Seems the world is safe this night

Гостиница прячется за широкой развилкой, и нужно сбросить скорость, чтобы не проскочить поворот. Она похожа на рёкан эпохи Эдо, и Бакуго недовольно бубнит, следуя за Эйджиро и приветливой девушкой-администратором: — Как к Двумордому в гости приехали, — Эйджиро оборачивается за пояснениями и получает их сразу же. — У них семейный пунктик на традиционном стиле. Даже стены внутренние бумажные. Ни пернуть, ни вздохнуть, в общем. — Хозяин думал о полной аутентичности, — радушно отзывается администратор без намека на сарказм. — Однако мы пришли к выводу, что для гостей это будет слишком смущающе. Поэтому у нас хорошая звукоизоляция. Вы можете себя не ограничивать. Эйджиро чувствует, как краснеет. Бакуго делает то же самое, но быстро справляется с собой и просто что-то бурчит под нос. В номере оставлять нечего и, поблагодарив за экскурсию, Эйджиро тащит Бакуго на прогулку. Сразу за рёканом начинается протоптанная сотнями ног тропа, что ведет к горячим источникам, а после сворачивает вдоль склона и петляет серпантином, стремясь к вершине. Солнце еще не успело свалиться за гору, а потому тени еще не сгустились до черноты и переливаются оттенками серого и сиреневого. Эйджиро нравится ходить здесь. Бакуго следует за ним, но вскоре обгоняет и идет впереди. Они уже ходили так в горы. На втором курсе, когда Эйджиро случайно заметил у Бакуго дома семейные фотографии на фоне скал. Он благоразумно не придал этому значения при родителях, но засыпал вопросами, стоило им вернуться в общежитие, и к каникулам Бакуго сдался. Это была прекрасная вылазка с палатками и консервами в рюкзаках. Один Денки изнылся, что топать далеко и он бы лучше сразу помер. Наверное, и помер бы, не допинай его Джиро до места лагеря не только словесными пинками. Но все обошлось, а у Эйджиро на подкорке осталась выжженная зенитным солнцем фигура Бакуго, упорно идущего на несколько десятков шагов впереди. Эйджиро тогда пытался его догнать, но быстро понял, что темп их вовсе не совместим. Его выносливость строилась на размеренном движении вперед. Бакуго же было комфортнее на высокой скорости. Сейчас картина такая же. Только солнце клонится к закату. И Бакуго оборачивается. Останавливается на секунду-другую, ловит взгляд Эйджиро и лишь потом двигается дальше. Вряд ли он боится заблудиться — тропа здесь одна, не потеряться. Эйджиро каждый раз отвечает ободряющей улыбкой. Как руку пожать, только без касания. Они болтают ни о чем. Ну, как болтают. Перекидываются фразой-другой, перекрикивая шаловливый ветерок, что вьется рыбкой вокруг горы. Вроде и не шумный, а голоса скрадывает. Наконец, вершина покоряется. Мир расстилается картой. До горизонта — рисовые поля, словно мозаика сотен оттенков зеленого. — Смотри, кота нарисовали! — вытягивает руку Эйджиро, привлекая внимание Бакуго. — Ишь ты, реально ж… На поле к северу темными линиями риса особого сорта обозначена фигура котенка, играющего с клубком ниток. Бакуго щурится, рассматривая, и Эйджиро вдруг радостно, что это зрелище так его занимает: — Это тамбо-арт. Сажают рис разных сортов, чтобы получилась картинка. — Читал, — отзывается Бакуго, все еще не отрывая взгляда от геоглифа. — Но не думал, что такое есть где-то неподалеку. — Это вон на той ферме начали делать, — Эйджиро указывает на кучку построек к югу от котенка. — Они в прошлом году одно маленькое поле так засеяли. А в этом уже больше. Вон там, дальше, видишь катана? А дальше на север самурая пытались изобразить, но что-то