Случай на Патриарших

В белом хитоне и красной тоге, в тихом величии своего прихода, поздним вечером второго числа весеннего месяца сивана в крытую колоннаду, окруженную скульптурами матери с младенцем и колхозницы с колосьями, высотного дома на Площади Восстания вышел сын Божий, Иисус Христос, именуемый Иешуа Га-ноцри. Взор Его являл собой спокойствие и весь Его образ был безмятежен. Неподалеку от колоннады, где Он стоял, располагалось окно детской спаленки, озаренной мягким светом лампады. В кровати сидела маленькая голубоглазая девочка, крепко прижимая к себе плюшевого мишку. С открытым ртом она смотрела на свою маму — Наталью Дормедонтовну Абрикосову, молодую женщину лет двадцати трех. Ласковый голос матери звучал словно мелодия нежности и заботы.

Шли ребята мимо зданья, Что на площади Восстанья. Вдруг глядят — стоит Степан, Их любимый великан!.. — Получил я пост почетный! — И теперь на мостовой, Там, где дом стоит высотный, Есть высотный постовой!

Малышка широко зевнула, ее глаза, сияющие от усталости, начали медленно закрываться. Наталья улыбнулась, закрыла книжку и нежно поцеловав дочку в лобик, задула лампадку. Как только дверь детской закрылась, девочка вскочила с кровати и подбежала к окну, маленькими ножками забираясь на подоконник. — Дядя Степа, это ты? — обратилась девочка к загадочному мужчине, излучавшему яркое серебряное свечение. — Да, дитя мое, — откуда-то с неба она услышала голос, чистый, как звук горна. — Спи спокойно, я оберегаю твой сон. Девочка мгновенно вернулась в теплую постель, и через несколько минут погрузилась в мир сновидений. Иисус же обратил взор на свет в окне, находящемся под окном детской, на этаж ниже. Там, у камина, на небольшом диване, Он различил печальную ссутулившуюся фигуру женщины, обвившую тонкими руками рукопись своего любовника. Слезы текли по ее лицу, оставляя мокрые следы на мраморной глади ее впалых щек. — Гавриил, — тихо позвал Христос и в то же мгновенье рядом с ним возникла белоснежная фигура с божественной красоты крыльями. — Чем могу быть полезен? — осматривая скульптуру матери с младенцем, спросил Архангел Гавриил. — Видишь ту женщину? — Иисус указал на светящееся окно на пятом этаже. — Она бесплодна. Избавь ее от этого мучения и дай хоть ненадолго познать счастье материнства, коего она жаждет. — Но ведь она несет грех, — заметил Гавриил, внимательно наблюдая за женщиной, чья фигура почти растворилась во тьме комнаты. Внезапно из глубины квартиры засиял таинственный свет — женщина наносила крем. — А в скором времени предстанет королевой бала Сатаны. — Верно, — ровным тоном подтвердил Божий сын. — Но посмотри сколько в ней любви и на что она готова ради нее. Гавриил продолжал: — Она родит дочь, которая будет ее радостью лишь на короткий срок, а затем отойдет на небеса, даруя миру… — на этих словах он замолчал и удивленно посмотрел на Иисуса. — Ее внучка будет женой Сатаны и матерью Антихриста! — Ты прав, Гавриил, — продолжая смотреть на улицы засыпающего города, ответил Бог. — Даруй Маргарите Николаевне дочь, и нареки назвать внучку ее Елизаветой по подобию праведной Елисаветы, матери Иоанна Крестителя. — Елизавета — клянущаяся Богу, — прошептал Гавриил. — Да будет воля Твоя, Господи. Могу ли я узнать почему? — Каждый заслуживает прощения, если искренне раскаивается, — изрек Бог после недолгого молчания. — Вы говорите о том, о ком я думаю? — не сводя глаз с собеседника спросил Гавриил. Иисус перевел ясный взгляд на архангела. Тот недоуменно поднял брови, но ничего не сказал. — Любовь, Гавриил. Настоящая, верная и вечная. Такая любовь своим ярким светом может озарить даже кромешную тьму, — Иисус в последний раз устремил взор в окно детской, где сладким сном забылась маленькая девочка. Несмотря на темноту в комнате, ее лицо было озарено мягким светом. Гавриил проследил за взглядом своего Создателя. Взмахнув крыльями, Архангел уже был готов исчезнуть, как услышал: — И Гавриил, сделай так, чтобы никто ничего не узнал. Архангел коротко кивнул, и через несколько секунд крытая колоннада опустела, оставив лишь тихий шепот ветра и вечернюю тишину.

