Часть 5
7 сентября 2024 г., 07:47
В UA привычно шумно. Хотя нет. Обычно это гомон веселья и куража. Бегут с одного урока на другой беззаботные первогодки, наполняют коридоры басистыми нотами и гордостью за уважительное «сэмпай» второкурсники. Завтрашние выпускники появляются взрослыми птицами, вернувшимися в гнездовье с крепкими оперившимися перьями и рассудительным клекотом. Но теперь этот привычный гул сменился другим: шарканием сотен ботинок по ламинату, неритмичными вздохами, скрипом открываемых окон. Это мелкие, незаметные звуки, которые нельзя различить в обычной жизни — звякает брелок на чьем-то рюкзаке, падает учебник или шуршат тетрадные листы. Но они занимают собой скорбную тишину и становятся громкими. В UA снова громко. Но уже не живо.
Эйджиро существует. Это накатанная колея, в которой раз за разом срабатывают триггеры: ученик, сэмпай, Айзава-сэнсэй. Он встречает их так, как положено встречать профессиональному герою. Он спокоен, надежен. Киришима Эйджиро несокрушим. Его класс равняется на него, он чувствует их выжидающие взгляды и видит, как выпрямляются подростковые спины, когда он твердым шагом пересекает коридор. Благо, им невдомек, как Эйджиро трусливо ссутуливается в учительской, когда там никого нет. Но это там. А здесь, сейчас, сидя на задней парте, Эйджиро улыбается — покровительственно и поддерживающе — каждому, кто оборачивается на него в поисках опоры. Потому что сегодня возобновляется курс «Поведение в экстремальных ситуациях».
Они с Бакуго не обсуждали это. Копались в моторе Мустанга вечер за вечером до потери связных мыслей, возвращались домой пешком. Ну, как домой. До квартиры Бакуго было ближе, и Эйджиро не сразу обнаружил, что уже несколько дней не был у себя. И, внезапно, оказалось, что в студии в скандинавском стиле Эйджиро чувствует себя абсолютно так же, как и в своей берлоге. Даже попроще, пожалуй, потому что его комплект одежды висит на вешалке каждое утро в одном и том же месте. Или, быть может, потому, что кровать в съемных апартаментах всего лишь одна, пусть и king-size. Ночью Эйджиро приходилось одергивать себя, чтобы не прислоняться к Бакуго спиной или не обнимать руками, но ближе к рассвету он все равно сквозь сон слышал, как плечу становится тяжело, а под боком жарко. Утро заставало их по разные стороны кровати, и солнце делало вид, будто ничего такого и не было.
Стоит Бакуго перешагнуть порог класса, как наступает тяжелая, оглушающая тишина. Эйджиро ловит его взгляд и успевает ободряюще кивнуть. Если что-то пойдет не так, то он будет рад подставить плечо. Хотя делать это придется очень аккуратно и ненавязчиво, а то потом можно и без прически остаться. Уж Бакуго злости хватит шибануть взрывом на досуге за то, что слабаком посчитал. По ребрам Эйджиро ползет сладкая плавленная патока бессмысленного покоя. Что ж. Спасать других действительно проще.
— Прежде чем начнем урок, — Бакуго привычно садится на угол учительского стола. — Какие есть вопросы по последней ситуации?
Воздуха в аудитории больше нет. Эйджиро хочется встать, похлопать Бакуго по плечу со словами «ну ты чего, бро, это же дети», потому что, наверное, нет смысла бросать им вызов всем своим видом. Секунды щелкают стрелкой классных часов. Одна, пять, десять…
Восемнадцать поднятых рук. Черт.
— Почему вы не извинились на пресс-конференции? — первым спрашивает Юсаги, получив разрешающий кивок от Бакуго. — Двое гражданских погибли.
Голос Юсаги предательски прерывается на слове «гражданских», но он справляется с собой и заканчивает фразу достаточно твердо. А плечи дрожат.
— Потому что в этом нет моей вины, — отвечает Бакуго. Он продолжает, не обращая внимания на вздох то ли разочарования, то ли недовольства, прокатившийся по классу. — Мы принимаем решения, исходя из имеющейся у нас информации. Это факт. Или по такой логике мне стоит принести извинения еще и за тающие ледники в Антарктике?
— Но… — Юсаги не садится, показывая, что ответ на вопрос его не удовлетворил. — Все учителя сказали, что несут ответственность за эту ситуацию. Все принесли извинения семьям и окружению …погибших. А вы…
— Я несу ответственность. И я сочувствую. Но моей вины в случившемся нет, — Бакуго берет в руки мел, наверное, чтобы хоть чем-то их занять, а потом вдруг задерживается на Юсаги взглядом. — Кажется, ты не понимаешь разницу. Смотри.