пошло не так, и рисунок весь смазался. Так, по очертаниям только догадываться. — Это он молиться, что ли, должен был? — Да кто ж его знает, — пожимает плечами Эйджиро. — А вон там озеро есть, на его правом берегу рыбачат постоянно. Зато на левом тихо и почти никого нет. Только для кемпинга несколько удобных полянок. Он продолжает водить рукой, показывая окрестности, наклоняется ближе, когда Бакуго не сразу догоняет его взглядом. Болтовня занимает. Помогает улыбаться, находить восторг в мелочах. — Уф, ну вроде все рассказал, — он опускает руку, и Бакуго поворачивается к нему. Воздух разрывается треском шаровых молний. Они увлеклись. Они стоят друг к другу так близко, что взгляд фокусировать неудобно. Расстояния, что разделяло бы их, просто нет. Эйджиро смотрит Бакуго в глаза просто потому, что сместить взгляд будет неуважительно. Но, в конце концов, не выдерживает. Мгновение: ресницы, скулы, губы. Еще мгновение, чтобы понять, что взгляд Бакуго прочертил ту же траекторию. Эйджиро забывает думать. С кем угодно другим он назвал бы момент идеальным. Но с Бакуго… Вдали раздается гудок паровоза. Недостаточно громкий, чтобы вздрогнуть, но его хватает, чтобы вернуть мысли в привычное русло. — Ой, я же тебе про железную дорогу не рассказал! — Эйджиро поворачивается в сторону блестящей змеи путей. — Тут она местного значения, и до сих пор ходит старый паровоз. Давай прокатимся как-нибудь? Там даже вагоны в стиле ретро! Бакуго не шевелится. Он словно так и застыл в ожидании, и Эйджиро старается не возвращаться в случившуюся неловкость. Он вспоминает про станции, про небольшой городок неподалеку, где делают самые вкусные тайяки, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы улыбаться и звучать, как раньше. Бакуго продолжает слушать, но вскоре энтузиазм его окончательно гаснет вместе с закатным солнцем, что перестает играть золотыми полосами на его волосах и окрашивает их дымкой сумрака в нейтральный серый. — Холодает, — резюмирует Эйджиро. — Пойдем обратно? Бакуго кивает. На тропинке говорить оказывается уже не о чем. Шуршат под ногами мелкие камни да комья высохшей глины. Сумерки крадутся фиолетовым, а высящаяся за спиной гора съедает остатки закатного света и превращает каждую тень в чернила. Приходится идти медленно, чтобы не споткнуться. Бакуго идет позади, и Эйджиро даже не удивлен, что он не обгоняет. Опять ничего путного не вышло. Хочется злиться на себя. Опять накосячил. Опять не смог. Струсил. Но эти мысли вообще не помогают. — Что со мной не так? — нагоняет его вопрос, произнесенный вслух Бакуго, и Эйджиро спотыкается на ровном месте. Он оборачивается, чтобы возразить, но не успевает сказать и слова. — Ты останавливаешься. Снова и снова. Что, блядь, со мной не так? Это кощунство, и Бакуго следовало бы это знать. Внутри у Эйджиро вспыхивает пламя, но тут же затухает. Так глупо, так странно. В воздухе запах сухой травы и пыли, а ему все равно чудится кухонька съемной квартиры, пропитанная ароматами недавнего завтрака. Слова возмущения, отрицания вязнут на языке. К ним практически приклеена та дурацкая надежда, отброшенная одним коротким «нет». Эйджиро выдыхает. Выпускает воздух, набранный в легкие. И слова звучат куда тише, чем, наверное, было бы нужно. Впрочем, какие слова, так и звучат. — С тобой всегда и всё было так. А вот со мной нет, — признаваться в этом даже самому себе больно, произносить такое перед Бакуго и вовсе рвет глотку до хрипа. — Ты ошибся, бро. Я только притворяюсь героем. Другом Эйджиро