зарабатывал деньги и уже сам со всем справлялся. Даже если, оказывается, его главное увлечение в жизни — это фокусы, о которых сын здраво решил не рассказывать учёному и военному. — Его репутация будет бежать впереди него, — сказал он в конечном итоге, не желая прямо сейчас напоминать Ксено о том, что произошло на восемнадцатилетие Гена. — Никто не захочет связываться со странным менталистом из телевизора, который написал ещё более странную книгу по психологии, — подумав, добавил. — Книгу с картинками, Ксено. — Верно, — облегчённо вздохнул Ксено. — Ген умён, он легко сможет обдурить тупых, а умные будут остерегаться и сами не полезут к нему. Оба почти одновременно кивнули. Их сын был достаточно умён, чтобы оставаться максимально незаметным где-то в середине, так что никто ему тамошними копьями угрожать не станет. Хоть за это можно не волноваться. И что кто-то попробует им воспользоваться можно тоже не волноваться. Если Стэнли что и знал о своём ребёнке, так это о его природной лени, которую не могло исправить даже жесткое военное воспитание. Вряд ли в мире найдётся хоть один человек, который заставит Гена работать и трудиться. Даже ради него самого. — Но что, если Ген всё-таки влезет в какую-то заварушку? Он никогда не мог оставаться в стороне, если происходило что-то, что, по его мнению, было интересным! Это было нормально в шестилетнем возрасте, когда он пытался поссорить всех своих одноклассников, но сейчас ведь совсем другое время! — Что, как ты думаешь, может произойти в это время? — удивился Стэнли. — Кто-то из возрождённых что-то не поделит? Люди поссорятся? Начнут войну? Ты что, думаешь, наш Ген будет участвовать в какой-то японской войне возрождённых? Они оба посмотрели друг на друга, прежде чем рассмеяться. Стэнли не мог отвести взгляда от лица Ксено: чуть смущенное, словно бы он признавал сказанную глупость; с широкой улыбкой, блестящими глазами и круглыми щеками. — Ты прав, — покачал Ксено головой. — Единственное, что может произойти в это время, так это война, и даже я считаю людей достаточно разумными, чтобы не совершать подобные глупости тогда, когда человечество находится на грани вымирания. Даже если существует невероятно мизерный шанс, что наш сын окажется втянут в какую-то заварушку, то ты научил его прятаться и не высовываться. Ген умеет молчать, когда надо, а ещё строить невинные лица, чтобы его не заподозрили. Да. Как тогда, в школьном чулане с мётлами, когда, чтобы не идти на контрольную по математике, их сын решил попробовать последовать примеру отца и едва не отравил всю школу моющими средствами, которые нельзя было смешивать из-за присутствия в них кислот и щелочей, так как пары исходного вещества становятся смертельно-ядовитыми. Стэнли так сильно не хотел снова связываться с детскими психологами, что ему ничего не оставалось, кроме как попросить сына свалить вину на другого мальчика. Ген так хорошо вошёл в роль, что даже расплакался и они смогли успеть на презентацию Ксено по ракетным двигателям в соседнем городе. Хм. Возможно, отчасти именно они виноваты в том, что Ген решил стать недо-психологом. Отчасти. — Вот видишь, — сказал он, чувствуя странное умиротворение при мысли, что Ген снова что-то химичит. Почти как Ксено. — Волноваться совершенно не о чём. Ксено кивнул, вздыхая. Стэнли невольно засмотрелся на эти мягкие губы, наполненные кровью и здоровым мясом. Не бледные, не обкусанные, не обветренные. Ему нравились любые губы Ксено, хотя бы потому что это были губы Ксено, однако не каждую жизнь выпадает возможность увидеть их в здоровом, отличном состоянии. Стэнли очень хотелось их поцеловать. И в тот момент, когда он уже хотел наклониться вниз, Ксено снова заговорил с беспокойством: — Но что, если он всё-таки освободился из камня раньше нас? Ты ведь знаешь, Стэнли, американская кукуруза — важный промышленный продукт, который сейчас представляет невероятную ценность. Японцы могут нацелиться на него. — Так? — спросил он через пару секунд, когда дальше ничего не последовало. Ксено недовольно окинул его взглядом: — Наш Ген может решить, что это отличная идея — отправиться в Америку вместе с членами команды экспедиции, чтобы освободить нас с тобой и тем самым вернуть некий сыновий долг! Ты только подумай об этом, Стэнли! Отправиться через пол мира на деревянном корабле, который может затонуть! Он может утонуть в море, в океане, его могут съесть акулы или другие какие-нибудь мутировавшие морские обитатели. Стэнли нахмурился. Здравое зерно рассуждения здесь присутствовало: Ген действительно мог попытаться приплыть к ним, волнуясь за них. И, действительно, в мировой океан уже давно никто не сбрасывал никаких отходов или токсичных веществ, так что и морские обитатели вполне могли генетически мутировать, прибавив как в весе, так и в росте, почувствовав себя сильнейшими хозяинами мира. Не то чтобы они были неправы. — Он прекрасно знает, что ничего нам не должен, — сказал он в первую очередь. — И ты наговариваешь на него, Ксено. — Наговариваю? — переспросил