***

После сумасшествия вчерашнего дня, я как человек и без того склонный к саморефлексии, окончательно погрузилась в себя. Раз за разом я воспроизводила все произошедшее со мной за последние недели и пыталась найти хоть малейшую зацепку, хоть одно доказательство того, что я не лишилась рассудка. Я понимала, что для этого мне нужно думать рационально и держать свои эмоции под контролем. Чтобы не упустить ни детали, я взяла чистый лист и ручку и начала вырисовывать схему: 1. Встреча на Патриарших во время выгула Кнопки. Воланд знает все про меня и отдает рукопись Мастера и Маргариты и пальто. 2. Публикация рукописи и закрытие издательства. 3. Мой запой. 4. Работа в ночном клубе и стычка с Литовским. 5. Воланд говорит, что я — будущая мать антихриста, приходит понимание, что он — Сатана. 6. Первая галлюцинация — я каким-то образом оказываюсь дома, а не в клубе. 7. Вторая галлюцинация — я купаюсь в «раю», меня просят сделать выбор и я его делаю. 8. Психдиспансер, где доктор Буянов уверяет меня в том, что я морфинистка. Доказательство — я насквозь промокшая от купания в Патриаршем пруду. Следовательно, седьмой и восьмой пункты взаимно исключают друг друга. 9. Не могу попасть домой, иду за помощью к Абрикосовой. Ошибочно набираю номер редакции, со мной говорит Алекс. 10. Редакция просто была закрыта на ремонт. Опубликовали не Мастер и Маргарита, а Понтий Пилат. Вычеркнула десятый и второй пункты. 11. Появление Коровьева. Воланд оказывается профессором — историком, а не дьяволом. 12. Квартира открыта. Объединяю одиннадцатый и пятый пункты, а также девятый и двенадцатый. 13. Рукописи, пальто и Кнопки нет. Отлично, первый и тринадцатый пункты. Таким образом, если я действительно злоупотребляла морфином, то вероятнее всего делала это во время моего запоя, который был в пункте третьем. Если это правда, то никакой работы в клубе (пункт четвертый) и повторной встречи с Воландом (пункт пятый) не было. Тут мой взгляд уцепился за мелочь — стычку с Литовским. Воланд появился как раз в тот момент, когда ситуация накалилась, а значит есть шанс, что Литовский помнит столь странного джентельмена. Более того, мой статус наркоманки можно косвенно опровергнуть отсутствием следов инъекций и неизменным количеством денежных средств в моем кошельке. Другой интересной деталью было то, что квартира была заперта до моего визита в редакцию и встречи с Коровьевым, а затем загадочным образом оказалась открытой. К тому же, все улики, указывающие на то, что Воланд — это именно Сатана, пропали. В таком случае, можно предположить, что Коровьев просто отвлекал меня и блефовал, а я — дурочка, повелась. Хотя у меня не было прямых доказательств того, что кто-то был в моей квартире, это казалось