тоже притворяется. Потому что друг бы не допустил этого. Не позволил бы случиться тому, что разделило их в ту поганую ночь. Да и после не оставил бы одного вариться в собственном аду. Не лез бы с дурацкими травмирующими предложениями. Смотреть себе под ноги проще. — Ты в конец ебанулся? — Прости, Бакуго. Возможно, ты думал обо мне лучше. Но я трус. И когда ты предлагал попробовать, ты предлагал это трусу. Который просто испугался сказать «нет». Эйджиро замолкает, стараясь незаметно прочистить горло, а лучше и вовсе закончить разговор на этом. Бакуго о ситуации другого мнения: — Продолжай, — пауза на выровнять дыхание и восстановить голос, и она, очевидно, злит Бакуго. — Договаривай, черт тебя возьми. — Я боюсь продолжать, — Эйджиро произносит это так же, как выносят из оранжереи редкую, хрупкую розу. Она топорщит шипы, которыми ранит его собственные руки и душу, но ежится и кажется жалкой, стоит лишь ей оказаться на морозе. — Мы так и не поговорили. Ты сказал, что не понимаешь сам, где твои границы, а я… Я не готов проверять. Не готов проверять, насколько на самом деле Бакуго в порядке. Сто сорок восемь исписанных тетрадей не гарантируют, что Эйджиро не наступит на больную мозоль. Стальная уверенность Бакуго никак не защитит никого из них. Ею можно восхищаться, но они оба уже знают, в какой угол эта упертость может их загнать и по какому тонкому краю пропасти придется лавировать. И это будут проигрышные маневры. В голове опять звонко. Хрусталь рухнувшей надежды не склеить, как бы Эйджиро ни складывал прозрачные, плавящие руки морозные осколки. В памяти короткое, обжигающее «нет», и приходится прикладывать усилия, чтобы оно не начало чудиться наяву. Но Бакуго говорит другое: — Я… Я думал, мы разберемся. — Для этого нужно пробовать, — чуть усмехается Эйджиро с сожалением и усмешкой. — А я не хочу рисковать и бередить старые раны или ранить тебя еще больше. Прости, Баку-бро. Эту ответственность я не смогу на себя взять. Неощутимо, неотвратимо начинает болеть голова. Пока просто тяжесть в висках, но Эйджиро знает, к чему она ведет. Он, наконец, находит в себе силы встретиться с Бакуго взглядом, но сумрак, пестреющий мириадами звезд в вышине, скрадывает эмоции. Остается голос. — Понял, — тон Бакуго вдруг из растерянного становится твердым. — Тогда один вопрос: где твои границы? Эйджиро хочется смеяться. Наверное, это про подступающую истерику и нервную перегрузку, и он сдерживает неадекватный смешок, стучащийся в голос. Получается почти серьезно, но тоскливо: — Ты ночевал у меня в первую же ночь после возвращения. О каких границах для тебя может идти речь, Баку-бро? — Руки дай. Странно ощущать влажные пальцы Бакуго на тыльной стороне своих ладоней. Эйджиро прислушивается к прикосновению с секунду, прежде чем оно становится горячим. Благо упрочнение включается инстинктивно, выработанным рефлексом, и слабый, едва кусающийся взрыв ударяет в костяшки пальцев. И еще раз, чуть сильнее и чуть ближе к запястью. Эйджиро старается держать упрочнение таким, чтобы не было уж очень острых граней и не поранить ладоней Бакуго. О смысле происходящего думать не хочется: грохот отдается в ноющих висках, но под причудой тепло и жар ползет вверх по рукам, предвещая, куда придется следующий сноп раскаленных искр. Они как всегда переливаются от ослепительного белого до золотого красного, плещут жидкими фейерверками и потухают, достигая земли. Благо под ногами глина и нечему загореться. Взрыв на запястьях, по два вдоль предплечий. Так