Underground

И он забылся тревожным, рваным сном, и ему снилось, что все, кого он знает, умирают и воскресают вновь, и каждый раз он просыпался и не мог отличить сон от яви, и засыпал, и по пробуждении он был измотан так, словно не ложился. Он проснулся разбитый, и между слабым бодрствованием и тревожным сном рванул к первому; когда он сел на кровати, то обнаружил, что все, кто ему снились, живы: по крайней мере, он не слышал новостей об их смерти. От этого грудь нервно сдавило, но он заставил себя встать. Он не знал, который был час. Последнюю неделю кристаллы под сводами столицы светили особенно беспорядочно, хотя королевские маги и старались изо всех сил контролировать их, чтобы день и ночь окончательно не поменялись местами. Сейчас через окно лилось равномерное слабое свечение, как если бы были сумерки или совсем уж раннее утро. У него немного кружилась голова. Пакет с молоком оказался тяжелее, чем он помнил, и он едва его не выронил; он поставил хлопья в микроволновку, но через некоторое время услышал треск. Из открытой дверцы потекло молоко. Он вытер стол, как мог, и выбросил тарелку и отколовшийся кусок, но не более; внутри микроволновки осталась стеклянная крошка и белая лужица. Он съел пару залежалых батончиков, с трудом прожевал и запил водой. Подумал включить свет, но не стал: королевским служащим, конечно, давали не ограниченный по времени доступ к электричеству, но в чужих окнах света не горело, и он не хотел привлекать к себе внимание. Он вернулся на кровать. Не заснул, но накинул на голову одеяло и подтянул ноги. Чем больше он игнорировал дребезжание в груди, тем громче оно становилось, но теперь, под тёплыми простынями, оно ненадолго затихло. Он не пойдёт на работу сегодня. И завтра. И всю следующую неделю. «А лучше две», — так сказал Азгор на прощание, — «отдохни давай, ладненько?» Отдохнуть? Ему-то? Он и так всех подвёл — ещё и опозорился. Ему нельзя отдыхать; ему следует работать в два раза усерднее, чтобы загладить свою вину и чтобы подобное больше не повторилось. Чтобы не подвести ни Санса, ни новую ученицу, ни Его Величество. Пальцы сами собой сжали колени, и он уткнулся в них. Тело двигалось тяжело, при этом внутри было так пусто, словно скажи он что-нибудь — и раздастся эхо. Эхо ощущалось чёрным. Он глубоко дышал, но даже так пустота плескалась без какого-либо ритма, обливая рёбра изнутри и так же быстро скатываясь к диафрагме. Телефон на столике рядом молчал, и его владелец тоже. Он недолго смотрел на чёрный экран, затем потянулся к нему и взял, прижал локоть к себе, свернулся немного по-новому, чтобы хорошо видеть дисплей. Без особого интереса пролистнул контакты, отвергая всех по списку, пока не дошёл до конца; тогда он вернулся к началу и принялся просматривать внимательнее. Взгляд цеплялся за этот номер телефона, но он стыдливо отбрасывал его в сторону, пока не отбросил все иные (довольно немногочисленные) варианты. И даже перед тем, как нажать, он долго смотрел на имя и цифры. В голове было пусто, только удары сердца легко хлопали по натянутым в голове струнам, и те издавали тихий невнятный звук, вторящий каждому гудку. Гудков было восемь или десять — он сбился после пяти, — прежде чем он включил громкую связь и положил телефон на колени, а после упёрся виском в стену. Гудки резали слух, но рука слишком устала, чтобы держать телефон. Пальцы были ледяными. Звонок, как и следовало после долгого ожидания, сбросился. Это было нормально; это было хорошо; он и не рассчитывал на ответ. Да, ведь будет лучше, если никто не возьмёт трубку; он посидит в полутьме, и чернота в груди медленно рассосётся, дышать станет легче, а после он выпьет ещё воды и уснёт. Да, так будет легче. Он просто зажжёт свечи. Свечи