вполне логичным предположением. «Либо я еще до первого пункта употребила наркотики, и сейчас где-то валяюсь в трансе, а это всё просто фантазии моего подсознания», — от этой мысли я истерически захохотала. Мне уже начинало нравиться это безумие. Настроение мое резко улучшилось, и повеселевшая я вновь обратилась к внушительной схеме. Последняя фигура на этой метафорической шахматной доске — Абрикосова. Мое сердце пропустило удар. Вчера я поступила не очень уж красиво, сбежав с ужина. Липкое чувство стыда накрыло меня с головой. Наталья Дормедонтовна всегда была так добра ко мне. Идея пришла ко мне в голову, и я еле удержалась от того, чтобы хлопнуть в ладоши. Я зашла на кухню с решимостью испечь свой фирменный фруктовый пирог, как вдруг громко чихнула. А потом еще раз. И еще раз. Принюхавшись, я поняла, что здесь побывал кот. — Ну конечно же! — обрадовалась я настолько, что начала говорить вслух, — в то время, когда Коровьев отвлекал меня, его верный спутник Бегемот был здесь. Полна вдохновения, я принялась за приготовление пирога и уже через сорок минут я трезвонила в квартиру Абрикосовой. В моих руках пирог, окутывающий воздух свежим ароматом спелых фруктов и, конечно же, спелых абрикосов. Наконец, дверь распахнулась, и передо мной предстала Наталья Дормедонтовна, как всегда одетая с иголочки. Она встретила меня скептичным взглядом и я неловко улыбнулась. Еще несколько секунд она буравила меня глазами, от тут до нее дошел восхитительный аромат заставивший её лицо озариться довольной улыбкой, которую она поспешила скрыть, пробурчав короткое «входи». В тишине кухни звучал только стук часов, в то время как хозяйка квартиры разливала горячий кофе по чашкам, ее движения были мягкими и грациозными. — Извините меня, Наталья Дормедонтовна, — я сделала глоток кофе, пытаясь заглушить свою неловкость, — вчерашний день был для меня трудным. Однако я не должна была выплескивать это на вас. — Не волнуйся, дорогая, — ответила Абрикосова, ее голос звучал тепло и утешительно. — Я тоже была не права, когда полезла не в свое дело. Ты уж прости старушку. Совсем мне не хватает общения в последнее время — подружки все умерли, а дочка в Штатах живет и звонит раз в месяц от силы, — грустно продолжала женщина. — У внука моего послезавтра день рождения, а я никак не могу разобраться с этим, как его, фэн-шуем. — Вай-фаем? — улыбнулась я и Дормедонтовна кивнула. Ее глаза светились любовью и искренностью, когда она рассказывала о своем внуке, что я не могла не улыбаться. Женщина ушла в другую комнату, чтобы показать мне фотографии малыша. И поверьте мне на слово, дорогой читатель, сидя на этой маленькой уютной кухоньке, я впервые за долгое время поняла, что сделала что-то правильно.