просто отвечать на вызов, зная, что прочности хватит. Зная, что Бакуго не ударит причудой сильнее, чем за мгновение до пообещали его пальцы. Эйджиро помнит их взаимные сигналы еще со школы. Не головой — кожей, мышцами. Знает, как именно рванет вот прямо сейчас. Еще по одному взрыву на сантиметр ниже рукава футболки. Еще чуть-чуть и полыхнет, а затем оплавится ткань. Искры льются перманентно, прогревая до костей. Становится светло, будто у камина в загородном шале. Взгляд Бакуго острый, внимательный. Щелкни пальцами — сорвется в бой. Только с кем здесь сражаться? Или, быть может, не с кем, а за кого? От этой мысли сердце пропускает удар. Бакуго делает небольшой шаг вперед, сокращая расстояние. Дыхание смешивается, взрывы полыхают. Между ними нет ничего. Только запах обожженного песка — стеклянный, хрупкий. И вопрос, больше похожий на вызов. Эйджиро размыкает губы в беззвучном ответе: — Да. Время не успевает ни остановиться, ни размазаться допплером. Поцелуй неуклюжий, в уголок рта. Уже знакомо шибает током по венам. Кажется, Бакуго было не с кем практиковаться эти годы. Эйджиро не сдерживает бессовестной улыбки и просто наклоняет голову так, чтобы стереть неловкость момента. Глупо-глупо, как же глупо с его стороны! Но под кожей пламя, такое же жаркое, как-то, что лижет его руки огненными поцелуями. Воздуха не хватает, воздух не нужен. Его переоценили ученые, когда писали свои трактаты. Эйджиро закрывает глаза, потому что смотреть тоже нет необходимости. Мир весь на кончиках пальцев да на губах. В голове взрываются мысли. Бакуго здесь. И даже если Эйджиро не готов взять эту ответственность, то Бакуго держит ситуацию в своих руках. Не отступается, не шарахается от его сомнений и слабости, когда сам Эйджиро не готов их себе прощать. Мир, потерявший опору, не падает, и Эйджиро аккуратно упирается ладонями в грудь Бакуго. Не для дистанции, а ловя равновесие. И только, когда уголки губ начинают болеть, он мягко выскальзывает из поцелуя, прижимаясь щекой к скуле Бакуго: — Какой же ты… — слов нет. В голове пусто. — Теплый. Хочу еще. Можно? Всего. Так, чтобы каждой клеточкой. Чтобы навсегда. Чтобы вымести метлой из головы все, что мешает просто жить, просто пробовать и радоваться, когда все получается. — Придурок, — беззлобно ворчит Бакуго, запуская разгоряченные пальцы в волосы Эйджиро и утягивая в очередной поцелуй. Ночь уже гнездится над рёканом, когда они, наконец, возвращаются в номер. Горный воздух пьянит — да, это, пожалуй, единственная причина, почему их обоих шатает, а дыхание никак не удается восстановить. Да и Эйджиро падает на постель лишь потому, что голова закружилась. Бакуго пытается устроиться рядом, но получается только сверху, потому что Эйджиро объятиями снова утягивает его целоваться. И кажется таким естественным чуть раздвинуть бедра, чтобы было удобнее лежать. Возбуждение плавится под позвоночником. Потому что Бакуго, получивший разрешение, это всегда сродни поезду, идущему под откос. Стояк Эйджиро недвусмысленно упирается возле тазовой косточки Бакуго, и джинсы, откровенно говоря, самое лишнее, что сейчас здесь есть. — Могу снять, если хочешь, — шепчет Эйджиро, когда ладонь Бакуго скользит под его футболку. — Тебе… тебе, наверное, не обязательно… Бакуго больно кусает его в ключицу, выпрямляется, стягивает майку сначала с себя, а потом уже с Эйджиро. Кожа к коже — и, черт возьми, это ахренительно горячо. Ладони Бакуго повсюду: на плечах, на груди, стремятся вдоль косых мышц живота, оглаживают