светят, свечи тёплые. Всё будет в порядке. — Я прос- просто зажгу… свечи, — повторил он, на «свечах» перейдя на шёпот, и поднял с колен телефон. Он долго смотрел на имя, на которое только что звонил, прежде чем положить телефон обратно. Ему не обязательно слушать эти резкие, холодные гудки; ему вообще сейчас не хотелось ничего холодного; кончики пальцев теряли чувствительность, и он пытался согреть их под коленками. Они не отогревались. Он ущипнул себя за кожу, зажмурился. Затем взял телефон и вновь нажал на имя. По крайней мере, с гудками можно поговорить, рассказать им всё, и даже не обязательно объяснять, что произошло вчера; как он упал; кого он увидел. — Т-ты знаешь... — начал он, и гудок ответил резко и безэмоционально, и он весь сжался. По ту сторону никого не было. — Я... Адресат наверняка работает, а если не работает, то спит. Гудок подтверждающе буркнул: там никого нет. А если и не будет? А если там уже давно никого нет? А если он?.. Он зажмурился, и в глазах вспыхнули искры. Имя в списке контактов... он жив, так ведь? Как он может быть не жив? Но он не звонил так давно; может, что-то случилось? Или он просто надоел ему? Да он и сам не звонил уже… сколько? Неделю? Две? Когда у него был последний выходной? Они ведь действительно не разговаривали так долго. Может, он успел обидеться? Приревновать? Первое время он писал, но времени на ответ не было: подготовка к презентации отнимала последние силы. — М-мне вчера п-показалось… — начал он, но в тишине комнаты это прозвучало жалко. Он зажмурился; перед глазами всплыло до боли знакомое лицо, отпечатавшееся там, как яркая вспышка света на роговице, но — очень большая, долгая вспышка, оставившая незаживающую рану. — Ч-что ты... Он всегда всё портил. Даже позвонить вовремя не мог. Даже написать сообщение не мог, потому что пальцы не слушались, руки деревенели, и голова была пустая, как пианино с порванными струнами — он думал, но ничего не отзывалось, не звучало, только бип — и ещё один бип — и ещё один… — Гастер? Он собирался стать королевским учёным, но даже не мог собственное изобретение представить, не испортив всё. — Гастер, ты здесь? Он вздрогнул, телефон скатился с колена и с грохотом упал на пол, и Гастер испуганно метнулся за ним, и пианино издало несуразный звук. — Алло?.. Это был удивлённый и сомневающийся вопрос, и Гастер уперся одной рукой в пол, а другой взял телефон: — Гриллби, я… п-прости, я с-сейчас занят, я… — Но ты сам позвонил. Гастер замер, глядя в пол. Рука, удерживающая весь его вес, начала подрагивать; новые невесомые руки не вывели бы его из этого положения, ведь они были слишком слабы, чтобы вернуть его на кровать. — Алло?.. Гастер сглотнул, спустил на пол одну ногу и неуклюже упал на вторую. Согнутое колено отдалось болью. — …Привет. Теперь он сидел на полу, упираясь в него непослушной рукой. Гастер приподнял телефон, чтобы Гриллби лучше его слышал, но вместо мыслей у него тупо стукнуло молоточками по стенке головы. — Привет, — ответил Гриллби немного вопросительно. Гастер не знал, что на это сказать, и Гриллби продолжил, — у тебя всё хорошо? — Да. — Да? — переспросил Гриллби, и Гастер сжал телефон. — Ч-чем занимаешься? — он как можно быстрее перевёл разговор. Сел, опершись спиной о кровать и согнув ноги в коленях. Телефон он держал перед собой; какая-то уцелевшая в голове струна вздрагивала от каждого громкого звука, но он не решался переключить режим связи. Ответ от Гриллби последовал не сразу. — Да ничем, — было слышно, как он глубоко выдохнул — хотя его дыхание в любом случае больше походило на перенаправление тепла в воздухе, чем на что-либо ещё, — крыльцо почистил, в пабе убрался. Решил выходной взять. Гриллби сказал это ровным голосом, словно он не работал каждый день с двенадцати утра до девяти вечера, будь на улице мороз, пурга или ледяной дождь, и Гастер на секунду растерялся. — Вот-т как, — Гастер кивнул сам себе, — я-я тоже. — У тебя — выходной? — было слышно, как Гриллби усмехнулся. — Неужели? — Д-да. — В честь чего? — Я… — Гастер вжал голову в плечи. Его свободная рука сжимала кожу на ноге, и та больно откликалась, когда он щипал её. