Открытия

      Марина ненавидит болеть, потому что тогда можно просто прописаться в ванной, пока сделаешь все процедуры. Промыть нос, прополоскать горло, почистить зубы, умыться… Она откидывает волосы со лба и вглядывается в зеркало, почувствовав припухлости под подушечками пальцев. Ну вот, ещё и это…       Не то чтобы у Марины была проблемная кожа, высыпало понемногу, но и на лице, и на плечах стандартно раз в месяц на пару дней; по анализам чисто, диету она соблюдает — для ЖКТ лучше не придумаешь с её-то работой, и потому коллеги разводили руками. Как-то ей посоветовали родить, и если в первый раз она просто выгнула брови, то во второй ответила, что ребёнок уже есть, чтобы посмотреть на лицо горе-специалиста. Это было забавно, а теперь… Марина усмехается, обрабатывая лоб. Теперь даже случайно не получится.       Она не замечает, как Женя заходит в ванную, пока та не вздыхает, улыбаясь.       — Что?       Голос звучит глухо: промывай, не промывай, а всё равно как будто без толку… К третьему дню от температуры удалось совсем избавиться, зато насморк и больное горло расцвели по полной, хорошо ещё, что без кашля. Но Марина сипела, хрипела и гнусавила и, кажется, уже на семьдесят процентов состояла не из воды, а из чая и мёда.       — Ты красивая.       Женя, как всегда, удивительно вовремя. Только она может любоваться кем-то во время болезни, усталости и прочих непригодных состояний для «выхода в свет». Марина из-за внешности не комплексует давно — слишком накладно, но всё равно не перестаёт удивляться Жениным порывам, всё равно — до глупой улыбки приятно.       — Ты первая, кто говорит мне об этом в такое время.       — В какое?       Марина смотрит на Женю через зеркало: та посмеивается про себя, задорные искорки лучатся в глазах.       — Сейчас лето начнётся, у меня ещё волосы выгорят и веснушки появятся, — усмехается Марина, предчувствуя Женин восторг, и она и правда смотрит восхищённо, выдыхая, видимо, уже представив себе эту картину.       Она так искренна в своих эмоциях — можно было бы сказать, что ещё по-детски наивных, но Марина знает: это с ней останется до глубокой старости. Марина хотела бы это увидеть, хотя с трудом представляет, как возраст отпечатается на Женином округлом лице с пухлыми щеками, как пролягут мимические морщинки, если она всегда улыбается, как потяжелеет и без того не по годам серьëзный взгляд… А самой Марине, наверное, через пять лет придëтся подкрашивать корни от ранней седины: что мама, что бабушка потеряли цвет ещё до сорока. Женя будет смотреть с любопытством и настороженностью. Она сама ни иногда проявляющееся акне или что-то вроде, ни синяки под глазами она не прячет под тональником, не боясь наткнуться на вопросительные взгляды или советы… Но Марине никогда ничего не говорила.       — Люблю тебя, коть.