Открытия

      Марина просыпается ночью несколько раз от температуры, от блуждающих под веками теней и мутных образов, но тут же проваливается обратно, нащупав Женину руку и прижав её к груди. Утром это кажется инфантильным. Как в детстве она искала материнского тепла, как притворялась, что чувствует себя куда хуже, чем есть на самом деле, лишь бы та уделила побольше времени, так и теперь… Только с Женей в такие игры играть не нужно. Марина целует костяшки её пальцев, и Женя сжимает руку в ответ.       Она просыпалась вместе с Мариной, помогая попить, обтирая пот и меняя холодные компрессы.       — Ты как? — шепчет хрипло из-за спины и мягко давит на плечо, разворачивая Марину к себе. Снова прижимается губами ко лбу, пока Марина бормочет, что нормально. — Хорошо. Есть хочешь?       Марина качает головой. Не хочется абсолютно ничего, хотя желудок ноет. Затылок ещё болит — воспаление лимфоузлов чувствуется даже без прикосновений, и в горле болезненный жар. Надо бы попить… горячего… Кружка, оставленная с ночи на прикроватной тумбочке, пуста, и у Марины нет сил, чтобы приготовить кофе себе самой, нет сил, чтобы сходить в ванну. Она ненавидела болеть: к лихорадке, головной боли, кашлю и насморку всегда комплектом шло чувство вины за слабость и несамостоятельность, и если будучи сама по себе, она могла не беспокоиться, просто уснуть, то скабрезные шуточки бывших давили на больное, словно она оставалась должной. Всего лишь шутки…       Женя приносит поднос с посудой: воду, кашу, кофе, таблетки… Марина садится, опираясь о спинку кровати, примиряясь с мыслью, что запихнуть пару ложек все же придëтся, а вот в кружке совсем не кофе. Грех жаловаться, но…       — Это чай?       — Чай-чай, — кивает Женя почти снисходительно, садясь рядом. — Чёрный, с мёдом, имбирём и шалфеем.       — А где кофе? — Марина не спрашивает, откуда у неё дома взялся шалфей и имбирь, но кофе? Кофе с утра — это святое!       — На месте. От него пользы — ноль, к тому же ты больше суток не ела, не хватало ещё и желудок посадить.       Марина показательно съедает ложку каши и смотрит на Женю исподлобья. А руки дрожат… У Марины внутри что-то крошится, сыпется и уносится безудержным потоком. Она шмыгает носом, смаргивает это странное; каша стоит комом в горле, и Марина берëт кружку в руки. Пахнет странно, но приятно и… правда вкусно. По горлу растекается благодатное тепло, принося облегчение.       — Спасибо, коть, — шепчет Марина, и Женя светлеет, улыбаясь. Как будто не спала полночи, не изводила себя беспокойством; Женя была такой на работе: всегда собранная, всегда улыбающаяся, и Марина не сразу поняла, что всё это — искреннее. И ещё позже — что все улыбки предназначались ей…       В груди становится тесно от тепла.