тот. — Я? Ты хочешь сказать, что я наговариваю на нашего с тобой сына?! — Ген знает про акул, — сказал Стэнли. На несколько минут они прекратили любую работу с сигаретами, внимательно друг друга осматривая. — И знает про возможные мутации. Помнишь о его докладе в восьмом классе? Из-за того, что ты тогда вмешался, мне пришлось снова ходить с ним к школьному психологу. Ген тогда очень переживал, потому что через неделю она уволилась от стресса, так что мы с ним хорошо помним тот доклад, в отличие от тебя. По странному стечению обстоятельств Ксено сделал доклад именно про акул, про загрязнение морей и океанов, а также про возможность мутации морских обитателей, учитывая как ядерные и химические отходы, так и — исключительно ради сына — вероятность роста массы и здоровья тех самых акул при варианте, что люди перестанут загрязнять окружающую среду. Ген был так горд этим докладом, что совершенно не побоялся рассказать и об увеличении людоедства, которое, конечно же, ни в коем случае Ксено не стал от него скрывать, поощряя любой интерес мальчика к научным фактам. Некоторых одноклассников Гена стошнило прямо в классе при осознании, что какие-то акулы будут есть их внутренние органы, а сами они при этом будут ещё живы и чувствовать процесс поедания. Кому-то снились кошмары ещё многие годы. Неудивительно, что школьный психолог уволилась всего через неделю — она просто откровенно побоялась брать за всё это ответственность. — Чёрт, ты прав, — вздохнул Ксено. Его мысли явно ни на каплю не совпадали с мыслями Стэнли. Скорее всего его муж вспоминал про детали того доклада и про то, как хорошо Ген смог его запомнить, а не о том, с какими последствиями потом пришлось разбираться Снайдеру. — Наш сын не какой-то тупица, что станет рисковать своей жизнью по причине, которую никто из нас никогда бы не одобрил. Его плечи были более расслаблены. Стэнли кивнул, вновь принимаясь за накрутку сигарет. Уингфилд, помедлив, тоже вернулся к прерванному занятию, хотя его брови всё ещё хмурились, словно он мысленно пытался просчитать, верный ли вывод он озвучил. Его губа оказалась закушена; не совсем сексуальное действие, однако то, как нижняя губа покраснела, наливаясь кровью, очень будоражило воображение. Стэнли невольно наклонился ниже, стремясь запечатлеть то, как прекрасно выглядел Ксено Хьюстон Уингфилд в этот момент. Ксено это заметил, проказливо улыбнулся, наконец-то расслабляясь, и вытянулся навстречу, стирая небольшую разницу в росте, чтобы поцеловаться. Их мягкие губы встретились, сминая друг друга. Стэнли облизнул свои языком, чувствуя вкус какого-то фрукта от губ Ксено. Муж резко замер, отстраняясь на пару сантиметров, прежде чем мёртвым голосом спросить: — А что, если ему ударят в голову гормоны? Стэнли, он ведь подросток! В подобные времена люди стремятся к размножению. Снайдер моргнул, после чего сел обратно. Он нахмурился, крутя в руках сигарету, после чего решительно повернулся к мужу: — Ты ведь говорил с ним о сексе? Ксено резко сбледнул с лица. Сиплым, дрожащим голосом он едва выдохнул: — Я думал ты с ним об этом поговоришь! В то время у меня были важные проекты, Стэнли! Я не высыпался! Последнее прозвучало как жалкое оправдание. Они оба обеспокоенно смотрели в глаза друг друга. Стэнли пытался вспомнить, знает ли Ген что-нибудь о сексе и правильном предохранении; потом вспомнил, что в этом мире нет ни презервативов, ни противозачаточных средств. Его сердце сделало кульбит при мысли, что в следующий раз, когда Стэнли увидит своего сына, то окажется уже не просто отцом, а самым настоящим дедушкой. Более того, Ксено окажется дедушкой. — Да нет, — поморщился Ксено, прерывая его мысли. — Наш Ген слишком… — муж замялся, пытаясь подобрать приличное слово, а не что-то вроде «наивный романтик» или «бесхитростный мечтатель», так как оба определения были нормальны, однако для этого нового мира в качестве подходящего партнёра явно не рассматривались. — Ленивый, — нашёлся тот в конечном итоге. — Сейчас у всех будет много работы, кто захочет заводить отношения? Уингфилд выглядел успокоенным своими же словами, глубокомысленно покивав самому себе, а вот Стэнли впервые за весь разговор почувствовал настоящее беспокойство. По его мнению, как раз-таки из-за собственной лени Ген и мог случайно в некоторые отношения вляпаться. Хорошо, что он научил его правильно стрелять из пистолета. Тогда это потребовало много времени, нервов и сил, но теперь Снайдер как никогда гордился собой за то, что сделал это, сумев сохранить подобное достижение в секрете от супруга. Конечно, пистолета в этом мире не было. И винтовки. И бомбы. И снаряда. Но у Гена была «Ксеновская» смекалка, а ещё очень много опыта со взрывчатыми веществами. Вот за бомбы Стэнли не волновался. А за кого-то, кто посмел бы тронуть его сына там, где трогать никому не дозволено — беспокойство было нешуточным. Словно предчувствие. Своим чувствам он привык доверять. В груди впервые за долгие годы поселилось неприятное чувство.