бицепсы. Эйджиро старается успеть отвечать тем же и столько же. В голове, правда, все дымно, но он старается. Обхватывает бедра Бакуго своими, стараясь прижаться не только торсом. Ему физически нужно, чтобы контакта было больше. Чтобы ни один сантиметр его тела не ощущал холода. Потому что там, где жарко, там легко. Словно эти касания подтверждают простую истину и ничего еще на самом деле не потеряно. Ничего еще не рухнуло. А то, чего нет, еще можно построить. Пальцы Бакуго словно случайно цепляют кромку джинс, потом еще раз. Эйджиро сам расстегивает их и быстрым поцелуем подтверждает: да, можно. Бакуго вдруг отжимается от постели на руках, нависая, и это мгновение неподвижности заставляет Эйджиро вздрогнуть. Поторопился? Не нужно было? — Эй, — света в комнате мало, только тусклая полоска из-под не до конца закрытой двери туалета. — Тебе… нормально? Ну, в смысле… Эйджиро почти привычно накрывает волной нежности. Потому что Бакуго, который не может подобрать слов, неуклюже заботится и старается не обидеть, это то, на что нельзя смотреть без улыбки. На его взлохмаченные в калейдоскопе взаимных ласк волосы, на широко открытые глаза, которые минуту назад щурились в удовольствии. Эйджиро улыбается: — Никаких границ с моей стороны, Баку-бро. Бакуго кивает — серьезно и четко — и стягивает с него джинсы вместе с бельем. Они голодные, оба. Быть может, по-разному, но утолить этот голод можно только одним, и Эйджиро не собирается отступать, пока Бакуго на шаг впереди него. Правда, последний раз опыт в такой позиции у него был еще в школе. После как-то не случалось партнера, с кем Эйджиро хотел бы провести ночь так же. Да и чего греха таить, с тем же Денки их сменный график был, скорее, про честный обмен, чем про истинное положение дел. Для Денки было важно быть снизу только через раз. Но сейчас это все настолько неважно. Бессмысленно. Эйджиро не может взять ответственность за ситуацию на себя, и ее бесстрашно принимает Бакуго. В голову шибает осознание, что, возможно — вполне и очень даже — у Бакуго вообще еще никого не было в таком смысле. Черт, это же тоже весьма не просто. Поэтому, когда сильные пальцы Бакуго ложатся на внутреннюю сторону бедер, Эйджиро громко и с желанием выдыхает, подчеркивая, что сейчас все хорошо и можно продолжать без опасений. Пусть он не может вести сам, но он может поддерживать. Подсказывать, что все в порядке и беспокоиться не о чем. — Говори, если что, — загнанно выдыхает Бакуго. Эйджиро ласково проводит ладонью по его подбородку, возвращая к себе. Гладит по волосам, коротко целует в губы и щеки: — Сделаю в лучшем виде. Первый раз, да? — Да пошел ты, — ощутимый, но безболезненный укус ниже уха. Эйджиро улыбается: — Мне льстит быть первым во всех смыслах. У тебя. Еще один щипок зубами как знак смущения, и Эйджиро послушно затыкается. Он не может долго находиться в печали, предпочитая вырулить на привычный химбо-образ. Тем более, что сейчас от него уже не требуется ни взрослости, ни смелости. Решение принято, они двигаются дальше. Завтра наступит завтра, а пока можно просто сосредоточиться на том, чтобы обоим было хорошо. Это просто. У Эйджиро нет проблем с честностью в постели. Отвечать жадными вздохами, стонами на то, что действительно приятно, гасить голос в предостережении, когда становится слишком много или чуть дискомфортно. И шалеть от того, с какой чуткостью реагирует на его подсказки Бакуго. Как замедляется, отступает, переключает внимание между ласками, стараясь угодить. Эйджиро хочется выть