***

Подходя к офису, я вспомнила, что обычно начинала день с сигареты перед длинным рабочим днем, но сейчас у меня не возникло такого желания. День становился лучше и лучше с каждой его секундой. У моего рабочего места, среди стеклянных коридоров и оживленного офиса, меня ждал Алекс. — Прекрасно выглядишь, — улыбнулся он, открывая стеклянную дверь передо мной. — Спасибо, Алекс, — ответила я, улыбаясь в ответ, — ты тоже выглядишь потрясающе, как и всегда, впрочем. Алекс поклонился с театральной изысканностью, вызывая у меня смешок. — Не хочется, конечно, портить тебе настроение какой-то там работой, но вот рукописи, присланные молодыми писателями за прошедшую неделю, — он протянул мне кипу бумаг. — Хорошо, я изучу. А что насчет рукописи профессора, которую должен был прислать Коровьев? — поинтересовалась я. — Он ничего не присылал, — пожал плечами мой секретарь. — Слушай, а ты не знаешь такого критика Литовского? — перевела тему. Если Коровьев не прислал книгу, то есть вероятность, что ее нет и в помине, а значит он приходил сюда лишь с целью меня отвлечь, а значит Воланд — Сатана, а значит я — не сумасшедшая. Что и требовалось доказать. Я едва ли не вприпрыжку подошла к своему рабочему столу. — Да вроде желтушные статьи для разных журналов пишет. А что? — нахмурился Алекс. — Найди мне, пожалуйста, его контакты. И заодно телефон Коровьева, — утренние размышления не прошли даром и навели меня на нужную тропу, чему я была несказанно рада. Должно быть, мой коварный план отразился на моем лице. — Ты что-то задумала, лисица, — хитро улыбнулся Алекс, — и мне это нравится. Он уже выходил из кабинета, когда я вспомнила. — А! Алекс, будь другом. Пожалуйста, найди квалифицированного специалиста связи и направь его в квартиру моей соседки. Нужно установить роутер. Счет пусть мне выставят. — Так точно, босс, — с этими словами Алекс исчез в коридоре. Я уже третий час отвечала на письма и изучала присланные в редакцию рукописи, все глубже погружаясь в мир слов и историй. Глаза устали от напряженного чтения и я решила отвлечься. Закрыла глаза и прислушивалась к тихому шуршанию бумаг и методичному стуку клавиш клавиатуры. С этим звуком билось сердце моего ребенка — моей редакции. И даже если это плод моего больного воображения, я была готова отдать все, лишь бы снова его услышать. Взгляд скользнул по занятым своими делами сотрудникам, каждый из них поглощенный своими задачами, на окружающее пространство, наполненное атмосферой творчества. В моей памяти оживились образы крохотного офиса, состоящего всего из трех комнат, и времена, когда мы издавали детские раскраски в тиражах, не превышавших сотни экземпляров. Вчера, когда я поделилась с Натальей Дормедонтовной мыслью, что работа — моя главная подруга, любовница, сестра вместе взятые — я не врала. Однако, не буду обманывать ни себя, ни вас, уважаемый читатель, если не признаюсь, что иногда мне бывает одиноко. И страшно. Пробуждался страх того, что это состояние будет сопровождать меня всегда. Что я не заслуживаю любви, что со мной что-то не так. Я часто задавалась вопросом, стоило ли мне скрываться за маской предприимчивой бизнесвумен, ведь прячась за такой броней внутри меня всегда жил страх открыться перед тем, кто мог бы мне понравиться. Все это привело к тому, что я, возможно, потеряла способность влюбляться… Эта мысль приносила одновременно, и отчаяние, и спокойствие. Вспоминая свою бабушку, я понимала, что несмотря на то, что она всю жизнь была одна и не имела мужчины рядом, в её сердце горела непреодолимая любовь к моему дедушке. И именно любовь делала её сильной. Из минутной меланхолии меня вывел звук раздавшихся шагов и через мгновение в мой офис вошел Алекс. — Лиз, к тебе пришел профессор Воланд и ожидает в переговорной. Из легких вышибло воздух. Ну разумеется, он не мог позволить мне встретиться с Литовским. — Вот же черт, — от отчаяния хотелось плакать. Схватившись за подлокотники кресла, словно за последнюю опору перед бурей, я сжала их так крепко, что побелели костяшки моих пальцев. Прикрыв глаза, я почувствовала, как воздух тонет в горле и начинается удушье. Проигнорировав обеспокоенный взгляд Алекса, словно в тумане, подняла себя и на непослушных ногах стала шатко пробираться по пустынным коридорам офиса. Почти дойдя до переговорной, свернула на кухню, где, к счастью, никого не оказалось. Дрожащими руками налила себе воды, разливая половину на пол. Меня снова вернули во вчерашнее состояние, когда кажется, что даже собственное тело выходит из-под контроля и хочется лезть на стенку и рвать на себе волосы. В ушах звенело, а лампочка на кухне мигала, сводя меня с ума. Опершись об столешницу, зажмурилась, и передо мной возник образ Воланда. Перевела дух и потрясла головой, отгоняя наваждение. Тем не менее, это наваждение станет реальностью в считанные секунды. Мой взор заметался по углам крошечной кухни, в поисках хоть какого-то спасительного решения. Внезапно он зацепился за блестящий, острый предмет. Этот предмет манил меня, как магнитом. Схватив рукоять ножа, я не смогла отпустить его, и мою руку пронзила жгучая боль. Зажав рукой рот, я едва сдержала истерический крик. В то мгновение я не знала, возникла ли эта мысль в моем разуме сама или же была внушена мне чужими силами, но факт оставался фактом. И от этого осознания меня охватила волна тошноты, которая вырвалась прямо в раковину. Я собиралась убить дьявола.