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гриллби — в очках и с вязкими зубами, тянущимися от одного до другого края разжатого рта, — Мы показал-ли проект. — Тот самый по энергостанции? — Да, — ответил Гастер, а затем замотал головой, — т-то есть нет, это только план к н-нему, это ещё н-не готовый… — Но уже неплохо. Гастер нервно улыбнулся и кивнул сам себе. — Был-ла большая презен-нтация. — И как прошла? — А в баре… — Гастер провел пальцем вокруг колена. — Н-не рассказывали о ней? — Говорю же, выходной взял. Не успел услышать. — О… оу. Гастер между делом включил дисплей телефона, и тот показал половину третьего ночи; он опешил. — А т-ты… почему не спишь? — У нас освещение с ума посходило, — ответил Гриллби через секунду, показавшейся Гастеру слишком долгой, — сейчас как днём светит. А вчера до обеда в потёмках сидели. В столице за этим лучше следят? — Н-немного. Гастер замялся. Ответом от Гриллби послужил резкий порыв ветра, подувший прямо в микрофон. — Т-ты на улице? — Да, вышел ненадолго на крышу, — видимо, Гриллби повернулся спиной к ветру, потому что звук стал лучше, — так что с презентацией? — Ну… — Гастер стряхнул чувство безысходности. — Было непл-неплохо. Мы были в гл-лавном зале, всё украсили… Других уч-чёных пригласили. — Они тоже выступали? Страшно не было. Всё страшное прошло, и Гастера слушали бы, заикайся он хоть на каждом слове, но он не заикался, ведь речь была отрепетирована от и до — каждая фраза, каждый жест, каждое появление руки в белоснежной перчатке. Ему оставалось только спуститься со сцены. — Д-да, но н-на… Но он не смог. —...разогреве. Его захлестнул стыд, и последняя струна лопнула. Гастер договорил на её импульсе и замолк. Гриллби понятливо угукнул, ожидая продолжения, но пустой ящик в голове переполнился вермишелью разорванных смыслов, которые упали, тупо брякнули по молоточкам и затихли. На Гастера накатила дрожь, и он вцепился в колени, но те податливо задрожали вместе с ним. Он упал. Упал и даже не понял, как это произошло; он закончил говорить и уже начал спускаться, как… — Гастер, ты здесь? Ступенька исчезла прямо из-под ног, и весь мир расплылся, растворился, окрасился в чёрный, перестал существовать. — Д-да. Да, зд-десь, — Гастер взял в подрагивающие руки телефон. — Всё нормально? И он упал. — Нет. Не споткнулся, не пошатнулся. Он упал, не успев ни за что зацепиться, и если бы Король не должен был выходить на сцену следующим, если бы он не подхватил Гастера под руку, то у него сейчас болело бы куда больше, чем просто голова. — Что случилось? — голос Гриллби был ровным, спокойным, но звук вдруг стал чётче, словно он отвлёкся от — чем бы он там ни занимался — и заговорил прямо в микрофон. — Эт-то, — Гастер закусил кулак, сглотнул, и на том осталась слюна, — эт-то было ужасно. — Что ужасно? Гастер нервно помял шею — та отдалась возмущением. Холодные пальцы обожгли кожу. — Я упал, — ответил он тихо. — Споткнулся? — Нет, — в горле встал ком. Он не собирался говорить об этом. Он вообще… не собирался ни о чём говорить, — я… Он ничего не видел. Чувствовал и слышал — или думал, что чувствует и слышит, — но перед глазами было темно, и оставшиеся целыми мысли всполошились в страхе. — У м-меня закружилась гол-лова, — спешно продолжил он, — и… Я-я уп-пал. Перед в-всем… -всеми. Перед гостями. Другими