от мысли, что это для него. — Можешь чуть быстрее, — выдыхает он в поцелуй, когда Бакуго неспешно и аккуратно работает пальцами, раскрывая его. — Не больно. — Не гони, а, — ворчит Бакуго. — Не торопимся же. Ну, как сказать. Эйджиро бедром чувствует влажность предъэякулята. Да и сам мучается желанием продолжить, которое впервые в жизни перекрывает дискомфорт от проникновения. Ему нужно больше. Чтобы без границ и без условностей. Быть рядом с любимым человеком? Прекрасно. Чувствовать любимого человека в себе? Восхитительно. Чувствовать при этом заботу и вдруг осознавать собственную ценность в его глазах? За гранью того, о чем можно мечтать. Бакуго входит короткими, плавными толчками, и Эйджиро вдруг узнает последовательность и стиль движений. Смеяться будет бесстыдно и несвоевременно, но так делал он сам в тот раз на съемной квартире. Что ж, способность Бакуго к обучению как всегда выше человеческого понимания. Эйджиро приподнимает бедра, чуть подсказывает ладонями, в каком темпе будет лучше сейчас. Ему нужно немного привыкнуть к ощущению жжения ниже крестца. — Только не жди меня, ладно? — предупреждает Эйджиро, расслабленно щуря ресницы и медленно водя кулаком по члену. — Я догоню рукой. — Я тебя сейчас взорву нахер, — шипит Бакуго сквозь зубы. — Я тут для тебя, ясно? Так что не выебывайся. Он собирается еще что-то добавить, но Эйджиро лишь скрещивает лодыжки на его пояснице и чуть напрягает задницу, делая контакт более плотным. Бакуго давится словами и хватает воздух ртом, сдерживая стон. Эйджиро расслабляет мышцы и повторяет маневр, любуясь реакцией. Хочется ляпнуть глупость, вроде «заботься о себе», но, очевидно, что Бакуго вернет ее с яростью, так что Эйджиро просто сосредотачивается на удовольствии, стараясь сделать его взаимным. Черт, в прошлый раз было проще. Ему было не до себя, организму главное было включиться, а остальное уже чисто физиологически случилось от счастья. Может, и сейчас так же? Если играть в это, как в гонки, то у Эйджиро преимущество. Но пользоваться им было бы бесчестно, поэтому он сам подсказывает Бакуго, как победить, подстраиваясь под более плотный контакт. Тот прислушивается, и в какой-то момент перехватывает ноги Эйджиро под коленями, упирая их ему в плечи. Перед глазами вспыхивают звезды. Эйджиро дергает головой, вжимается щекой в подушку. Много, ярко. Обнажающе. — Кацуки, — выдыхает он с хрипом. В горле пересыхает, слова выходят некрасиво, но с доверием, нуждой, и Эйджиро повторяет на каждый толчок, признаваясь в своем удовольствии. — Кацуки, Кацуки. На языке сладко, дрочить неудобно, и Кацуки теряет размеренный темп, сменяя его рваным, с оттяжкой. Эйджиро видит, как он кусает губы, сначала до бела, потом до крови. Ждет. Отвлекает себя болью. Ждет. Ждет Эйджиро. Эта мысль щелкает кнутом в раскаленном воздухе. Эйджиро накрывает. Его ладонь едва не соскальзывает с члена, но оргазм уже подступил, и на животе мокро и вязко. Судорога удовольствия прошивает тело, и крайнее «Кацуки» разливается криком. Бакуго дергается в оргазме всем телом, выдыхая сквозь зубы. Эйджиро ловит его лицо в ладони и слизывает кровь с губ. Бакуго еще несколько раз вздрагивает, то плечом, то бедрами, потеряв связанность движений, и лежит тихо, опираясь на локти, пока Эйджиро выцеловывает его лицо, чуть посмеиваясь и успокаивая. — Тшш, — шепчет Эйджиро, поглаживая мокрые насквозь светлые волосы. — Уф, это было классно. — Только не плачь, — бормочет Бакуго, пытаясь ответить на поцелуи, слишком уставший, чтобы