Юсаги, шмыгая носом, делает маленький шаг вперед, напрягая зрение. Эйджиро и сам следит за Бакуго взглядом.
Брусок мела вдруг падает на пол, а через секунду с хрустом превращается в пыль под ботинком Бакуго. Кто-то из девочек ахает от неожиданности.
— Моя вина, — кивает Бакуго на белое пятно на полу. — Но ваша ответственность. Вы видели, что я собираюсь это сделать, но не остановили. А ведь вам содержать свой класс в чистоте. Что скажешь, Юсаги? Хочешь извиниться перед классом за то, что твой вопрос спровоцировал эту грязь?
Юсаги молчит. Эйджиро видит, как фигура мальчишки теряет свою осанку и он оседает обратно за парту. Больше поднятых рук нет. Бакуго вздыхает, отряхивает перчатки, испачканные в мелу:
— Мы должны были проходить это в конце курса. Но вы поторопились с практикой. Кто из вас перестал спать по ночам?
Несмотря на то, что никто не признается, Эйджиро уверен, что таких большинство. Его ученицы начали неумело пользоваться тоналками, ученики опаздывают и приходят с мятыми воротниками рубашек. Эйджиро уже поднял сегодня утром этот вопрос с Айзавой, но было решено дать подросткам еще немного времени. Они должны закаляться. Должны учиться справляться с горем и разочарованием так же, как пользоваться причудами и решать интегралы. Но запрос на усиление штата все равно был отправлен.
— Кто из вас уже ходил к школьному психологу?
И снова «лес рук». Эйджиро невольно смотрит на календарь. К началу следующей недели министерство образования должно будет дать трех психологов, освободив их от других задач. Что интересно, класс поддержки начал записываться к школьному специалисту на следующий же день после трагедии. Геройский факультет стоически проживал случившееся сам.
— Знаете, малышня, — осуждающе произносит Бакуго. — Гнойные раны принято сначала чистить, потом шить. Сегодня же сходите и запишитесь. А если ссыте, — он берет свой рюкзак, до этого сиротливо брошенный на полу, и достает пачку тонких тетрадей. Штук сорок, наверное, — то в конце урока возьмите тетрадь. И пишите в ней. В подробностях. Пишите до тех пор, пока в голове не будет чистого листа.
— Как будто это поможет, — ворчит кто-то себе под нос, но в общем молчании эти слова слишком хорошо слышно.
— Мне помогло, — Бакуго тоже понижает тон, и мгновение получается насквозь неофициальным. — Сто сорок восемь тетрадей. В сто сорок девятую писать было уже нечего.
Магия момента не может длиться вечно, но тридцать секунд Эйджиро проживает будто бы за час. Сто сорок восемь… Когда Бакуго начал это делать? Эйджиро почему-то уверен, что это было уже после его отъезда. Иначе он бы заметил? Узнал? Он может представить дрожь пальцев на ручке, скользкой от нитроглицерина, и химические пятна на белой бумаге. Может представить сжатые в тонкую линию губы и скрежет зубов на слишком травмирующих подробностях. Он почему-то уверен, что Бакуго ничего не пропускал. Это была долгая, тяжелая работа над собой, которую не каждый может осилить в короткие сроки, и количество исписанных тетрадей лишь добавляет Эйджиро уверенности, что Бакуго сражался со своим прошлым так же, как со злодеями на поле боя — на пределе своих возможностей. И победил. Эйджиро прикрывает нижнюю часть лица ладонью. Неловко, как-то неудачно. Непонятно, то ли зевнул, то ли подбородок подпер, но спрятать свои дрожащие губы он может только так. Последнее, что он хочет — это сидеть здесь, на задней парте, делая вид, что проверяет домашку. Обнять, прижать к себе и шептать восторженные глупости о том, «какой же ты все-таки смелый, Баку-бро». Аплодировать. Открыто восхищаться, потому что быть свидетелем или знать не равно проходить самому. Поговорить бы об этом с учениками, объяснить, как важно падать и подниматься. Одно дело — далекие примеры, другое — такой живой и настоящий. Этого нельзя сделать, и это даже не разочаровывает. Просто Эйджиро хотелось бы, чтобы в ученических сердцах сейчас вспыхнул тот же огонь, что начинает лизать его легкие изнутри.
— Есть еще вопросы? — Нет, больше ни одной руки не поднято. — Тогда записываем тему урока. «Оценка рисков».
Это занятие последнее на сегодня. Переиграли расписание из-за потери Кана, да и часть учителей по-прежнему в больнице. Когда урок закончен, ученики собираются, наспех наводят порядок и покидают класс. Стопка тетрадей, оставленная Бакуго, стремительно тает и, в конце концов, не остается ни одной.