учёными. Коллегами. Королём. Гастер ударил себя по лбу, упёрся в запястье. — Гаст? — И-и я н-ничего н-не видел, — последние струны в его голове начали обрываться, — и м-мне мне показалось, что… Неожиданно для себя он всхлипнул, и со стороны Гриллби послышались нервные шаги. — Ч-что эт-то… — Гастер закусил кулак, и в этот раз на руке остались следы от зубов. Гриллби не прерывал его. — Что эт-то т-ты. Он вдохнул сквозь руку. — А это был-л н-не ты. Это был Король, которого Гастер едва не сбил своим весом; это были пушистые ладони, укладывающие его голову на чей-то халат — наверное, Санса — и звонкий, но твёрдый голос Королевы, требующей врача. И ему было страшно. Одновременно всё равно — и страшно, потому что он был неизвестно где и не понимал, когда это закончится; он отдалённо слышал что-то про лекаря, и от этого струны внутри начинали судорожно вибрировать. В этом страхе разум нарисовал ему лицо, которое теперь перемешалось с образом из сна, где было окровавленным, хотя, конечно, у элементалей нет крови. — И сегодня мн-не присн-нилось, — Гастер ухватился за сон, попытался прикрепить струну обратно, и клавиша издала одинокую ноту, — что т-ты… Он сглотнул. — У… — Гастер закусил кулак, и в этот раз на руке остались следы от зубов. Гриллби не прерывал его. — умер. И я б-боялся… — Я жив, Гастер. Я здесь. Неожиданно для себя он всхлипнул, и со стороны Гриллби послышались нервные шаги. Гастер наконец выключил громкую связь и приложил телефон к уху — то есть там, где оно должно было располагаться. Его губы и щёки были солёные, и на экран тоже попали капли. — Гриллбз? Он был тем, кого Гастер видел даже в бреду. — Да? Больше никто не мог садиться рядом с ним на колени и хлопать по щекам, поправлять голову, сидеть в ногах, дожидаясь, пока он придёт в себя. — Ты… н-не обижен? Только Гриллби. Но не Санс. — Нет. И не Король. — П… прости меня. Темнота затвердела, упала камнем, дала под дых; разом сыграли все обеззвученные клавиши. Гриллби некоторое время молчал. Его шаги прекратились. — Всё в порядке, — ответил он спокойно. Ветер снова задул в микрофон, Гриллби тихонько затрещал. Послышался скрип и хлопок двери, и звуки затихли. Гастер наконец выключил громкую связь и приложил телефон к уху — то есть там, где оно должно было находиться. Его губы и щёки были солёные, и на экран тоже попали капли. — Мне приехать? Гастер вздрогнул, но от этого вопроса темнота в нём задвигалась ритмичней. — Н-нет, нет, — он попытался улыбнуться, но из-за размякшего горла у него с трудом это получилось, – нет. Как приедет? Пересечёт Водопадье? Нет, это невозможно; приплывёт с лодочником? А если река будет неспокойной? Гастер опустил взгляд на ладонь со следом от укуса. В его микроволновке лежала погружённая в молоко стеклянная крошка, а руки даже не были способны долго держать телефон; темнота внутри то утихала, то врезалась в грудину, а желудок сводило от голода. Как только он выключит телефон, то снова останется один. — М-может, — теперь уже никакие связи в голове не стопорили его, и он говорил без тормозов, — я... приеду? Гриллби сделал паузу — то ли удивлённую, то ли, наоборот, раздражённую — и Гастер почувствовал, как у него внутри всё затрещало. — Конечно, — но Гриллби ответил тёплым голосом, в котором вся радость была осторожно прикрыта лаской, — да, конечно, приезжай. Так отец узнаёт о желании сына приехать и делает всё возможное, чтобы тот не передумал, и так мать радуется, когда её вдруг решают навестить, и Гастер растёкся в улыбке, переходящей в уже не скрываемый плач. — Я, — вдруг продолжил он под воздействием этой солёной холодной волны, которая теперь захлестнула его с головой, — л-люблю тебя. — Я… тоже, — выдохнул Гриллби в трубку, — люблю тебя. Скоро он будет дома.