шевелиться. — Я сейчас не вывезу. Эйджиро на секунду задумывается, а потом разражается громким смехом. Нет, его катарсис сегодня совсем другой. Больше ничего не давит на плечи, не держит за горло, и он может дышать полной грудью. Бакуго поднимает брови в недоумении, и Эйджиро целует морщинку между ними, стараясь разгладить: — Ни за что. Хочешь, я спущусь за ужином? Или в душ? Пойдем вместе в душ? К нему постепенно возвращается легкость, возвращается его любовь к уютной трепотне и непосредственности. Бакуго отжимается от кровати, смотрит на него долгим, чуть недоверчивым взглядом, а потом устраивается рядом, позволяя Эйджиро, наконец, свести и выпрямить ноги. Эйджиро продолжает ластиться, подставляясь под ладони и возвращая нежность. — Да, в душ надо, — отзывается Бакуго спустя какое-то время, вляпавшись пальцами в подсыхающую сперму. — И спать. Устал. Эйджиро видит это по дрожи в запястьях, по усталому наклону ресниц, и торопится скорей привести их обоих в чистое, горизонтальное состояние. Через пятнадцать минут они снова в постели, обнаженные, под теплым одеялом, и ужин действительно не нужен. Утро наступает в проклятые пять утра, просто потому что сегодня еще занятия в UA и нужно успеть прибыть вовремя. Бакуго ворчит на распорядки гостиницы, которая, оказывается, не готовит завтрак в такую рань. Мустанг потягивается, просыпаясь. Эйджиро дремлет урывками на пассажирском сидении, периодически подсказывая, куда ехать. Ему отчего-то совсем не хочется болтать. Да и Бакуго сосредоточен донельзя, только непонятно на дороге ли, а, может, на чем другом. Завтракают на ближайшей заправке. Эйджиро пытается купить онигири с тунцом, но приходится выбирать нечто менее скоропортящееся — Бакуго не нравится, что срок годности у онигири истекает сегодня. Кофе из автомата горчит, и Эйджиро закусывает его сладким батончиком. К школьной парковке молчание в салоне становится тягостным. Бакуго глушит мотор, ставит машину на ручник, и Эйджиро накрывает его руку своей. — Кацуки, — Бакуго встречает его взгляд непроницаемой стеной красного. — Я тебя люблю. Невероятно, но Эйджиро видит, как плавится кирпич. Смывается прошлогодней пылью, обнажая пламя. — Взаимно, блядь, — ну да, ну да, это был бы не Бакуго, скажи он иначе. И этот сарказм, и эти ругательства сейчас вовсе не про злость. Это признание и в чувствах, и в тревоге, и доверительная улыбка Эйджиро от этих слов становится шире. — Забирать в три? Эйджиро легко слышит подтекст, но отвечает только на поставленный вопрос: — В четыре. И я приглашаю на ужин. Он готов продолжать. Готов отвечать на протянутую руку помощи и предлагать свою в ответ. Бакуго кивает. Еще несколько секунд глаза в глаза, и выдыхает с облегчением, спрятанным в усмешку: — Только не в бургерную. Эйджиро украдкой бросает взгляд в сторону камер видеонаблюдения на ближайшем столбе, опускает солнцезащитный козырек и быстро прижимается губами к губам Бакуго. — Черт, а я надеялся сэкономить! — и заливисто хохочет, получив едва ощутимую оплеуху. — Идиот, — беззлобно, почти с нежностью ворчит Бакуго, и Эйджиро, украв еще один поцелуй, выходит из машины. Он оборачивается через несколько шагов, чтобы помахать рукой, и еще раз, стоя уже на пороге школы. Бакуго оба раза отвечает фирменным жестом, выставив средний палец. И ухмыляется. Эйджиро согласен с этой ухмылкой. Она та же, с какой заканчивались экзамены, соревнования и успешные миссии. Она про победу. И Эйджиро теперь уверен, что эта их совместная победа далеко не последняя.