***
Мустанг урчит, потягиваясь и готовясь распластаться в стремительном беге. Эйджиро ласково проводит ладонью по приборной панели. Двигатель звучит отлично. Коробка переключается плавно и неощутимо. Бакуго полулежит на пассажирском сидении, откинув спинку назад. — Сто сорок восемь, значит? — не выдерживает Эйджиро, когда разделительные полосы направляют их в сторону шоссе. — Толстых, — уточняет Бакуго, не снимая солнцезащитных очков. — А потом еще словами через рот пришлось. Зато могу без проблем сказать, что меня… — Не надо, — перебивает его Эйджиро. То, что Бакуго может сказать, не означает, что Эйджиро может услышать. Получается очень резко, поэтому он повторяет уже мягче. — Не надо, ладно? Бакуго пожимает плечами и больше не произносит ни слова. Дорога перед капотом гладкая, словно взлетная полоса, и направление чуть в гору дает ощущение скорого полета. Эйджиро смотрит вперед, не отрываясь. Молчание в машине не означает тишину в голове, и вскоре он сам не замечает, как начинает говорить: — Знаешь, ты был великолепен, — боковым зрением Эйджиро замечает, как Бакуго вопросительно выгибает левую бровь. — Это было просто… Мужественно? Ну, знаешь, признать, что тебе тоже было страшно. Мы как-то стараемся не пугать их лишний раз, что ли. Хочется, чтобы хотя бы до конца первого курса они набрались теории, подготовились. Бакуго, правда, не стал участвовать во всем этом «подготовиться» или «обвыкнуться». Пошел решать проблемы сам, не дожидаясь, пока дадут разрешение сверху. Что ж. Ничего не поменялось. И Эйджиро, пожалуй, даже рад, что это так. Правда, сам он опять наступает на те же грабли. Слишком долго ждет разрешения действовать. И, наверное, снова опаздывает со спасением тех, кто ему дорог. — К этому нельзя подготовиться, — фыркает Бакуго. — Каждый раз как ножом по венам. Может, после двадцатого раза будет легче, а пока только тошнит. — Мм? — на этот раз очередь Эйджиро уточнять, но тон Бакуго темный, тяжелый, и это не предвещает ничего хорошего. — Ты знаешь, почему Деку не приехал? Почему я его подменил? На языке глупое «хотел встретиться со мной?». Но, видимо, нет, и от этого горчит в горле. Очевидно, была более важная причина. Бакуго, правда, в прошлый раз сказал иначе, но привыкать ли Эйджиро к его «защитным» маневрам? И все же, как это сейчас непрофессионально и немужественно со стороны Эйджиро думать о собственной значимости. О чем он вообще думал? Отшучиваться кажется неуместным, и Эйджиро просто пожимает плечами, давая Бакуго возможность ответить на собственный вопрос самому. — Урарака. Она была беременна до того, как эти ублюдки устроили захват Хумана Топ. Уебки. Специально же в живот стреляли… — руль в пальцах вдруг скользкий от пота. Эйджиро вцепляется в него изо всех сил, приспуская педаль газа, чтобы хоть немного сбавить скорость. Мустанг давится рыком и пристыженно затихает, сбавив обороты. — А Деку, урод несчастный, еще курс в UA вести собирался. Видите ли, он Айзаве обещал. Так что пришлось набить ему морду, чтобы дерьма не придумывал и с женой остался. Спасение заложников в небоскребе Хумана Топ. Инциденту было уже около трех месяцев, и в первую неделю бывший 3-А с ума сошел, переписываясь с участниками событий. Но, несмотря на тяжелую ситуацию, все обошлось. Они так думали. По всем новостям показывали Урараку и Хагакуре. Довольных, улыбающихся. Девчонки отвечали в мессенджерах, что ничего страшного не случилось. На церемонии награждения Про-героев в первом полугодии спецоперацию назвали одной из образцовых. Черт, вероятно, о беременности не догадывался вообще никто из 3-А. Иначе бы все сразу все поняли. Но… Видимо, как и в случае с похищением Бакуго, о произошедшем на самом деле мало, кто знал. Мысли бегут стремительным потоком. Как Урарака вообще попала под удар? Да, ситуации всегда непредсказуемы, но «специально» в словах Бакуго подразумевает, что злодеи знали о положении противника. Что там, черт возьми, случилось? — Хагакуре? — голос застревает в горле хриплыми нотами. — Без понятия, — глухо отзывается Бакуго. — Но в рейтинге ее теперь почти нет. Воображение приходится бить ментальным топором, выгоняя любые картины, мысли, домыслы из своей головы. Эйджиро продолжает смотреть на дорогу, напоминая себе, что это первый раз, когда Бакуго доверил ему вести машину, и будет невежливо ее обо что-нибудь поцарапать или разбить. Меркантильная, дешевая в своем оправдании глупость, которая помогает держать себя в руках. И Мидория еще собирался ехать в UA? Долг превыше любви? Каково ему самому-то? Или думал отвлечься? Неприятный, склизкий комок подкатывает к корню языка. Нет, нельзя к этому привыкнуть. И позвонить Мидории и Урараке со словами поддержки тоже нельзя. Ни сейчас, ни потом. Ведь это будет значить, что их горе, которое они предпочли скрыть, перестало быть тайной, и ничего, кроме лишней боли, им это не принесет. — Господи… — Вот-вот, — Бакуго закидывает руки за голову, подпирая затылок запястьями. — Я еще думал потом, как все сложилось. Мне же в любом случае сюда надо было. Я думал, ок, приеду. Ок, пошлешь меня и правильно сделаешь. Долг верну, извинюсь за доставленные неудобства. Жаль, конечно, что проебал, но ничего уж не попишешь. А тут это дерьмо, и меня как током прошибло. Ведь если б ты меня послал, все равно пришлось бы друг другу в глаза смотреть. Пиздец просто. Слова не складываются в голове Эйджиро. Значит, не из-за Деку. Курс просто создал условия, в которых Бакуго некуда было бы скрыться от провала. Любой другой бы отказался. Любой другой бы промолчал. Ну, отвел бы курс, ну, пообщались бы. Потом глядишь, что-то и получилось бы или не получилось. Но нет. Не в стиле Бакуго ходить кругами вокруг да около. Да и вот так искренне, пусть и неуклюже, признаваться, что ему самому непросто — тоже не в стиле Бакуго. Кому-то другому он бы ничего не рассказал. Ни про свои мысли, ни про Мидорию. Это очередной, неизбежный удар, который должен принять тот, кто выбрал путь героя, и который так тяжело проживать в одиночку. Щеки у Эйджиро печет. Они говорят о серьезном. О страшном. А он так глупо и по-мальчишески цепляется за осознание, что Бакуго снова с ним откровенен. Как никогда не был откровенен ни с кем из их компании и класса. — Значит, все-таки из-за меня? — невольно переспрашивает Эйджиро, забывая правильно формулировать мысли. — Из-за тебя. Не хочу сдохнуть чужим тебе человеком. Это так смешно, что даже плакать хочется. Пять лет прошло, но кое-что так и не изменилось. Психотерапия была бесполезной. Теперь Эйджиро это понимает. — Баку-бро, — Эйджиро глотает слюну, восстанавливая голос. — Ты дурак. Бакуго, наконец, поднимает солнцезащитные очки. В его взгляде недоумение, какая-то мизерная примесь испуга и оттенки тревоги. Эйджиро улыбается. Это не про обнадежить, это про сражаться вопреки. Когда на тебя идет страшная, черная волна, а ты готов стоять до последнего просто потому, что не один. И почему-то сейчас, после нескольких дней мрака, Эйджиро кажется, будто тьма вокруг куда гуще той, что клубится в его голове. И пока это так, он полагает, что можно попробовать успеть проскочить в просвет. — Ты никогда не был для меня чужим, — слова даются сложно. Слишком много всего внутри, слишком не хочется растягивать или объяснять. — Я… Я люблю тебя с первого курса. Я хочу встретить с тобой закат. И целовать, пока не настанут сумерки. Он хочет добавить что-то вроде «но я не знаю, насколько для тебя это приемлемо». А еще, что «я не готов перешагивать границы, чтобы не ранить тебя», но Бакуго ухмыляется, незаметно облизывая губы, словно проверяя, насколько озвученное для него возможно: — Ну, хули. Ты за рулем. Спидометр возвращается на сто сорок километров в час. После развязки на запад, после почти сто пятьдесят километров до горы Хидзёку с ее недорогими гостиницами и горячими источниками и прекрасной смотровой площадкой, с которой открывается потрясающий вид на рисовые поля, мозаикой уходящие в горизонт. Мотор ревет, почуяв свободу, и Эйджиро сдерживает дыхание, чтобы не вспугнуть ощущение приближающегося просвета. Будто бы вот сейчас, всего два с половиной часа, и все удастся решить и наладить, и больше не нужно будет ходить по краю разделительной полосы. Можно будет проскочить, перешагнуть и больше не оборачиваться. Это лживое, зыбкое ощущение. Надежда, которую приятно взращивать в душе солнечным подсолнухом, чтобы потом давиться его шелковистыми лепестками, забивающими горло. Эйджиро знает, что задохнется. У ласковой романтики подсолнуха растут острые шипы страха. Но пока Бакуго с ухмылкой смотрит вперед, не прячась под линзами солнцезащитных очков, Эйджиро может быть смелым. И жать на педаль газа. Сотни лошадей под капотом стучат копытами и рвут поводья из рук.
